найтлайт

***

Это происходит во сне. И это странно, поскольку Дин находится в продуктовом магазине, расхаживает туда-сюда между проходами, подталкивая вперёд тележку в своих руках, пока не натыкается на раздел выпечки и стол, наполненный кучей различных пирогов. Их маленькие блестящие крышечки из пластика блестят под флуоресцентными лампами, а на их матовых этикетках написаны вкусы. Дин хмурится на один из них: «Что такое патока, черт возьми?» Магазин пуст, так что здесь нет никого, кто мог бы ему ответить. За витринами с выпечкой, где обычно работает продавец, стоит скелет в синем фартуке. Дин не обращает на него внимания. Динамики вдруг щелкают и гудят: «Дин.» Слово отражается от линолеумных полов и слишком высоких потолков и эхом разносится по пустому магазину, пока не затихает в громкоговорителе. Волосы на руках Дина встают дыбом. Он моргает, глядя на пирог с патокой. Кажется, будто всё движется в замедленной съемке: за его ресницы цепляются частички пыли, а моргание длится почти целую секунду, прежде чем он снова открывает глаза. Медленно, он поднимает свою голову, смотря на потолок, где находится громкоговоритель. «Дин», – снова звучит хриплый голос, который Дин распознает как безопасный, – «Ты меня слышишь?» Требуется много усилий, чтобы ответить, язык ощущается тяжелым во рту: «Да», – наконец выдавливает он, – «Я тебя слышу, Кас.» «Кажется, я столкнулся с…. проблемой..» Дин смеётся вполголоса, искаженный звук вырывается из его рта: «Конечно, ты снова влип в неприятности. В чём дело, приятель?» Всё, что звучит после этого – помехи: «Я», – говорит Кас, – «Мне нужн- со- д- сд -д-» «Что?» «Д- Дин-н- Мн-е-» Дин просыпается, вздрагивая от своего резкого вдоха. Он сверлит взглядом бетонную стену своей спальни. Что-то случилось- что-то точно случилось- «Патока?» – бормочет он в пустую комнату.

***

Он сидит в аэропорту, но ему ни капли не страшно. Он даже не переживает, правда. Он здесь только для того, чтобы встретить Сэмми и отвезти его задницу домой после его обучения в Греции. Этот тупой маленький ботаник вот-вот вернется, загорелый и взволнованный всеми историями, которые ему хочется рассказать. Дину не терпится услышать их все. Лента выдачи багажа перед Дином пуста. Её металлические решётки лязгают снова и снова; трутся друг об друга, как рыбья чешуя. Колено Дина нервно подпрыгивает в ожидании, пока он листает журнал «Домашний очаг», в котором рекламируются двухместные кресла, большие кровати и прикроватные столики для них. Он отбросит этот журнал как можно дальше от себя перед появлением Сэма, но сейчас он балует себя фантазиями об уютном небольшом домике в глуши, где он будет с кем-то, кто заботливо приготовит ему кофе на кухне. Это странное место в аэропорту для объявлений, но он не думает, что это так уж необычно, когда слышит женский голос из динамика: «Сейчас происходит посадка на рейс 401. Дин, ты меня слышишь?» Он вздрагивает на жестком пластиковом стуле, роняет на колени все еще открытый журнал и резко оборачивается, осматривая комнату, но толпа людей, ожидающая своего багажа, кажется, совсем не замечает этого голоса. «Эм? Алло?» – отвечает Дин. «Дин, это Кастиэль», – говорит женский голос. «Кас?» «Мне нужно, чтобы ты меня выслушал», – звучит объявление. «Хорошо, хорошо, я слушаю.» «Меня изгнали из моего сосуда. Мне нужна ваша с Сэмом помощь.» «Воу, воу, ух ты», – говорит Дин в потолок, морщась так сильно, что это заставляет его