Миллениум

      Прислонившись спиной к высокому фонарю, запрокинув голову и зажав пальцами сигарету, Гакт наблюдает, как в звёздном небе два самолёта высекают параллельные линии.       Он следит за ними уже несколько минут. Гакту хочется увидеть, как эти самолёты растворятся — словно сделанные из бумаги и брошенные в гигантскую чёрную лужу. Ради этого он готов даже не обращать внимания на холод, который уже потихоньку пробирается под его одежду. Зима в этом году непривычная. Лондон кажется промёрзшим до самого основания; его улицы покрыты снегом и погружены в вечную темноту, мрачные, неприветливые и пустые. Новый год на носу, но праздновать никто не хочет, все сидят по домам, боятся как вампиров, так и ещё непонятно чего. И всё равно туманный Альбион завораживает Гакта. Даже спустя несколько десятилетий после того, как он увидел его впервые.       Самолёты исчезают медленно. Сначала лишь края белых железных птиц становятся нечёткими, размытыми, а потом и сами они превращаются в неразличимые белые кляксы в его расширенных зрачках, оставляя чёткими лишь отражения двух Лун. Гакт, сморгнув этот отпечаток, слегка морщится. Да кого он обманывает. Он торчит здесь не столько из-за самолётов, сколько из-за того, что ему просто не хочется идти дальше.       Снежинки оседают на его длинных ресницах, на пушистом воротнике куртки, запутываются в тёмно-красных волосах. На квадратном подбородке и клыках — почти застывшая, противная кровь. Она остывает так быстро, и Гакту не хочется даже слизывать её, хотя он всё ещё чувствует голод. Девушке в белой шубке, что осталась лежать в переулке за его спиной, ужасно не повезло сегодня ночью. И Клаха наверняка опять будет ругать его за это. Впрочем, им обоим обычно есть за что поругать друг друга, и это совсем не обидно. В очередной раз затянувшись горьким дымом, Гакт осторожно вытаскивает из кармана куртки желтоватый лист бумаги, исписанный чётким красивым почерком. Переминает его пальцами и, закрыв глаза, шёпотом повторяет про себя текст.              Мой дорогой Гакт.       Сегодня мне снилось, что я стою в самом центре Солнца, и оно безжалостно сжигает мою кожу, мои внутренности. Я чувствовал, как распадаются в пепел мои кости. Как мои зубы плавятся и сцепляются намертво, а ногти отваливаются от пальцев, будто ненастоящие. И вокруг меня падает серый пепельный снег. Этот сон снился мне и раньше. Много, много раз. Но никогда он не был таким страшным, как сейчас. В канун нового тысячелетия он кажется мне дурным знаком.       Ты знаешь, где меня искать. А я надеюсь, что до твоего прихода избавлюсь от плохих предчувствий. Я должен найти бумажную лодку, чтобы знать, что смогу улететь в ней на Луну вместе с тобой. Только так мне будет спокойно. Ты наверняка опять станешь смеяться надо мной, когда проснёшься и прочитаешь это письмо. Но поверь, для меня этот поиск очень важен. И для тебя, кстати, тоже.       P.S. Я буду ждать тебя.       Всегда твой, Клаха.              Гакт невольно посмеивается, улыбается, обнажая концы острых, как бритвы, белых клыков. Это так похоже на его создателя и любовника — даже простые записки, объяснения своего отсутствия дома, чтобы Гакт не забеспокоился, Клаха пишет, как в любовных романах, красиво, метафорично, смакуя каждый оборот. Гакт каждый раз представляет себе, сколько черновиков он рвёт, прежде чем письмо становится таким, как он хочет. Это и смешно, и грустно одновременно, потому что Гакту решительно непонятно, зачем так заморачиваться.       «Клаха, Клаха… Даже новое тысячелетие тебя не изменит».       Тоненькая кровавая нить в груди недовольно дёргается, тянется, призывая его всё же сдвинуться с места. Она снова зовёт Гакта в тот собор на площади в паре улиц отсюда. Огромный и белый, похожий на снежный замок, яркое пятно в самом сердце чёрного города. Гакт терпеть не может эти храмы. Его воротит даже от тех церквей, где на крестах распяты летучие мыши, а витражи делают свет синим или багровым. Гакт в них всем телом ощущает — некие высшие силы очень не хотят, чтобы он там находился. На плечи словно опускается тяжёлый груз, горло перехватывает спазм, а в голове начинает звенеть. Можно в это не верить, но не чувствовать — никак.       