Трио

- Ах, это так романтично! – Демонесса, закинув ногу на ногу, валялась на кушетке, рассеянно накручивая на палец провод старомодного телефона, трубку от которого удобно зажала между плечом и ухом. – Быть убитой ревнивым мужем! Вот это уход! Она помолчала, морщась вслушиваясь во ввинчивающуюся в ухо тираду, выданную мерзким писклявым голосом. - Да знаю я все эти "официальные" версии! – Она не удержалась и сделала пальцами кавычки в воздухе, как будто собеседница сейчас могла ее видеть. – Да звезды, Карла, не будь такой наивной. Все знали, какие у них там шекспировские страсти после того, как ее муженек спутался с этим бесом. – В голосе зазвучало наигранное отвращение. -  Ты же ее знаешь, какая она была гордячка. Ну, вооот… Она мне по секрету сказала, что наняла ассасина. Ага, и даже показывала его фоточку. Он, конечно, метис, но таааакой горячий! Что значит, она бы тогда и тебе сказала? А вот и нет, я же была ее самой близкой подругой. Ну, теперь, понятное дело, какой это секрет… Нанять-то наняла, но муж ее жив-здоров бегает, значит, общение с ним пошло не по тому руслу… ну, ты меня понимаешь… В общем, тешилась она с ним, а он прознал про это… Ну, откуда знаю, откуда знаю… Тут семи пядей во лбу быть не надо. С чего ей это от него съезжать к брату, если не для того, чтобы от лишних глаз подальше? Брат-то ее всегда прикроет, они с детства на пару такое вытворяли….Муж то-ее тюфяк – тюфяком, но все же Гоэтия, да еще и из высшего круга. А у них, сама знаешь, рука руку моет. А что позволено Юпитеру, не позволено быку. Это я метафорически, дурочка. В общем, то, что ему с лап сходило, для жены уже моветон. Вот он и вспылил. А, может, не захотел заморачиваться всей этой кутерьмой с разводом. А может, все вместе. Почувствовал, каково это, когда с тебя уздечку сняли, и решил, так сказать, по-быстрому все проблемы решить одним махом. Он же, как-никак, сын Паймона. Может, кровь взыграла. Как думаешь, почему у Паймона все жены молоденькие, а как в возраст войдут, так сразу от чего-то скоропостижного раз - и кончаются? Она удобно облокотилась на подушку и бросила себе в клюв леденец –монпасье из украшенной алмазами коробочки.   - Ну, не думаю, что это его папочки рук дело. У него же этот бес тоже убийца, вот небось и натравил на нее свою комнатную собачку. А что? Одни выгоды. Тот теперь ни на шаг от него не отойдет, знает, что за покушение на члена семьи раз - и голова с плеч. Она выразительно провела пальцем по шее, забыв, что собеседница не видит выверенного жеста. - И в доме мир да покой. А он теперь – завидный жених. Вдовец. Правда, с дочкой-наследницей, но мы ведь прекрасно знаем, чего эти слова стоят. Тут, конечно, Стелла как дура себя повела. Нужно было рожать, пока сын не появится, а не вставать в позу и всем объявлять, что она его с рождения Вии в спальню на порог не пускает. Послушав трель в трубке, согласно кивнула. - Ну да, ну да. Может, еще и поэтому. Следующую невесту, небось, чуть ли не в брачном контракте обяжут принести наследника. А как появится сын от законного брака, то дочку по-быстрому сплавят за кого-нибудь замуж, а права на легионы плавно перетекут к долгожданному сынишке. Так что, так что… Сейчас вот увидишь, такой бум пройдет по нашей тусовке. Все уже перышки начистили, дочек из пансионов выписали… Ой, вот не надо этого. Трахать ты можешь кого угодно, а вот когда речь заходит о продлении рода – то тут дело серьезное. Думаешь, Паймон долго ему позволит порожняком расхаживать? Ну, да, тут уже может найти коса на камень, но дело кончится каким-нибудь удобным компромиссом. В конце концов, второй раз Столаса он за глаза не повенчает. Так что, так что… А что? Ты у нас девушка незамужняя, в самом соку. Лови шанс! Будешь на прощании? Вот и покрутись возле неутешного вдовца, оброни пару слезинок, заодно похлопай из-под вуали глазками и намекни, что ты прямо горишь от желания обзавестись парой-тройкой бойких совят. Ну, не прямо такими словами…Я? Нет! Все эти похоронные церемонии и прощания – такая скука… Только зря макияж портить. А потом, я уже пристроена, что мне тут хвост распускать. А ты давай, давай, подумай… =================== Столас вздохнул, потер лоб и откинулся в кресле своего рабочего кабинета, куда он по привычке забился после бесконечных тягостных визитов, которые ему весь день наносили родственники, коллеги и "друзья семьи". Как будто у его семьи были друзья. А он должен был принимать соболезнования, жать руки, эти бесконечные руки, холодные и вялые, демонов, которые, как он это великолепно знал, пришли сюда согласно правилам этикета, а не потому, что чем-то были должны ему и его дочери. Вия держалась почти весь день. Холодная, отстраненная, какая-то замороженная. Но под конец все же расплакалась и, когда какая-то очередная дородная матрона принялась ее утешать со словами: "Ну, это же естественно, дочка. Дети должны переживать своих родителей, это естественный процесс",  ударила ее и заорала: "Нет! Это неправильно! Ничего в этом нет правильного!" –  хлопнув дверью, умчалась из залы, убранной траурными драпировками и бесконечными букетами адских цветов.  