брови нахмуриться, – «Остановись на секунду. В смысле тебя выгнали из сосуда?» Наступает пауза, прежде чем Кас-женщина-диктор отвечает: «Это- это довольно неловко», – голос – сплошная застенчивость, – «Видимо, я перенапрягся, когда проверял силу своей благодати, и это стало губительно для моего сосуда. Я заставил себя выйти из него, чтобы не нанести ему слишком много вреда, но теперь.. ну- в общем, у меня проблемы с возвращением обратно.» «Это то, что она сказала. В этот раз буквально.» «Дин.» «Ладно, ладно, я тебя понял», – Дин примирительно поднимает руки, – «Почему ты не вернулся в бункер?» «Мне нужно оставаться рядом с сосудом, чтобы моя благодать защищала его от разрушения, пока я не обитаю в нём. Мне некомфортно оставлять его здесь одного, поэтому вы с Сэмом должны прийти ко мне после того, как найдёте способ, позволяющий мне снова вернуться внутрь.» Дин фыркает, и к его удивлению, каждый из десяти или около того человек, находящихся рядом с ним, оборачиваются на него и недовольно закатывают глаза. «Черт, ладно, прости, Кас. Это не шутки, я понял. Мы с Сэмом разберёмся с этим, как только я его встречу.» «Это звучит приемлемо, спасибо.» «Но как насчёт тебя? Что если нам понадобится несколько дней, чтобы найти выход? Где ты вообще находишься?» «Я смог перенести и себя, и свой сосуд в безопасное место перед тем, как был изгнан. Я провёл тут уже три дня, и за всё это время ничего интересного не произошло. Я уверен, что ещё за несколько дней в этом плане ничего не изменится-» «Три дня!» – перебивает Дин, – «Мужик, какого черта?» «Я пытался связаться с тобой каждую ночь с тех пор, как был изгнан. Это первый раз, когда у меня это по-настоящему получилось», – теперь Кас снова звучит раздражённым. Странно слышать его недовольный голос, когда он женский. Дин усмехается: «Ладно, так где же ты, собственно?» «Думаю, я нахожусь в каком-то фруктовом саду в штате Айова.» «Не мог бы ты быть немного конкретнее?» «Мои координаты ты найдёшь на обратной стороне своего журнала.» Последние слова заставляют Дина вздрогнуть и неловко оглянуться вокруг, смотря куда угодно, но только не на свой гребаный журнал домашнего очага, который он почти начинает прятать под собой, желая как можно скорее скрыть его между своих бёдер и пластиковым стулом. Но для этого уже слишком поздно, а Кас в любом случае гораздо добрее, чем был бы Сэм, ведь он никак не упоминает тот факт, что журнал в данный момент открыт на странице с рецептом лимонных пирожных. И конечно же, когда Дин закрывает глянцевые страницы журнала, задняя обложка – это ничего более, кроме жирного шрифта с засечками, изображающими цифры. Он бормочет их вслух, пока читает, пытаясь запечатлеть их в своей памяти. «Окей, я понял. Мы прибудем туда так быстро, как только сможем, хорошо? До тех пор не пытайся выкинуть что-нибудь безумное и береги себя.» «Я позабочусь о себе, Дин», – женский голос заставляет слова, произнесенные с нежностью, звучать слишком странно, и Дин прочищает горло, – «И надеюсь увидеть тебя и Сэма в скором времени.» И вот так, объявление обрывается. Дин почти ожидает, что проснётся сейчас в холодном поту, как это всегда бывает после того, как Кас делает это дерьмо с гуляниями по его снам, но этого не происходит. Он моргает, щипает себя. Ничего не меняется. Он пожимает плечами и возвращается к рассматриванию ванных комнат и разнообразию их расцветок, пока багажная лента дребезжит в нескольких футах от него.