А вот Клаху к таким местам тянет как магнитом. Молящийся вампир — крайне странное зрелище, но Клаха странный сам по себе, это ещё не самая глупая из всех его причуд.       Гакт выбрасывает начавший гореть фильтр, прячет руки в карманах, отлепляется от фонаря и медленно идёт по улице. Высокие каблуки мягко впечатываются в снег.       Он уже даже не помнит, когда последний раз гулял по улице вот так, как обычный человек. Обычно эти прогулки пролегают по крышам зданий, а то и вовсе по воздуху, когда хочется ненадолго превратиться в ветер и улететь подальше следом за самолётами. Клаха просит его держаться от людей подальше, потому что сам боится их. И Гакту это кажется смешным — это как представить волка, дрожащего от ужаса при виде умильного белого кролика.       Собор он видит издалека. Все дороги ведут к нему, он — своеобразная дельта, где сходятся в одну реку все её рукава и протоки. Серебристый мрамор похож на лунный камень и словно отражает собой свет звёзд, голубоватый, холодный. Ажурные стены, синие витражи, свисающие со всех сторон сверкающие сосульки. Прекрасен настолько, что кажется Гакту омерзительным, хотя и завораживает, как и любое уродство. Но Клаха сейчас там. И он в своих молитвах может застрять перед алтарём очень надолго, если его оттуда не вытащить.       В огромном белом зале нет потолка — храм гораздо больше, чем кажется снаружи, и где-то далеко вверху поблёскивает звёздное небо. Мраморные статуи сурово смотрят своими застывшими глазами, и в холодном воздухе разливается запах горящих свеч. И снова как будто два тяжёлых камня рушатся на плечи, в спину впивается чей-то внимательный взгляд. Передёрнувшись, Гакт как можно тише идёт к капелле. Своим острым зрением он сразу выхватывает из полутьмы хрупкую мужскую фигуру в старомодном синем пальто, стоящую возле алтаря.       Гакт легонько кусает губы. Здесь они с Клахой впервые встретились. Тогда он точно так же стоял, сложив перед собой руки в шёлковых перчатках и закрыв глаза. Он сразу привлёк внимание, потому что выглядел так, будто выпал даже не из прошлого, а из позапрошлого века. Это потом уже Гакт узнал, что так оно и есть — судя по некоторым фразам, которые изредка роняет Клаха, ему не меньше четырёхсот лет.       Клаха опять думает о бумажной лодке. Безмолвно просит о ней, чтобы выбраться из чёрной воды — терзающей его тьмы. Далеко не все вампиры спокойно выносят своё состояние, бессмертие, голод и темноту, в которой им приходится существовать. И он, кажется, совсем не рад, что превратился в кровопийцу. Клаха никогда не говорит, при каких обстоятельствах это случилось, но Гакту почему-то кажется, что это был травмирующий и очень болезненный опыт.       — Ты всё равно не получишь отпущения грехов. Никогда. Ты ведь сам это знаешь.       Остановившись в паре шагов от него, Гакт произносит это совсем тихо, однако его фразы всё равно звучат оглушительно, раскатываются в пустом тёмном нефе, как эхо от микрофона. Клаха испуганно вздрагивает, дёргает плечами, однако не оборачивается. И Гакт подходит к нему вплотную.       Так хочется положить руки ему на талию. Только Гакт знает, что Клаха этого не оценит. Он, как истинная дама викторианской эпохи, не выносит публичных проявлений любви.       — Знаю, Гакт. Я и не прошу об этом. Просто хочу помолиться. Это приносит мне успокоение.       Голос у Клахи очень низкий, тихий и при этом сильный, почему-то Гакту кажется, что он идеально сочетался бы с органной музыкой, которая порой звучит здесь и вызывает у него мурашки. Если бы только Клаха захотел запеть… Он никогда этого не сделает. Он даже разговаривает мало, постоянно кажется каким-то замёрзшим, растерянным, будто не всегда осознаёт, где вообще находится.       