Столасу больше всего тогда захотелось самому закатить пощечину этой напыщенной дуре с ее дешевыми и ничего не стоящими сентенциями и самому броситься прочь из этого ада, вслед за дочерью. Но та, на удивление, не стала орать и возмущаться, и вместо этого молча сделала шаг вперед и обняла его. И он застыл. Пораженный этим неожиданным сочувственным прикосновением. Единственным искренним за весь этот долгий, мучительный, бесконечный день. "Ничего, ничего" – услышал он шепот. "Она поймет. Нужно только время." Он стоял и тупо смотрел перед собой, понимая, что надо сбросить с себя эти оплетающие его теплые руки, но просто не мог. Ему… Ему нужно было сочувствие. Необходимо. Хоть такое. Хоть от этой, странной, дебелой демонессы, которая на секунду сбросила маску холодного приличия. Возможно, потому, что когда-то пережила что-то подобное. Он точно не знал. Даже не помнил ее имени. В этом он походил на своего отца. Имена тех, кто ничего для него не значил, просто не удерживались в его памяти. "Спасибо", - едва слышно прошептал он. Руки отпустили его, слегка потрепав по боку, куда смогли дотянуться, и она растворилась в толпе остальных, крутящихся вокруг столиков с закусками и вином, как будто это была какая-то обычная вечеринка, только по какой-то причине зал решили задрапировать черными полотнищами, закрыть зеркала полупрозрачной вуалью и отказаться от разбитной музыки в пользу тихой и торжественной мелодии. Где-то уже даже раздавался приглушенный смех. Несколько парочек осторожно с оглядкой флиртовали. Жизнь шла своим чередом. Столас машинально открыл боковой ящик письменного стола. Оттуда манящим зеленым светом подмигнула початая бутылка абсента. Напоминание о тех днях, когда он, под предлогом срочной работы запирался у себя в кабинете и напивался, даже не пытаясь делать вид, что чем-то занимается. Когда становилось уже совсем невмоготу. Когда до конца дня, когда можно будет пойти спать, как всегда – одному, в пустой спальне с открытой балконной дверью, оставалось еще слишком много часов, а забвения хотелось прямо сейчас. Когда он нестерпимо остро чувствовал, что застрял в ловушке, из которой нет выхода. И что каждый следующий день будет только чуть-чуть хуже, чем предыдущий. Горлышко бутылки было таким ухватистым. Он потянул пробку и, не утруждая себя поиском бокала, сделал глоток. Взгляд упал на портрет на стене. Один из десятков парадных портретов. Этот был написан через несколько дней после свадьбы, самым модным художником, и, по указу Стеллы, повешен в его кабинете так, чтобы он всегда мог его видеть. Ему казалось, что она это сделала, чтобы даже так постоянно следить за ним. Как вечное напоминание – ты от меня не уйдешь, я тебя вижу. Я вижу все, что ты делаешь. Не пытайся скрыться. Не пытайся сделать вид, что меня нет. Твоя жизнь теперь никогда не будет прежней. Он любил другой портрет. Тот, что висел в коридоре, возле его спальни. Тот, на котором был он и Вия. Вдвоем. Милый, смеющийся совенок в любимой рубашке со звездами и его папа. Стелла его особо не любила, возможно, из-за того, что дочь была на нем не в одном из кукольных платьев, которые она специально подбирала для официальных фотосессий и портретов. Слишком простой. Слишком затрапезный. Но Столасу казалось, что только на нем они не застывшие глянцевые манекены, а настоящая любящая семья. - Ты меня никогда не любила, - внезапно вырвалось у него. Он глядел на юную Стеллу, сидящую в кресле, над которым возвышалась его сухощавый долговязый двойник, и ему показалось, что она сощурилась. "А что, тебя было за что любить?" - Да. Да, ты права, Стелла. Не за что. Иногда он фантазировал. Здесь, запершись в тиши своего кабинета. Что Стеллы нет. Только он и Вия. Они вдвоем. Нет этой постоянной, пропитывающей сам воздух, угрозы. Нет напряжения, от которого невозможно скрыться. Постоянного, удушающего чувства вины. Стелла умела это – внушить ему чувство вины. За само свое существование. Если бы не он… Если бы его не было… Вначале она намекала, а потом и прямым текстом говорила, что тогда ее жизнь была бы совсем другой. Куда счастливее. Что она смогла бы найти себе куда более подходящую пару. А не застрять здесь с ним. Что, если бы его не было, она стала бы свободной. И уж точно нашла бы способ, чтобы эта свобода превратила ее жизнь в вечный праздник. Наверняка гости уже разъехались. Он дождался того момента, когда все приличествующие соболезнования были принесены, и потихоньку удалился. Понимая, что его отсутствие даже особо не заметили. Может, даже вздохнули с облегчением. Не нужно больше поддерживать маску унылой скорби, можно, наконец, пить, есть и обсуждать куда более интересные сплетни. Нанятый администратор вполне справлялся со своими обязанностями поддерживать неторопливый ритм мероприятия и провожать постепенно удаляющиеся группки гостей. Теперь уже можно безбоязненно выйти из кабинета. Он сделал еще один глоток, заткнул горлышко пробкой и тяжело поднялся, почувствовав, как его слегка повело. Странно, обычно пара глотков почти на нем не сказывалось. Наверное, все дело в пустом желудке. Или в том, что