***

Исследование, в итоге, занимает всего пару дней. Ну, два с половиной, если быть точным. После того, как они с Сэмом начали изучать книги, засиживаясь за ними с раннего утра до позднего вечера, они пришли к выводу, что Кас не может вернуться обратно в свой сосуд, потому что там теперь нет никого, кто мог бы дать на это разрешение, поскольку Джимми сейчас танцует румбу мертвеца на небесах. Что означает, что им придётся силой затаскивать Каса обратно. К счастью, они нашли заклинание, которое может отменить этот договор об аренде и предоставить Касу полное право собственности на тело Джимми. Оно даже не особо сложное: нужно только немного крови Джимми, несколько волшебных слов и благодать Каса, чтобы заставить корабль снова плыть. Никакой огромной чаши, полной крови, или чего-то в этом роде, только сама кровь. Дин мог бы поцеловать ублюдка, который написал это заклинание, если бы он не был мёртв примерно сто тысяч лет назад. Собраться на эту вылазку очень легко, дело буквально на один день и одну ночь. Дин просто бросает футболку, рубашку и какие-то боксёры в свою самую маленькую дорожную сумку. Он закидывает её на плечо и выходит в коридор, где его уже ждёт Сэм. Без сумки. «Где твои вещи, чувак? Ты же знаешь, моя одежда тебе не подойдёт, и даже если бы она подошла, ты бы все равно жаловался на запах.» «Эмм..» – начинает Сэм, его ноги шаркают по бетонному полу, – «Я тут подумал.. может, ты сам со всем разберёшься? Знаешь, раз это лёгкое дело.» Дин вглядывается в его глаза: «Чего ты мне недоговариваешь?» Сэм неловко поднимает свой телефон: «Эйлин.. э.. ну, девушка, с которой мы познакомились во время охоты на банши, она только что написала мне, что-» «Ничего больше не говори, братец», – Дин обрывает Сэма, пошло ухмыляясь и похлопывая его по плечу, – «Я обо всём позабочусь.» «Дин, это не то, что ты-» Но Дин уже идёт дальше по коридору к гаражу. Он кричит через плечо: «Тебе не нужно читать мне лекции, Сэмми, я и так всё знаю о птичках и пчёлках. Кстати, ради всего святого, не забудь про презервативы!» Прежде чем Сэм успевает вымолвить хоть слово в ответ, Дин закрывает перед ним дверь гаража, смеясь про себя. Это будет одинокая поездка, но, по крайней мере, ему не придётся слушать, как Сэм жалуется на то, что музыка зеппелин играет всё время. До Айовы чуть меньше семи часов езды, включая время, которое требуется Дину, чтобы остановиться выпить кофе и заправить бак машины. Тем не менее, он отправился в путь сразу после того, как они с Сэмом придумали план, как вернуть Каса обратно в боевую форму, а это произошло сразу после ужина. С приближением осени, Дин проезжает больше половины пути в темноте, глядя прямо на непрекращающийся поток фар машин, проезжающих в противоположном направлении. Время доходит до одиннадцати, затем до полуночи, затем достигает часа к тому моменту, когда Дин сворачивает с более-менее приличной гравийной дороги в яблоневый сад. По всей длине участка, насколько Дин может видеть, тянется деревянный забор, так что он перелазит через него и оказывается в лабиринте деревьев. Окружение напоминает ему тот сад, в котором он был много лет назад (так много лет назад, что он не готов об этом думать), где в городе, полном сумасшедших людей, орудовало пугало-убийца. Каким-то образом жизнь тогда была гораздо проще: всё, что ему нужно было сделать – спасти девицу в беде от монстра дня. Сейчас же девица в беде, нуждающаяся в спасении – это ангел, который вытащил его из ада. Вот так бывает. И на самом деле он не хочет заострять внимание на том факте, что выбрал бы спасать Каса хоть каждый день. Даже если спасти нужно от кассы самообслуживания в продуктовом магазине. «Эй, эм, Кастиэль, ты надел уши? Ну, технически говоря, я полагаю, что нет. Неважно. Где ты, мужик?» – молится Дин, глядя на небо в прекрасную ясную ночь, когда видна каждая звезда. Краем глаза он замечает, как на поверхности земли вдалеке мерцает свет, похожий на лампочку. Бинго. «Хорошо, Кас, я тебя вижу. Сейчас пойду в твою сторону», – а затем, поскольку Дин считает себя смешным, он заканчивает словами: «Приём. Всё понял. Конец связи.» После этого он начинает свой путь к свету, находящемуся примерно на расстоянии стрельбища от него. Он идёт через деревья, которые пахнут яблоками. Некоторые из упавших фруктов, которые не совсем созрели, хлюпают под ботинками Дина каждые несколько метров. По мере того, как он приближается, ему приходится моргать, чтобы убедиться, что он все видит правильно. Потому что это определённо тело Джимми Новака прислонено к стволу одной из яблонь, но то, что парит над ним… это… ну, это парящий свет, сфера диаметром в 30 сантиметров, болтающаяся на уровне