Утро

Солнечный свет просачивается сквозь затемненные окна пентхауса, и Ги-Хун медленно приходит в себя. Простыни из египетского хлопка мягко обнимают кожу — такая роскошь всё ещё кажется чужой, даже спустя месяцы. С кухни доносится знакомый перезвон посуды и тихое шипение кофеварки. Ин-Хо всегда встаёт раньше. Ги-Хун не торопится открывать глаза. В эти утренние моменты, балансируя между сном и явью, он часто задается вопросом: как они дошли до этого? Как человек, который хладнокровно застрелил Чон Бэ прямо перед ним, стал тем, с кем он теперь делит постель? Возможно, всё началось в ту ночь год назад, когда Ин-Хо появился в его квартире. Или раньше — во время игр, когда они, несмотря на ложь Ин-Хо, действительно узнали друг друга. Ги-Хун помнит, как ненавидел себя за то, что даже после раскрытия правды не мог забыть те моменты искренности между ними. Теперь он знает — они были настоящими. Как настоящей была и боль предательства. Когда он впервые впустил Ин-Хо в свою постель, в кармане его брюк лежал нож. Он думал, это будет просто — подобраться ближе, выждать момент, отомстить за всё. За Сан У, за Чон Бэ, за сотни других жизней. Ин-Хо, конечно же, знал об этих планах — Ги-Хун видел это в его глазах, в том, как спокойно он подставлял шею под поцелуи, как намеренно засыпал первым. Это было оскорбительно — такая уверенность в том, что Ги-Хун не сможет довести дело до конца. А потом что-то изменилось. Может быть, это случилось в то утро, когда Ги-Хун проснулся от кошмара, а Ин-Хо, не говоря ни слова, просто обнимал его, пока дрожь не прошла. Или в тот вечер, когда Ин-Хо впервые позволил себе заплакать, рассказывая о смерти жены. Нож всё ещё лежал в кармане куртки, но теперь каждый раз, когда Ги-Хун прикасался к нему, металл казался всё более холодным и чужим. В какой-то момент он просто выбросил нож в реку Хан. Ин-Хо никак это не прокомментировал, только в ту ночь его поцелуи были особенно нежными, почти благодарными. Тогда и началось то, что Ги-Хун упорно отказывался называть любовью; то, что он никогда не смог бы объяснить другим, не осудив самого себя. На прикроватной тумбочке лежит телефон, и Ги-Хун знает — стоит взять его в руки, и там наверняка найдутся новости о таинственных исчезновениях людей. Ин-Хо никогда не говорит об этом прямо, но Ги-Хун видит следы его работы повсюду: в случайных заголовках газет, в сводках новостей, в тёмных кругах под глазами любовника после особенно тяжёлых дней. На кухне что-то звякает, и Ги-Хун слышит приглушенное ругательство. Эта маленькая демонстрация несовершенства вызывает у него улыбку. Ин-Хо, всегда такой собранный и контролирующий, позволяет себе быть настоящим только наедине с ним. Странно, но их отношения оказались на удивление... здоровыми. Без игр во власть, без манипуляций. Словно все маски были сброшены вместе с той, что носил Ведущий. Ин-Хо по-прежнему руководит играми — это часть его жизни, от которой он не откажется, и Ги-Хун научился жить с этим знанием, хотя оно всё ещё жжёт изнутри. Каждый раз, когда Ин-Хо задерживается допоздна "на работе", Ги-Хун старается не думать о том, что происходит в эти часы где-то на острове. Но дома Ин-Хо просто человек, который готовит слишком сложные завтраки и ворчит, когда Ги-Хун оставляет мокрые полотенца на кровати. Который целует так, словно пытается загладить все грехи мира, и обнимает по ночам так крепко, будто боится, что Ги-Хун исчезнет, стоит ему ослабить хватку. Запах свежего кофе становится сильнее. Ги-Хун знает, что скоро Ин-Хо принесет ему чашку — маленький ритуал, который появился сам собой. Они никогда не говорили об этом, как и о многих других вещах. Может быть, стоило бы попытаться убедить Ин-Хо прекратить всё это. Но Ги-Хун знает, что это бессмысленно. Как бессмысленно было пытаться изменить систему изнутри. Ги-Хун больше не пытается спасти мир — по крайней мере, не так активно. Теперь он спасает людей по-другому: иногда деньги анонимно появляются на счетах тех, кто в отчаянии мог бы согласиться на участие в играх. Ин-Хо делает вид, что не замечает этого, как Ги-Хун делает вид, что не замечает, когда Ин-Хо изредка "случайно" отклоняет некоторые заявки на участие в играх. Ги-Хун чувствует, как матрас прогибается — Ин-Хо садится на край кровати. Аромат кофе становится ближе, смешиваясь с легким запахом дорогого одеколона. — Я знаю, что ты не спишь, — в голосе Ин-Хо слышится мягкая насмешка. Ги-Хун наконец открывает глаза. Ин-Хо сидит рядом, одетый в простую белую рубашку, с чуть влажными после душа волосами. В руках у него две чашки кофе. Такой домашний и почти обычный, если не знать, кто он на самом деле. Но может быть, думает Ги-Хун, принимая чашку из его рук, в этом и суть. Они оба знают, кто они такие — со всеми их шрамами, ошибками и темными сторонами. И всё равно выбирают быть здесь, вместе. — О чём задумался? — спрашивает Ин-Хо, и его пальцы невесомо касаются колена Ги-Хуна поверх одеяла. — О том, что жизнь странная штука, — отвечает Ги-Хун, делая глоток идеально сваренного кофе. Ин-Хо понимающе хмыкает. Он не спрашивает больше — ещё одна негласная договоренность между ними. Некоторые мысли лучше оставлять при себе. За окном Сеул начинает новый день. Где-то там продолжаются игры, люди борются за жизнь и умирают ради кругленькой суммы. Но здесь, в этой квартире, в это утро, есть только тишина, запах кофе и они двое.