перед началом он принял лошадиную дозу успокоительного. Пришла запоздалая мысль – не надо пить, если ты на антидепрессантах. И еще, плюс, на успокоительных. Ну, как пошло – так пошло. Переведя взгляд на бутылку, он задумался. Положить ее в стол? Или взять с собой? Стелла злобно покосилась с портрета. "Пьянчужка!" - Выкуси! – он поднял средний палец, и, с бутылкой, пошаркал к двери. – Ты мне больше не будешь говорить, что делать, а что-нет! И все равно, в глубине души, открывая дверь, он чувствовал, что поступает неправильно. Но этот голос он успешно задавил еще одним глотком. ================================ Дом был тих. Какой-то странной тишиной. Неправильной. Тяжелой, выжидающей. Голову слегка замутил привычный легкий туман, но, вместо того, чтобы давать облегчение и расслабление, он только усиливал тревогу. И еще… было холодно. Он вздрогнул, потерев предплечье свободной рукой. Странно… По коридору будто потянуло ледяным порывом.   Он фыркнул, инстинктивно взъерошив перья. С чего бы это? Наверное, просто сквозняк… Столас медленно поплелся по коридору. Еще несколько шагов – и его спальня. Место, где он стащит с себя опостылевший плащ и парадный камзол, свернется под одеялом и… И будет думать. Думать, думать, думать. Ворочаться в кровати, смотреть в потолок, а сон, предатель, все никак не будет идти к нему, а смутное неудовлетворение и чувство вины перебирать все его грехи, все просчеты, и тыкать в нос, пока не доведет до изнеможения. И никакие таблетки, принимай он их хоть горстями, это не исправят… Взгляд наткнулся на дубовую дверь справа. Библиотека. И инстинктивно, просто, чтобы дать себе еще немного времени, Столас толкнул ее и вошел. Библиотека. Он глубоко, полной грудью набрал воздух, и волна расслабления пробежала по телу. Его место силы. Его место. Запах пыли, кожи, и тот, совершенно умопомрачительный, который нигде больше не встретишь, запах предвкушения. Чего-то… Тайны. Приключений. Книги. Лучшие друзья. С самого детства. Единственные настоящие друзья. По телу, наконец-то, пробежала волна расслабления, молоточки, тюкающие в висок, затихли. Вот куда надо было идти с самого начала. Не в свой кабинет, а сюда. Здесь он, без сомнения, пережил самые захватывающие приключения. Самые лучшие молчаливые собеседники. Трепетные наставники. Каждая – целый мир. Огромный, необъятный, такой манящий. А еще… Это место никогда не было нужно Стелле. Вечно морщащей нос от печатных страниц того, что не является глянцевым журналом мод. Здесь она никогда не пыталась утвердить свое присутствие, попросту игнорируя то, что было ей попросту не интересно. Если и была в целом дворце комната, изначально свободная от ее присутствия, так это – библиотека. Он пошел между стеллажами, проводя пальцем по кожаным и бумажным обложкам, улыбаясь им, как старым друзьям. Вот тут – художественные альбомы, там – энциклопедии, а вот в том углу, возле гнездышка, устроенного у окна – стеллаж фантастики, заставленный книгами, которые уже покупала на свои карманные деньги Вия. Она же и устроила там себе уголок, предпочитая альков удобному кожаному креслу со столиком. Погрузившись в свои мысли, он брел вперед, пока… Наверное, сначала он учуял это нюхом. Легкий горький запах горелого табака. Но, почему-то, не придал этого значения. И продолжал идти вперед. Пока не стало слишком поздно. Стеллаж внезапно обрывался, открывая столик с креслом, стоящим возле окна. А в кресле сидел его шурин. =============================== Андреальфус сидел, закинув ногу на ногу. Перед ним лежала помятая пачка сигарет, а вместо пепельницы – бокал. Один из тех, в которых подавали напитки на поминках. Обе створки окна были распахнуты настежь, ветер трепал французские шторы. "Вот откуда сквозняк"… - рассеянно подумал Столас. Шурин сидел вполоборота, погруженный в свои мысли. Столас замер. Еще можно было тихонько попятиться, ретироваться, сделать вид, будто его здесь так и не было. Тем более, что Андреальфус, похоже, еще его не заметил. Сигарета слегка дымилась, зажатая в тонких аристократических пальцах, сидел он вполоборота к окну, так что заметить его не мог. И это было бы… правильно. Наверняка он пришел сюда из тех же соображений, что и Столас – найти уголок в доме зятя, в котором его точно сейчас не потревожат. Это было бы правильно. Вежливо. И, положа руку на сердце, Столасу и не хотелось с ним говорить. Фактически, член семьи, сегодня Столас практически его не видел – если не считать сухих соболезнований, высказанных по прибытии. После чего Андреальфус демонстративно удалился, плавно перетекая от одной группки к другой, нянча в изящной ладони бокал вина и не уделяя внимания. Впрочем, все знали, что между ним и Столасом уже давно натянутые отношения, и такому поведению, фактически, ближайшего родственника, не удивлялись. Это было логично и правильно. Но, вместо этого, Столас кашлянул, привлекая к себе внимание. Андреальфус плавно повернулся. Сверкнули аквамариновые огоньки глаз. Столас сделал несколько шагов вперед, подходя к столу. Сделал плавный жест рукой – и кресло, стоявшее возле стены, угодливо скользнуло, мягко ткнув его под колени. Столас опустился в него. Вытянув руку, поставил бутылку с абсентом на стол. Андреальфус молчал. Потом пальцы медленно скользнули к губам, он затянулся и, запрокину голову, выпустил дымок через клюв. Столас скосил глаза на пачку. Это были тонкие ментоловые сигареты. Тишина давила. Столас не мог нарушить ее. А Андреальфус – не хотел.   - Ты счастлив? – наконец раздался тихий вопрос. Голос тестя был прямо пропитан ядом и иронией. Похоже, он и не ожидал ответа. Потому что, будто потеряв интерес к собеседнику, повернулся к окну, будто высматривая там что-то. Столас поежился. Нет, не от холода. От Андреальфуса исходила та же аура, как и от Стеллы. В этом они были похожи, как близнецы. Своим даром дать ему почувствовать свое ничтожество просто от того, что он есть. Андре не возмущался тому, что он нарушил его уединение. Не скандалил. Он просто дал ему понять, что он настолько незначителен, что не стоит и толики уделяемого ему внимания. И в другой день Столас бы привычно стушевался. Как привык к этому с бытности совенком. Бытности третьем лишним, навязанным третьем лишним в компании двоих, которые понимали друг друга без слов. После этого надо было просто встать и удалиться. Вытолкнутым волной злобного ироничного презрения. Но вместо этого… - Нет. – Тихо ответил Столас. Андре напряженно замер. Столас так и увидел, как его тело собралось. Готовое к схватке. Он резко повернулся, пронзая Столаса взглядом светящихся в темноте аквамаринов. - Можно? – он махнул рукой в сторону пачки. Глаза Андре слегка расширились. Он, будто в трансе, кивнул. Столас вытянул сигарету и, щелкнув пальцами, прикурил. Курил он редко, так что резкий дым ожег легкие, и чуть ли не заставил закашляться. Он не ожидал, что Андреальфус скажет что-то еще. - Это ее.   Столас вопросительно посмотрел на него. - Я нашел их на тумбочке возле ее кровати. Голос Андре был отстраненный. Нет. Не так. Столас вгляделся. Андре только казался таким, как всегда. Надменно расслабленным. Вальяжным. Самоуверенным. На первый взгляд – да. Но он… Он не хотел этого признавать, но Столас слишком хорошо знал его. Слишком близко. Чтобы не видеть, что его глаза светились чуть чересчур ярко. Что плавность движений была деланой, чуть чересчур артистичной. Он покосился на бокал. В нем были затушены бычки уже с десятка сигарет. - Андре, может, тебе не стоит… - Он прикоснулся рукой к своей груди.   На лице Андре мелькнула злобная гримаса. Как всегда, когда кто-то упоминал о его слабости. - Плевать. Какое теперь это имеет значение… В тоне скользнула нестерпимая горечь. И, почувствовав это, Андре тут же осекся. Злобно зыркнул на Столаса, и будто вдавился в кресло, приобняв себя одной рукой, а другой упрямо поднося ко рту сигарету. Что-то детское проскользнуло на долю секунды в этой позе. Что-то до боли напоминающее то, как себя ведет Вия, когда обижается, но изо всех сил пытается скрыть от него свою обиду. Может, это сыграло свою роль. То, что на долю секунды в Столасе включился родитель. Но будто пелена упала с глаз. И с маркизом все было ой как не хорошо. Он был весь как взведенная пружина. И, скорее всего, именно поэтому сидел сейчас здесь. Больно было об этом думать, но библиотека… библиотека значила для него то же, что и для Столаса. Одна из тех вещей, которая, несмотря ни на что, роднила обоих. Страстная, до боли, до остервенения любовь к книгам. К этим молчаливым собеседникам, незлобным наставникам. Открывателям чудес… Место, где ты максимально защищен ото… ото всех. Он это душой понимал. Это ведь было у них общее. Они оба были… одиночки. Воспитанные книжным шкафом. И куда инстинктивно ты прячешься, когда не знаешь, что делать. И как быть. И это оглушило Столаса. Сильнее, чем внезапный удар под дых. Андре. Вальяжный, манерный. Да что там говорить… Куда как лучше приспособленный для жизни, для всего, начиная от сражений и кончая дворцовыми интригами Андре, ухитрившийся пролезть в высшие, постоянно имевший крапленого туза в рукаве, сейчас истекал болью. И тщательно пытался скрыть это. И в первую очередь – от себя самого. Он тщательно делал вид, что справляется. И это была совершенно новая, неожиданная для Столаса мысль. Что смерть Стеллы – это не боль только его семьи. Его и Вии. Он так долго, так тщательно выносил Андре за скобки, что практически убедил себя – он к ним с Вией не относится. Что-то, что осталось в прошлом, и что он тщательно и благополучно забыл. Что скорбь принадлежит исключительно им. Ему, ее супругу, и ее дочери. Что Андре – лишь один из статистов, которые появляются и исчезают, не затрагивая основной сюжет. Через пару строк о них и не вспомнят. И Андре же делал все, чтобы так оно и было. И сейчас он был как натянутая струна. До предела. Готовая лопнуть в любой момент. Слишком гордый, чтобы терпеть сочувствие. И при этом такой болезненно хрупкий. Как стекло, что разлетится, если ударить в верную точку.  