Вздрогнув и прикусив губу, Гакт всё же обнимает его сзади. Утыкается носом в длинные чёрные волосы. Клаха совсем не пахнет кровью или смертью, лишь парфюмом, горьковатым и свежим. Снаружи он вообще мало похож на вампира, куда меньше, чем сам Гакт. Разве что эта старомодная одежда и манеры джентльмена, как в жестах, так и в разговорах, сразу бросаются в глаза, люди сейчас себя так не ведут. И вместе с Гактом они в итоге составляют удивительный контраст. Будто два духа абсолютно разных времён.       Гакт целует его в затылок, и Клаха медленно открывает глаза. Огоньки белых свеч отражаются в его голубых радужках, расчерчивая их на дрожащие созвездия.       — …Я ведь сгорел, но остался здесь. Живой и мёртвый одновременно. — Гакт вздрагивает, снова услышав его голос. — Разве может существовать больший грех, чем быть таким? Я никогда не получу за него прощения, правда. Отсюда, думаю, и все эти видения о солнце…       — Мне оно тоже иногда снится, — Гакт улыбается краем рта. — Ерунда. Это всего лишь кошмары. Ты постоянно дёргаешься, и твой мозг играет с тобой. Только и всего. Нечего так болезненно реагировать.       — Только не в ночь перед новым тысячелетием, Гакт, — ледяным голосом отвечает Клаха и ёжится, втянув голову в плечи. — Оно вполне может быть предвестником конца света.       Он тихонько скрипит клыками, сцепляет ладони в замок и опять опускает ресницы, которые шторками ложатся на его измождённые бледные щёки. Клаха совсем не пьёт кровь, предпочитая обходиться раствором кровяных таблеток. Это не жизнь, а выживание, постоянная диета, намеренное голодание. И вид у него соответствующий, он похож на аристократа…больного туберкулёзом. Чахоточный, как иногда с усмешкой говорит Гакт. Клаха даже так же кашляет кровью иногда и отплёвывает в ладони маленькие розочки.       — Да что за херь ты несёшь, — уже раздражённо бросает Гакт, и ему кажется, что он слышит, как Клаха морщится и между его тонкими бровями появляется глубокая ломаная складка. — Мы с тобой давно живём в темноте. Если конец света реален, для нас он давно наступил.       — Да, — равнодушно соглашается Клаха и сжимает губы в чёрной помаде. — Я знаю. Но мне всё равно не по себе. Дурное предчувствие…       Он тихо кашляет, и кровь попадает на его перчатки. Клаха кривится, тянется в карман пальто за белоснежным носовым платком из тонкого шёлка и промакивает им губы. На ткани мгновенно оседают кровавые пятна и мелкие шипы, а Клаха слегка трёт пальцами шею, оттянув шарф. Розы на стенках его горла от холода растут быстрее. И причиняют ему боль.       Гакт тянет его за плечо, поворачивая к себе. Привлекает поближе к себе, и Клаха утыкается носом ему в плечо, переступив на месте высокими каблуками.       — У тебя каждый день «дурные предчувствия», — с тяжёлым вздохом констатирует Гакт. — И каждый день они не сбываются. Успокойся уже, всё нормально, — и он целует любовника в висок. — Тысячелетие — просто четыре новых цифры на календаре.       Клаха поднимает на него взгляд. И вдруг улыбается самым краем рта.       — Как же у тебя всё легко, Гакт. Молодой ты… Горячий.       — Ты так говоришь, будто это хреново, — Гакт хмурится. — Обидно, между прочим.       — Вовсе нет. Это не плохо, — Клаха качает головой. — Просто… Поверь, проживёшь столько же, сколько я — тоже весь будешь в плохих предчувствиях. В этом мире постоянно что-то происходит. Почти каждый день трагедия, ты же сам видел. И хорошего от него ждать очень трудно.       — Пессимист, — Гакт обречённо улыбается и нащупывает его руку. — Пошли домой уже. Мне не по себе в этих местах.       Клаха не возражает. Всё ещё держась за руки, они выходят из храма на улицу. Кажется, туманный Альбион потемнел ещё больше. Поднимается ветер, становится ощутимо холоднее. И мелкие крупицы снега кружатся в воздухе, складываясь в кольца.       Клаха мигом начинает кашлять и отплёвывает в ладони очередную окровавленную розу.       — Может, зайдём в кафе? — с некоторой тревогой спрашивает Гакт и трёт ладонью затылок. — Я бы не отказался от чашки горячего шоколада…       Клаха передёргивается.       — Нет, дорогой. Там небось людей полно…       — Даже ради меня?       — Прости. Не могу…       Гакт тяжело вздыхает и притягивает его к себе поближе. Его пальто и перчатки слишком тонкие для такой непривычной зимы. Вампиры не чувствуют холода так остро, как люди, но всё же и не защищены от него до конца. Клаха же просто демонстративно отказывается надевать что-то, что ему непривычно.       — Ну ладно. Всё равно так, как ты, горячий шоколад ни в одном кафе не готовят, — и он улыбается краем рта. — Уж в этом-то ты мне не откажешь?       Клаха смотрит на него пустым взглядом. Будто сквозь него.       — Не откажу, — отмерев, произносит он. — Незачем подлизываться ради этого…       Гакт качает головой и невольно поднимает взгляд в небо. Даже звёзд не видно. И два уже других самолёта снова идут параллельным курсом…       

***

      Главное, что отличает вампира от человека, помимо бессмертия и холода кожи — настоящая и полная свобода. И Гакт даже отдалённо не представлял себе масштабов этой свободы, пока Клаха своим укусом в шею не подарил ему её.       Некоторые люди верят в то, что, умирая, человек становится ветром. Но они ведь не могут знать этого наверняка, быть уверенными в том, что ждёт их после смерти. А вот вампир, существо, застрявшее между двумя мирами, может превратиться в вихрь по своей воле, когда ему вздумается. И тогда даже солнце не будет ему страшно — оно ведь не может сжечь воздух своими лучами.       Клаха научил Гакта превращаться в ветер. И они летали бесплотными духами по всему миру, запечатлевая в памяти все важные события двадцатого столетия. Вернее, это Гакт помнит лишь двадцатое столетие. Он помнит, как выходил из Саутгемптона в свой первый и последний рейс «Титаник». И помнит, как он погибал в ледяных водах Атлантики, окружённый белыми бумажными лодочками. И даже хаос двух мировых войн, даже распад нескольких империй и покорение космоса не произвело на него большего впечатления. Клаха же видел намного больше; он постоянно ворчит, что при королеве Виктории было лучше, часто вспоминает «Султаншу», что идёт полным ходом и полыхает подобно огромному факелу, и «Принцессу Алису», тонущую в Темзе. Любовь к кораблям у них общая, и не только она их объединяет. Но всё же между ними пропасть. И Гакт её чувствует.       У них два разных неба. Две разных Луны, причём обе они — настоящие. Две разных временных эпохи, соприкасающихся на тонкой багровой грани — одна из них движется вперёд и меняется, а вторая застыла, словно в стеклянном шаре. Но они вместе почти весь этот век. И вместе же встретят наступающее третье тысячелетие. Время так быстротечно, когда знаешь, что для тебя оно закончится только вместе с гибелью всего мира. И ощущаешь его течение при этом намного острее. Странный парадокс.       Эти эпохи удивительным образом влияют на них обоих. Гакт быстро приспосабливается к любым новым условиям, следует моде, учится обращаться с современными устройствами вроде недавно изобретённого мобильного телефона и восхищается тем, как мир развивается, в то время как Клаха крепко застрял в викторианской эпохе и наотрез отказывается идти в ногу со временем. Он живёт прошлым, предпочитая не то что не заглядывать вперёд, а даже не смотреть по сторонам и замечать, что мир стал иным. Иногда его ворчание раздражает Гакта вплоть до желания схватить своего создателя и любовника за плечи и встряхнуть с рявканьем «приди в себя уже». Но чаще это кажется ему милым. И Гакт лишь улыбается в ответ на очередное недовольство. Впрочем, он знает, что есть вещи, которые, в свою очередь, бесят Клаху в нём самом.       — Ты совсем как теплокровный.       Клаха говорит это слегка устало, совсем не раздражённо, и осторожно поправляет кружевной воротник белоснежной рубашки. В слове «теплокровный» явно звучит некоторое презрение. Он сидит за небольшим столом, перед ним — очередная толстая книга, которая по виду старше самого Клахи. У него много таких, целая библиотека. И парочка шкафов здесь, в оранжерее на крыше.       Клаха любит это место. Именно таким, какое оно есть — полузаброшенное, мрачное, с увитыми плющом стеклянными стенами и бешено разросшимися розами, серединки которых сочатся кровью, а листья почему-то всегда покрыты инеем. А Гакту оно нравится разве что из-за вида на город, который открывается отсюда. Весь Лондон как на ладони. И сюда даже долетают удары колоколов Биг Бэна.       — Ну и что? — беззаботно бросает Гакт в ответ и раскидывается на бархатных подушках. Лежать на них не сильно удобно, кушетка слишком маленькая для его роста, и принять эффектную позу удаётся с трудом. Гакт сдувает с носа растрепавшуюся чёлку и улыбается. — Я вампиром ещё даже сто лет не пробыл. И вообще я не хочу отказываться от своих привычек. Кому от них плохо?       Он отхлёбывает горячий шоколад из большой кружки, облизывает пухлые губы, перепачканные взбитыми сливками. И чувствует, как приятное, но какое-то чужеродное тепло разливается по позвоночнику, проникает в заледеневшие мышцы и кости. Клаха сам совершенно не переносит человеческую еду и питьё и ни за что не притронется к ним, даже если будет умирать от голода, но вот горячий шоколад у него получается просто великолепный.       — Я, кажется, тебе уже объяснял… — Клаха только вздыхает и взмахивает рукой. — Это больше не твой мир. И не надо за него держаться, как утопающий.       — А я и не держусь. Я просто делаю всё, что захочу, потому что могу, — ухмыляется Гакт. — И ты можешь. Ты тоже не особо-то отказываешься от своих старых привычек, до сих пор в восемнадцатом веке живёшь, и что дальше?       — Я в это время уже был вампиром. И не пытался притворяться человеком, — холодно, почти сквозь клыки цедит Клаха.       Гакт кривит губы.       — Ну конечно. Можно подумать, ты сам прямо сразу в вампира превратился. Небось тоже первые лет сто приспосабливался.       — Вообще-то нет, — недовольно проговаривает Клаха, которому явно шлея под хвост попала в кои-то веки. Видимо, Гакт как-то ухитрился ткнуть его в больное место. — Мир для меня сразу стал мёртвым. И я понял, что больше не могу быть среди людей и вести себя, как они.       — Знаешь, что самое смешное? — Гакт фыркает и опять отхлёбывает шоколад. — Ты вообще, по сути, можешь не считаться и вампиром, потому что жрёшь таблетки вместо крови. А я её пью. Так что это ещё кто из нас вампир.       Клаха недовольно морщит нос и опять опускает взгляд в книгу. И Гакт невольно кидает взгляд на обложку. «Дракула». Он не знает, в который раз уже видит в руках Клахи эту книгу. На двадцатом перестал считать. Самому Гакту она не понравилась. Скучно.       Он откидывает в сторону плед и отставляет на столик опустевшую чашку. Чуть слышно ступая босыми ногами по ледяному полу, подходит к Клахе. Спускает руки на его шею, улыбается, и Клаха запрокидывает назад голову.       Они молча смотрят друг другу в глаза некоторое время. Клаха выпускает книгу и осторожно берёт лицо Гакта в ладони. Обводит холодными пальцами линию челюсти, подбородок, скулы.       — Я вижу «Титаник» в твоих глазах, Гакт. Кажется, он и вправду произвёл на тебя впечатление.       — А на тебя нет? — Гакт улыбается ему. Эти его слова будят такие приятные воспоминания.       — Нет. Я видел и куда более впечатляющие вещи, — равнодушно отвечает Клаха, — задолго до него.       Гакт слегка щурится. Он ни за что не скажет сейчас, что обожает слушать эти истории Клахи о событиях, которые произошли задолго до его рождения и становления вампиром. Клаха нечасто рассказывает о своём прошлом, и каждый раз это словно путешествие в сказку.       — А по твоим глазам не скажешь.       — Да? — Клаха вздёргивает брови. — А что по ним скажешь?       — Что больше всего тебя впечатляет космос. Вернее, созвездия.       Гакт наклоняет голову, приближая лицо почти вплотную к нему. Пересчитывает мелкие белые точки в его зрачках, улыбается. Оба глаза отражают разное. Это ведь против законов физики, и тем не менее.       — Вот здесь, — он легонько касается пальцем уголка правого глаза, — Орион. А тут, — Гакт перемещает пальцы левее и на мгновение задумывается, — Лебедь, кажется…       Клаха медленно опускает ресницы. Вздыхает тихонько и позволяет Гакту поцеловать себя в губы.       — Ты меняешься вместе с миром, но остаёшься самим собой, — тихо шепчет он в коротких перерывах между невесомыми прикосновениями губ любовника. — Именно это я люблю в тебе, Гакт.       