Погребённый Каралл

…Мы с братом тогда долго сидели у костра, разведённого прямо на том стеклянном берегу. Пламя отражалось в обломках, похожих на осколки застывшего моря, и плясало на страницах найденной книги. Мы перебирали лист за листом, просушивая их у огня, пока чернила не начинали проступать чётче. Брат кутался в плащ и говорил, что такие вещи просто так в море не плавают. Я же думал о другом. О том, что в этих записях — чья-то жизнь. Чьи-то страхи. Чьи-то мысли, которые автор доверил бумаге, не зная, прочитает ли их хоть кто-то. И желал ди быть прочитанным? Особенно тяжело было разбирать те места, где Соя пытался что-то расшифровать. Страницы пестрели пометками на полях, слова были перечёркнуты, исправлены, а иногда вместо букв стояли просто вопросительные знаки, выведенные дрожащей рукой. Казалось, он бился над какой-то загадкой, как мотылек бьется о масленную лампу, стоемчсь к свету. Но самое интересное мы нашли в строкаэ уцелевших листов, когда описание дней начали переплитаться с размышлениями, а то и целыми монологами капитана. Там, где записи обрывались, начинались размышления о сиренах. Вы знаете, откуда они взялись, эти морские твари? Я много плавал и много слышал. И если собрать все легенды воедино, вырисовывается страшная картина. Северные народы, те, кого на юге презрительно называли «варягами» или «язычниками», а в просвещённой Европе величали норманнами, верили, что сирены — это не проклятые девы и не духи утопленниц. Они говорили, что в северных морях, среди льдов и чёрных скал живут существа.. Их называли «морскими людьми» или «детьми Ран» . Ирония? Я знаком с именами и японкого и китайского происхождения, сам ураженец страны самураев. Как же давно..я ничего не помню о том. Что значит имя Ран? Спрошу у Риндо . А эти существа не пели, чтобы соблазнить. Они пели, чтобы напомнить. Напомнить каждому моряку о том, что он когда-то потерял, о том, что ему никогда не обрести вновь. И моряки сами шли к ним, потому что в этом пении слышали не обещание прелюбодейства, а утешение в вечной разлуке с домом. Но наш капитан, кажется, докопался до другого. Или, может, местные, восточные моряки рассказали ему то, о чём молчат северные саги. Но об этом чуть позже. А пока — сама запись. Та, где Соя Кавата впервые остался наедине со своими подозрениями. — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — Дневник Сои Кавата, каюта капитана, поздний вечер. Свеча оплывает, фитиль потрескивает, и тени пляшут на стенах, как те твари, что кружат вокруг корабля по ночам. Команда спит. Или делает вид, что спит. После исчезновения тех двоих каждый вслушивается в тишину, будто она может укусить. Я сижу и перебираю в голове события этого дня. День был долгий. Жаркий. Риндо драил палубу. С утра до вечера. Солнце стояло в зените, пот заливал глаза даже мне, хотя я большую часть времени провёл в тени на мостике. А он драил. Ведро за ведром, швабра за шваброй. Я специально подошёл к нему ближе к закату, когда работа была почти закончена. Просто… посмотреть. И тут первое. Он не вспотел. Совсем. Ни капли пота на лбу, на висках. Кожа прохладная, будто он только что вышел из тени, а не ошпаривал её под палящим солнцем весь день. Я невольно коснулся его плеча, когда проходил мимо, делая вид, что поправляю снасть. Сухой. Прохладный. Как морская галька в тени утёса. Люди так не могут. Даже самые выносливые. Даже те, кого с детства приучили к труду. Это неправильно. Это неестественно. И второе. Запах. Он появился не сразу. Или я просто не придавал значения раньше, списывая на морскую соль, на смолу, на трюмную сырость. Но сегодня, когда я стоял рядом с ним на палубе, ветер дунул с кормы, и меня словно ударило по лицу. Я узнал этот запах. Не сразу, но узнал. В моей юности, когда я был совсем зелёным и глупым, меня занесло на восточные острова. Мы тогда взяли груз пряностей, но настоящим товаром