То, что в тайне всегда зачаровывало Столаса. - Это должен был быть я. Андре не смотрел на него, уставившись куда-то мимо. То ли на книжный корешок, то ли в проход. Сигарета приблизилась к клюву, пыхнула, на секунду расцветившись ярким огоньком. - Я всегда думал, что умру именно так. Не в битве. Пошло, глупо и обыденно. Один. Когда никого рядом не будет. Если повезет – даже не осознавая, что со мной. Просто в один момент меня накроет, сначала страх, паника, потом бешенное сердцебиение. А потом…. Потом ничего. Но не она. Она ведь всегда была такой… - Сильной, - внезапно вставил Столас. Андре повернул голову и взглянул на него. Так, будто впервые увидел, что здесь кто-то еще есть. А потом кивнул. - Да. Сильной. Куда сильнее, чем я. Сильной, здоровой. Полной жизни. Знаешь, она ведь всегда тянула меня за собой. "Ну, предположим, это ты махнул…"- про себя подумал Столас. Наоборот, как он помнил, во всех их детских начинаниях идею всегда подкидывал именно Андре. Но спорить не стал. Возможно, сейчас ему казалось именно так. Пусть. Не самое важное. - И она была самой яркой. Страстной. Лучшей из всех нас. Я не понимаю… Почему? Как? Как такое могло случиться? - Ты ведь ее нашел? – перебил его Столас. Андре кивнул и как-то болезненно, робко, искоса на него посмотрел. - Да. Он затянулся, посмотрел на окурок, отправил его в импровизированную пепельницу. Столас незаметно протянул руку и чуть сдвинул пачку сигарет. Андре, машинально потянувшийся к ней, скребнул по столу, но, видно даже не заметил, что не достал еще одной раковой палочки. Столас незаметно облегченно вздохнул. Все же, для Андре, с его сердцем… - Я сначала даже не понял, что произошло. И сейчас не понимаю. Она же никогда не жаловалась… Андре поднес руку к клюву и машинально закусил костяшку указательного пальца. Дурная привычка. От которой Столас в детстве отучал Вию. - С ней же все всегда было нормально! – он выкрикнул это, внезапно подавшись вперед и хлопнув по столу. Столас почувствовал порыв морозного ветра. Стол в долю секунды покрылся бархатистым инеем. - Такое…. Может случится. – Столас чувствовал, что его слова звучали фальшиво. Они и были фальшивыми. Все эти… доктора. Зачем они вообще нужны? Ну да, Стелла не была из тех ипохондриков, что с каждой болячкой бегут к врачу, но ведь они должны были обнаружить… - А теперь я – один! Боль. Тогда, давным-давно, Столас зарекся. Он поставил между собой и Андре стену. Пусть это и стоило ему… очень многого, но он искренне был уверен, так – лучше. Лучше для Андре. И стократ лучше – для него. Куда более уязвимого. Куда более ранимого, чем этот отвратительный и язвительный павлин только может быть. И эта стена успешно сдерживала многое. До сего дня. Может, дело в этом дурацком абсенте. Может, в чувстве вины – он ведь так и не решился постучать в дверь Вии, малодушно убеждая себя, что она куда лучше справится сама. Но сейчас она не просто дала трещину. Ее попросту смыло. А его, бедного принца Гоэтии, захлестнула и потащила за собой волна, с которой было просто невозможно справиться. Только захлебываться, глотая горечь. Он ведь просто не мог представить, каково это. Потерять по-настоящему близкого тебе человека. Разве только… Вия? На долю секунды он попытался представить - каково это. Потерять ее. Навсегда. Не видеть. Не знать, что с ней. Не иметь возможность быть рядом. Утешать ее. Помогать ей. Радоваться с ней. И это было так страшно… Так ужасно… Нет! Нет!!! Нет!!!! Столаса будто ударило электрошоком, настолько ужасна была эта фантазия. Нет! Только не потерять Вию... Это что-то… За пределом. За пределом того, что он может даже вообразить. Дочка – самый близкий ему человек. Это ведь не может быть, чтобы такое произошло, правда? Это же против всех правил! Такое просто не может быть! По определению! По какой-то нутряной правде, такое просто не имеет права быть реальным! Он по-любому должен ведь уйти первым! И тут взгляд зацепился за маркиза. Опавшие перья. Мешки под глазами. Едва заметно, но дрожащие руки. Для него, лично для маркиза, этот кошмар стал реальностью. Он тоже думал, искренне считал всю свою жизнь, что этого с ним не случится. Что он ускользнет в вечность первым. Это странно было даже подумать, и поэтому Столас инстинктивно схватил бутылку и, нервно вытащив пробку, сделал глоток, но факт оставался фактом. Для Андреальфуса сука, стерва, скотская стервозина Стелла – была самым близким человеком. Нет, хуже – вообще единственным на всем свете близким человеком. И этого единственного близкого он теперь потерял. А весь мир этого даже не заметил. Вообще никто не понял и не заметил. Потому что всё сочувствие предназначалось ему, супругу, и их дочери. Семье. Какое ни есть. И внезапно Столас почувствовал себя не просто плохо, а так погано, как уже давно не ощущал. Андре… был брошен. Всеми. Коллегами. Им. Племянницей. И тщательно делал вид, что так и надо. Может, даже в душе и считал, что так и надо. Но его при этом разлагал изнутри яд скорби. Яд, который теперь, до предела истончив оболочку, только и искал, куда бы выплеснуться. Или, что еще хуже, готов был насмерть отравить самого маркиза. Чутье Гоэтии твердило – это к лучшему. Одним врагом меньше. Чем ему хуже – тем мне лучше. Тем более, что лично его винить в произошедшем – ни к чему. Это у них – семейное. Порок сердца. Рецессивные гены. Такое бывает при инцесте. Да, у брата было выявлено в раннем возрасте, ну у него всегда со здоровьем было очень плохо.  