Он явно даёт понять, что Гакт для него — крохотный кусочек стабильности в меняющейся Вселенной, едва заметная точка постоянства, за которую можно держаться. А Гакт и сам чувствует изменения в себе. Внутренние происходят сами собой, а вот внешними он вполне может управлять. В семидесятых он был рыжеволосым юношей. В восьмидесятых — блондином. Теперь, на исходе девяностых, его волосы цвета свернувшейся крови, длинная чёлка спускается на накрашенные чёрными тенями глаза. Лишь его холодные, как льдинки, бледно-голубые радужки остаются на месте. И он всё ещё выглядит тем же двадцатилетним пацаном, которого Клаха обратил в бессмертного.       — Удивительно слышать это от тебя, Клаха, — с легкой усмешкой бросает Гакт и снова смотрит на созвездия в его глазах. — Мне казалось, что мои изменения тебя бесят.       — Вовсе нет. Ты прав, если я предпочитаю жить так, как жил, это не значит, что ты должен делать так же, — Клаха слегка дёргает плечом. И, прищурив глаза, добавляет: — …Правда, красить волосы в белый явно было не лучшей идеей… По крайней мере, сначала мне так показалось.       Гакт прыскает со смеху, вспомнив эту историю.       — Ты здорово испугался тогда. А потом понравилось.       — Да, было. Ты выглядел как звёздный мальчик из той сказки, — тихо отзывается Клаха. — Это было красиво.       И он слегка взъерошивает волосы Гакта ладонью. Гакт опять наклоняется к нему и слегка бодает носом в ледяную и твёрдую щёку.       — Клаха…       — Что?       — Если я подарю тебе бумажную лодочку, ты станешь немножко счастливее?       Клаха вскидывает брови. Созвездия в его глазах исчезают в секунду, их сменяет тускло светящийся Млечный Путь, огромное скопление мелких белых звёздочек и планет.       — О чём ты?       — Это я должен спрашивать, — лениво тянет Гакт. — Ты написал в записке, что хочешь улететь в этой лодочке на Луну. И уже не в первый раз ты пишешь такое. Поэтому я и спрашиваю — если я подарю её тебе, ты станешь счастливее?       Клаха слабо улыбается краем рта.       — Боюсь, ты не совсем понимаешь, о чём я, Гакт.       — Совсем не понимаю, правильно, — с улыбкой кивает Гакт. — Знаешь, с тобой иногда так интересно разговаривать. Как ребус разгадывать, пытаться понять, что ты имеешь в виду. И кое-что мне нравится воспринимать буквально.       Гакт снова спускает руки на его шею и медленно размыкает ладони жестом фокусника. На них лежит кулон в виде бумажного кораблика. Белый металл, мелкие прозрачные камушки на парусах, отражающие собой синеватый свет. Вампиры не любят жёлтые металлы, лишь серебристые, они напоминают собой лунную поверхность. Клаха вздрагивает и запрокидывает голову, чтобы посмотреть ему в лицо.       — Вряд ли эта лодка сможет вытащить тебя из тьмы, — тихо проговаривает Гакт и наклоняет голову, — но защитит от неё уж точно и не даст упасть окончательно. И ты будешь знать, что она всегда с тобой.       Клаха медленно хлопает ресницами, после чего осторожно касается кулона пальцами.       — …Она в точности как те, что плавали вокруг «Титаника». Я именно такой её и представлял, — вдруг тихо произносит Клаха и сглатывает, явно отправляя вниз очередную испачканную кровью розочку. Далёкие галактики в его глазах в секунду вспыхивают ярче. — Спасибо.       Лёгкий поцелуй в подбородок, след чёрной помады на коже, холодящий её.       Гакт знает, что он врёт. Клаха не имеет в виду саму лодку, это всего лишь образ, нечто абстрактное для вещи, за которую можно уцепиться, когда начинаешь тонуть в темноте. Но, кажется, кулон ему на самом деле нравится, вон как Клаха поглаживает его самыми кончиками пальцев. Он вообще любитель всяких побрякушек.       До слуха вдруг долетает далёкий перезвон колоколов. Гулкий, немного печальный, как будто они звонят скорее по чьим-то похоронам. И Гакт вскидывает голову, прислушиваясь.       — Миллениум, — опережает его невысказанные вслух мысли Клаха. Звон колоколов Биг Бэна он даже во сне запросто отличит от любых других. И Гакт видит, как он слабо улыбается краем рта. — С Новым годом, дорогой.       