там были не они. Там курили дурман-траву, жевали листья, от которых время текло иначе, и жгли смолы, от которых мир вокруг становился мягким и податливым. Богатые купцы платили бешеные деньги за возможность забыться. И запах тот… Я помню его до сих пор. Сладковатый, чуть приторный, с горькой ноткой, от которой щиплет в носу. Он въедается в одежду, в волосы, в кожу и не выветривается днями. Риндо пахнет именно так. Не травой, нет. Чем-то более древним. Чем-то, дорогим, тяжелым, но приятным. Не тем, от которого потом ноят легкие, а тем приятным, который хочется вздыхать. Я не знаю, что это. Может, его натирали этим в детстве, если он раб? Может, хозяева заставляли его принимать это зелье, чтобы он был смирным? Но зачем тогда запах такой стойкий? И почему он не выветривается даже после целого дня под солнцем и солёным ветром? И третье. Самое, пожалуй, тревожное. Дежурства. Я поднял старые записи, те, что вёл с первого дня, и сверился с вахтенным журналом. Ироши вёл учёт, спасибо его педантичности. Каждую ночь, когда раздавалось это проклятое пение, я отмечал, кто был на палубе. Я искал закономерность. И нашёл. Риндо ни разу не дежурил в эти ночи. Ни разу. Первого раза он не застал, но знал о том кто пропал. Ладно, может расплетал кто из команды. Второй раз, когда пели, но никто не пострадал? Риндо драил камбуз по приказу боцмана. Третий раз? Чинил сети в трюме. Каждый раз — внизу. Каждый раз — подальше от звука. Сегодня я специально поставил его в ночную смену. Сказал, что так надо. Он улыбнулся своей обычной ленивой улыбкой, кивнул и пошёл на палубу. Но я видел его глаза. В них мелькнуло что-то, чего я раньше не замечал. Беспокойство? Страх? Или… предвкушение? Я сейчас сижу здесь и жду. Жду, когда начнётся пение. И когда оно начнётся, я выйду на палубу. Я хочу увидеть его лицо в тот момент, когда бархатный голос поплывёт над водой. Хочу понять, боится ли он. И если боится, то чего именно — того, что поддастся, или того, что не поддастся? (На полях карандашом, другим почерком, приписка: «Я знаю, я проверю, я взял его с собой на корабль , потому что оставлять его без присмотра не смог. Что-то подсказывало, он нужен здесь. Потому что…» Дальше несколько слов зачёркнуто так сильно, что перо порвало бумагу.) — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — А знаете, что ещё мы нашли в той бутылке, помимо дневника? Мы нашли иглу. Аквамариновую иглу. Сантиметров восемь длиной, тонкую, острую, почти прозрачную. Она была завёрнута в промасленную тряпицу и лежала на самом дне, придавленная страницами. Такие камни я видел только раз в жизни, у одного ювелира в столице. Он сказал, что это чистый аквамарин, редчайшей воды, и что стоить такая игла будет как небольшой корабль. Зачем капитану пиратского судна аквамариновая игла? А затем, что в тех же старых северных сагах, что рассказывали варвары, было одно предание. Предание о том, что морской народ, боятся не стали и не огня. Они боятся "неба". Точнее — его отражения. Чистый, прозрачный камень цвета небесной воды, если его долго полировать и заострить, становится для них смертельным ядом. Они не могут коснуться его, не могут находиться рядом. Говорят, древние мореплаватели, уходя в опасные воды, брали с собой амулеты из аквамарина. Но Соя Кавата пошёл дальше. Он сделал не амулет. Он сделал оружие. Иглу. Всего одну, на восемь сантиметров. Потому что у него не было больше камня. Или потому что он боялся, что больше ему и не понадобится. Вопрос только в одном: для кого он её точил? Для сирен, что поют по ночам? Или для того, кто никогда не потеет, пахнет дурманом и боится выходить на палубу, когда звучит эта песня? Ответа в дневнике нет. Страницы, что шли после, были слишком сильно повреждены водой. Может мы сможем разобрать их дома, раскреив и высушив записи. Ну а пока, разобранная напи послежняя запись обрывается, на словах « Проверим.»