Зато магические способности такие, что соперников - высших по пальцам одной руки пересчитать. У сестры проявилось позднее, плюс не самый здоровый образ жизни, плюс острый стресс… В конце концов – она ему никогда не жаловалась, так что причин себя винить за бездеятельность нет…. Но он просто не мог вот так, как те, остальные. Просто бездушно сидеть и наблюдать, как душа другого корчится, истекая кровью. Наконец-то у него реально появилась возможность торжествовать, глядя, как мучается его заклятый… - Андре? Маркиз вздрогнул. Поднял голову. - Мне тоже… Тоже плохо. - Да неужели… Голос должен был сочиться ядом. Но вместо этого звучал устало. Устало и тускло. Как будто за эти несколько часов, которые Андре был здесь, он столько раз репетировал у себя в голове их возможный диалог, что слова затерлись, стали прозрачными и безэмоциональными, будто написанные выцветшими чернилами на папиросной бумаге. - Я не хотел. Никогда не хотел. Чтобы это было так. Это было разумно. Говорить сейчас такие слова. Оправдываться. Пытаться оправдаться. Потому что такой Гоэтия, как Андреальфус – очень опасный враг. В отличие от Стеллы – умный. В отличие от Вельзевула – злопамятный. В отличие от Маммона – сообразительный. И, в отличие от Столаса – амбициозный. О, это Столас знал, как никто другой – чуть ли не с первого дня их знакомства Андре прямо говорил, что его цель – стать королем Ада. Снежным королем… И нельзя сказать, что за эти годы он не приближался к этой цели. Шажок за шажком… А еще – он был слишком близко к их семье. Чтобы в случае чего попросту захлопнуть перед ним двери и не пускать на порог. Даже сейчас, он продолжал оставаться дядей его дочурке и ее экстренным опекуном. На случай, если в какой-то момент, во время битвы ли, во время экспериментов в лаборатории, что-то внезапно пойдет не по плану. Но дело было не в этом. Не в шкурном интересе. Это был урок, который Столас выучил совсем недавно. Блиц… с ним было нелегко. Но что тот точно не терпел от Столаса – так это лжи. Попыток велеречиво выкрутиться. Запутать словами. "Херня это все собачья" – вот и все. Ах, да. Еще при этом он кусался. Подтверждая свои слова. Так что Столас был вынужден выучить – единственный способ как-то достучаться до своего бесенка – сформулировать и произнести то, что на самом деле было у него на душе. Предельно ясно, просто и точно. Пусть иногда это и было бесконечно больно и трудно. - Да. Не могу сказать, что я не мечтал, чтобы она навсегда исчезла из моей жизни. Но я никогда… Никогда не хотел… Чтобы это случилось вот так… Андре молчал. А потом внезапно заговорил. Быстро. Поспешно. Будто боялся остановиться: - Эта дура выдула полбутылки виски. Звонила тебе. Накрутила себя. И ее прихватило… Если бы я был рядом… У меня же все есть! И таблетки, и инъекции, и врач на быстром наборе, и я сам уже все знаю, что делать, лучше бригады скорой помощи… А я… Я же… я же хотел, понимаешь? Я же правда думал в тот день приехать домой пораньше. А потом… Как подумал, что она же дома, сейчас приеду, и она на меня набросится со своими эмоциями, начнет истерить… И решил – давай пойду в кафе. Хоть пару часиков – для себя. Просто тупо посижу в телефоне… И во взгляде Андре Столас, внезапно, увидел вину. Ту самую. Ту, что грызла его самого. И которую попросту не получится искоренить – ни логикой, ни здравым смыслом, не увещеванием. Вину, которую точно так же, как и в него самого, в Андре посадила, укоренила и тщательно взрастила Стелла. А потом еще трепетно поддерживала, не давая увянуть. Вину в том, что он такой, какой он есть, и что такой, какой он есть, он не устраивает ее. Стеллу. И которая сейчас не ковыряла Андре, а жгла раскаленным кинжалом. Потому что она для него, Андре, сейчас была права. Глаза Андре лихорадочно бегали. Будто не могли уцепиться за взгляд Столаса. И тот знал, что Андре вообще еще никому не говорил этого. Только ему. Потому что Столас сейчас, пока Андре отчаянно балансирует на грани здравого рассудка, уже основательно качаясь из стороны в сторону, сможет его понять. Третий из их безбашенного детского трио. Несмотря ни на что, разделивший с братом и сестрой слишком многое. Способный действительно понять, без поверхностных банальностей, что скрывается за этими словами. Какие подземные ключи питали это нежелание вернуться домой, отвращение от одной мысли о еще одной ссоре. Уши слышали отзвуки скрипучего голоса и злобной ругани. Тело напрягалось от ожидания внезапного щипка, толчка или удара. Иногда – просто так, смеха ради. Потому что Стелле иногда просто нравилось нападать на кого-то из своих исключительно из-за того, что она была в игривом настроении, а игривое настроение для нее означало – ты будешь ругаться, вопить или плакать. Впрочем, то, что касается плакать – это прерогатива исключительно малютки Столаса. Пушистого нежного совенка, не избалованного общением с другими детьми. Но Столас со временем выстроил в себе какое-никакое, но собственное