***

      Когда сероватый свет пасмурного утра касается стёкол, а огоньки редких гирлянд начинают гаснуть далеко внизу, они покидают оранжерею. Оставаться в ней нельзя, солнце опасно даже за тучами, а огромные окна сработают как линзы. Клаха не признаёт даже такого блага цивилизации, как электричество, поэтому в этой квартире нет ни одного светильника, лишь подсвечники с тускло поблёскивающими белыми огоньками, прямо как в том храме. А в спальне темно в любое время суток, окна в ней плотно завешаны чёрными шторами.       Гакт почти с наслаждением вытягивается на кровати. Одно из его новогодних желаний, которые не меняются никогда — лечь под утро вот так, прижать к себе Клаху и проснуться уже поздним вечером первого января, чтобы отправиться гулять по заснеженным крышам. И есть ещё кое-что, чего ему хочется. И он, недолго думая, лезет под бочок к мгновенно задремавшему Клахе.       Он даже спит в колючих кружевных рубашках с пышными воротниками. Гакт может припомнить всего пару случаев, когда ему удалось увидеть возлюбленного без этой старомодной одежды. А ему самому неудобно спать даже в футболке.       — Клаха… — шепчет он, крепко обнимая хрупкое тело со спины. Гакт старается рассчитывать свои силы — по ощущениям, в такие моменты Клаха может просто рассыпаться в его руках.       — М-м-м? — Клаха, казавшийся спящим, мгновенно распахивает глаза и поднимает голову. Взгляд осознанный, совсем не сонный.       — Знаешь, по моей вине ты точно не уснёшь сегодня, — с ухмылкой тянет Гакт и пальцами нащупывает пуговицы на его рубашке. Он чувствует, как Клаха нервно сглатывает, но почему-то он совсем не сопротивляется.       Это ещё одно яркое различие между ними. Клаха в силу своего воспитания искренне считает секс чем-то грязным, непристойным, потаканием желаниям тела. И он редко позволяет Гакту приласкать себя. А вот Гакт жить без этого не может. Он даже пару раз заводил ни к чему не обязывающие связи на стороне, чисто ради секса, ничего больше. И Клаха о них знает, но предпочитает притворяться, что находится в неведении. Просто ему самому так легче, он надеется, что повеселившийся на стороне Гакт не будет лишний раз лезть к нему со всей этой, как он выражается, грязью и пошлостью.       Но сейчас Гакт лезет. Поворачивает его на живот, утыкается губами в шею под ухом. И внезапно чувствует, как теплеет мягкая кожа на впадинке под ним. А Клаха изо всех сил цепляется пальцами за подушку и кусает клыками губы.       — Скажи мне, — томно тянет Гакт, вжавшись в него всем телом, не оставляя никаких шансов сбежать и увильнуть. Цепляется пальцами за острый подбородок и приподнимает его голову. — Кто твой муж, Клаха?       Провокационный вопрос. Он с изумлением видит, как на бледных бескровных щеках проступает розовая краска. И Клаха нервно сглатывает и тянется к его губам.       — Ты. Ты мой муж, — на выдохе шепчет он. — И ни одно новое тысячелетие не изменит этого.