внутреннее убежище от Стеллы. Он не мог стать для нее недосягаем, но, по крайней мере, был почти неинтересен. А вот Андре… Андреальфуса она никогда далеко от себя не отпускала. Втайне Столас даже задумывался иногда, что подчеркнутая холодность и незаинтересованность Андре в том, чтобы поселить, наконец, в своем гнезде хоть кого-то, не обошлись без самого непосредственного участия в этом Стеллы. Которая не мытьем, так катаньем шугала от своего брата любых возможных кандидатов и кандидаток. С единственной целью – быть и оставаться для него единственной. Единственным другом, единственным поверенным в секреты и тайны, единственным собеседником, советчиком. И объектом заботы. Потому что Андре нужно было самоутверждаться. Это было в его природе. И быть нужным, правильно-нужным – тоже нужно было ему как воздух. И если да, исчезновение из жизни Стеллы оставляло громадную дыру в его собственном существовании, потому что место, которое она крикливо занимала, теперь опустело, для Андре эта дыра была неизмеримо больше, разрастаясь сразу в нескольких измерениях.   И будто чувствуя, что он думает, отзываясь на несказанные слова, тот внезапно произнес: - Я чувствую теперь себя таким ненужным… Наверное, несмотря ни на что, у них даже мысли шли одними и теми же путями. Одна из тех вещей, от которых при мысли об Андре у Столаса мороз бежал по хребту. Он знает то, как я думаю. Он знает меня слишком хорошо. И если Стелла предпочитала дрессировать и добиваться кнутом (пряники съедала всегда сама) необходимую реакцию, то Андре прилежно наблюдал и выслеживал, как прирожденный охотник, пока, в буквальном смысле, не вживался в шкуру добычи. И Столас прекрасно знал, что все детство, все эти годы добычей для Андре – был он. Но, наверное, все же в какой-то степени это работало в обе стороны. Все же, Столас был Гоэтией. Так они и кружились все эти годы друг вокруг друга. По сложной траектории. Как два небесных тела. Ни сблизиться, ни удрать друг от друга. Только наблюдать, как от каждого из них по куску откусывает черная дыра – Стелла. - Это не так. – Покачал головой Столас. - Да ладно… - Взгляд Андре мазнул по бутылке, и Столас подтолкнул ее к нему. С вялым интересом наблюдая, что же сделает. Андре его удивил. Даже не попытавшись поискать достойный сосуд (мысленно Столас ставил на кружку Вии, все еще стоявшую возле ее стопки с книгами), он попросту вытащил пробку и отхлебнул из горла. Точь в точь, как во время их с сестрой безумных и безбашенных вечеринок, которые они закатывали в тот мимолетный период, когда Стелла уже была совершеннолетней, но еще не была официально замужем за принцем. Паймон все же дал молодой немного побеситься. Посчитав, что лучше выпустить заранее из котелка пар, чем потом мучиться с женой сына, решившей, что она недобрала разухабистого веселья. Кадык дернулся раз, второй, третий. Андре пил абсент, будто это был лимонад, а он сидел не в библиотеке за покрытым инеем столом, а на теннисном корте в жаркий день. - У меня никого нет. Столас ждал, что он жахнет донышком бутылки по столу, но, вместо этого, Андре поставил бутылку очень бережно и аккуратно. Как раритет. Как античную вазу. - Ни родителей. Ни сестры. Ни семьи. Это было просто бездушное перечисление. Размеренное и равнодушное. Будто гвозди в гроб вколачиваются. Или сейчас все делается не так? Запирается на ключ, ключ отдается распорядителю… Он не вникал. Для этого он нанял администратора, в конце концов. И заплатил достаточно, чтобы его не беспокоили. - У тебя есть семья. Хреновый из него утешитель. Может, потому что он сам никогда особенно не любил контактировать с людьми. Может, потому что другие особо не стремились заводить с ним близкое знакомство. Ему было трудно продолжать этот разговор, словно двигаться через вязкий гель, но почему-то он чувствовал, что должен. Должен. Потому что кроме него, Столаса, никто не будет больше сидеть с ледяным павлином. Делить последние сигареты мертвой сестры. И абсент, который он пил от ужаса перед еще одним стылым тусклым днем. - Есть. Я и… Вия. Вию ему почему-то не хотелось упоминать. Это было как будто он невольно подставляет свою девочку. Не надо, чтобы ее имя сейчас звучало здесь. Это было, словно он натравливает на нее какую-то смутную, еще непонятную, но очень ощутимую беду. Но слово – произнесено. И его звучание тихим эхом ударяется о книжные полки и шелестит под потолком. Андре повернул голову. Нет, разумеется, он не умел ее поворачивать так, как Столас – чуть ли не на 180 градусов, чем в свое время случайно до смерти пугал Блица. И смотрел теперь на альков. Как будто там, в своем девичьем уголке, свернулась сейчас под пледом Вия. Изменившая своему полосатому свитеру в пользу уютного бежевого крупной вязки, надевшая на голову наушники, перелистывающая страницу за страницей очередную космическую оперу. Любовные романы – навалены вокруг любимого кресла Столаса, груды чуть ли не до пояса, прочитанные, полупрочитанные, начатые и заброшенные. Парочка даже подаренных самим Блицем – предельно пошлые, с комментариями к перченным сценам на полях. Настоящий подвиг для Блица с его дислексией, который Столас безмерно ценил. Нет, любовные романы – не для его дочуры. Интересно, почему? Почему он никогда не задумывался над этим? Почему она не погружается в выдуманные любовные истории? Может, потому что сочиняет и живет какой-то своей? А если так, то он много, подозрительно много не знает о своей дочери, упрямом и замкнутом совенке. Андре смотрит, и будто тоже видит ее. Третью. И вот оно – внезапно пронзает Столаса. Трио. И если раньше это было – Столас, Стелла и Андреальфус, то теперь, когда Стелла вынесена за скобки, новое – это Столас, Вия и Андреальфус. И ему страшно, что своим чутьем Андреальфус тоже уловил эту мысль, и нити, оборванные с убытием Стеллы, сейчас, будто щупальца какого-то подводного чудовища, начинают присасываться и обвивать их троих, заново мешая колоду и раздавая им новые роли в свежесплетенном судьбой трио. И если раньше Вия была где-то там, то теперь она делает шаг вперед и занимает место своей матери. Неожиданно повзрослевшая, серьезная. Совушка. Уже не Совенок. - Вия… - Произносит Андре. И как-то быстро подбирается. Прямо на глазах все в нем будто начинает щелкать и вставать на место. Плечи опускаются, спина прогибаются, глаза фокусируются. Если до этого он весь будто дребезжал, то сейчас словно ударил камертон, настраивающий на одну ноту, и рассеянность, нервность, потерянность постепенно блекнут и начинают растворяться. Нет, с ним по-прежнему все не хорошо, но уже в куда меньшей степени. - Да. Ты прав. Теперь моя семья ты – и Вия. Как она? В вопросе Столасу слышится укол. Которого, на самом деле, нет – откуда Андре знать о поспешной истерике и истеричном побеге? Но он, тем не менее, хмурится. Потому что надо признаться в своем малодушии. В том, что в первую очередь он пошел забиваться самому в угол, а не пытался разделить свое сердце с родной дочкой. - Думаю, что плохо. Андреальфус опускает голову к плечу, явно услышав "думаю", вместо определенного "знаю". Что-то прикидывает. Столас прямо видит, как крутятся у него в голове ледяные шестеренки. После чего поднимается и, роняя холодное "пойдем" движется мимо него к выходу вдоль стеллажей. И Столасу ничего не остается, как только следовать за ним на буксире. Будто в детстве. Ну, да. Адре и Стелла рассекают впереди, а за ними, на длинных ногах, бежит забавный пухлый малыш-совенок. Только Стеллы сейчас нет. Но вот Андре, кажется, от этого не менее целеустремлен, чем прежде. Открывает дверь и быстро идет по коридору. Вперед. К жилым комнатам. Столас следует за ним все медленнее, медленнее с каждым шагом. Вот уже между ними восемь шагов. Десять. Двенадцать. Андре подходит к двери Вии. Стучит в косяк. Один раз. Второй. Та не открывает. Столас уже собирается подойти к нему, если нужно, за руку оттащить от убежища дочурки, но тут раздается щелчок. Дверь приоткрывается. - Уйди, папа! – раздается сорванный сиплый голос. Андре тут же перемещается, вполне сознательно вставая спиной, закрывая щель от Столаса и что-то говорит. Тихо. Очень проникновенно. Очень убедительно. У сов отличный слух. Но Столас сейчас предпочитает не слышать. А вот Октавия слушает. И слушает внимательно. Что-то ему отвечает. В голосе Андре слышна вопросительная интонация. И Столас понимает, что это: "Можно войти?" Вия молчит. А потом дверь приоткрывается чуть шире. Совушка делает шаг назад. И в щель просачивается Андреальфус. Подметая пол хвостом. Не обращая внимания на Столаса у него за спиной. Дверь закрывается. Он поворачивается. Все понятно. Он – недостаточно хороший отец. Да, что там говорить. Он – худший отец из всех возможных. Он не может утешить собственную дочь. Вот что моментально увидел Андре, и, как всегда, понесся решать проблемы и тушить пожары. То, к чему его приучили годы вместе со Стеллой, которая сама была всегда – проблема, и всегда – пожар.   А когда у тебя есть проблема и задача – нечего раскисать и предаваться страхам, тоске, вине и сожалению. Если твоя потеря настолько колоссальна, что пустота внутри как черная дыра начинает затягивать в себя оболочку, пережевывая твои внутренности, парадоксальный выход – отдать себя сейчас полностью и без остатка - другому. И в другом – забыть себя. Но в Столасе слишком много Столаса, чтобы это был его выход. Он забьется к себе в спальню. Да, бутылки абсента уже нет, но это не страшно. Он забудется сном, а завтра будет новый день, а потом… Так он уговаривает себя. Но шагу вперед не делает. Нити. Те нити, что стягивают трио. Они не дают ему уйти. Зрачки всех четырех глаз расширяются, рука прижимается к сердцу. Оно глухо бухает. Раз. Второй. Третий. Разворачиваясь, он медленно, будто во сне, идет к двери. Все кратно трем. Каждый его жест. Каждое движение. Он толкает дверь. Вия сидит, скрестив ноги по-турецки, в своих джинсах и полосатом привычном свитере на кровати. Полуоборотом к ней, пристроившись на правый край кровати, сидит Андре. Они оба смотрят на него. Столас делает шаг вперед, закрывает дверь и подходит к ним обоим. Не прибегая к магии, придвигает компьютерное кресло Вии. Садится, замыкая треугольник. Вставая последним элементом нового трио.