груди Дина. Дин осторожно приближается к этому свету, нахмурив брови, чувствуя как волосы у него на загривке встали дыбом. «Кас?» – осторожно предполагает Дин, – «Это ты?» И шар зажигается нежным, белым светом, как будто способным с лёгкостью прогнать все страшные тени из детской в случае чего. Он выглядит таким приветливым. Такое ощущение, что Дин мог бы просто протянуть руку и поймать эту нежность в свои ладони без каких-либо последствий. «Привет, Дин», – гудит шар. Технически – это голос, но.. это- это больше похоже на перезвон. Такой набор ветряных колокольчиков, которые люди вешают весной на деревья, где их полые металлические трубы соединяются друг с другом, образуя высокие и низкие звуки, пока они не сольются в одну звуковую мелодию. Ни с чем не спутать и не сравнить: «Рад тебя видеть. Сэм решил остаться в бункере?» «Чувак», – говорит Дин шару, который определённо совсем не чувак, – «Что с голосом?» «А что с ним?» – играют колокольчики на ветру. А затем, сверху, под белой глазурью шара настойчиво начинает расти странная, болезненно-зеленая сердцевина, – «Я же не причиняю тебе вреда?» «Нет, просто ты звучишь странно.» «Странно… Как?» – шар очень медленно становится снова светлым. Странно, потому что в этом голосе не слышно грубого гравия, который Дин ассоциирует со строгим лицом и странно мягким поведением, в эти дни таким же комфортным и знакомым, как и топот ног Сэма по бетонным коридорам бункера. Странно, ведь ты не звучишь как человек. Странно, ведь ты не звучишь как мужчина. «Ну, типа, знаешь, нет этого..» – Дин прочищает горло и понижает голос до рокота, – «Меня зовут Кастиэль, я Ангел Господень, воин Бога.» Шар забавно покачивается, отбрасывая движущиеся тени на яблони вокруг них. Глаза Дина расширяются в тревоге, а колокольчики начинают звенеть: «Это была очень хорошая имитация, Дин». Звон становится ещё громче. Это звучит почти как… «Стой. Ты что смеёшься надо мной?» «Да», – отвечает Кас, но не совсем Кас, – «Это действительно довольно смешно – слышать, как ты подражаешь моему сосуду.» Глядя на шар, который купает его в своём мягком свете, Дин невольно хмурится еще сильнее. Кас словно превратился в маленькую луну, висящую всего в нескольких метрах от поверхности Земли. Этот шар – Кас, и эти ветряные колокольчики – Кас, и Кас посмеялся над тем, как Дин сымитировал.. не его самого, а его сосуд. Ведь Кас – не Джимми. Кас – это не то безвольное тело, которое сейчас лежит, прислонившись к яблоне. Кас, по-видимому, маленькая луна. «Значит, ты хочешь сказать, что то, как ты сейчас звучишь, это ты и есть? Так звучит твой настоящий голос?» Шар немного сжимается и издаёт хмыкающий звук. Дин почти может представить, как Кас- или, по крайней мере, сосуд Каса- задумчиво приподнимает брови, – «Это настолько близко к моему настоящему голосу, насколько я могу его спроецировать, не причинив тебе вреда.» «Верно…» ,– вытягивает из себя ответ Дин, – «А это?», – он указывает на шар, – «То как ты выглядишь? Маленький светящийся шарик?» «Мне было интересно, как я буду выглядеть для тебя в этой форме. И нет, я на самом деле не выгляжу как 'маленький светящийся шарик'. Должно быть, именно так твой мозг воспринимает мою благодать.» «Угу..» – Дин мычит неоднозначно, – «Это странно. Должен признаться, Кас, это не самая пугающая вещь, которую я когда-либо видел.» Легкие плавающие движения шара приостанавливаются, когда он застывает, а его цвет становится серо-ледяным. Дин почти уверен, что это новая версия пристального взгляда Каса. «Ну», – колокольчики определённо саркастически злы сейчас, – «Учитывая, что моя настоящая форма выжгла бы тебе глаза из черепа, думаю, на данный момент это лучший вариант для нас обоих.» «Да, ладно, я понял», – Дин закатывает глаза, – «Во всём виноваты я и моя хрупкая человечность. В любом случае, давай запихнем этого кота обратно в мешок, а?». Он потирает руки друг о друга. «Для этого заклинания нужен кот?» – настороженно спрашивают колокольчики, и по их тону гораздо легче поверить в то, что это действительно говорит Кас. «Фигура речи, Кас», – Дин притворяется, что раздражён, хотя на самом деле не может скрыть улыбки. Он делает несколько шагов к сгорбившемуся телу Джимми, голова которого склонилась на грудь, и присаживается рядом с ним на корточки. Долгую секунду, с Касом-шаром, парящим за спиной, Дин не может отвести от тела взгляд. Он смотрит в это расслабленное лицо. Закрытые глаза так спокойны, что кажется, будто Кас спит, и это само по себе чудо. Что-то в груди Дина подсказывает ему протянуть руку и коснуться мягких каштановых волос, чтобы утешить и успокоить, но он научился игнорировать это чувство, научился держать руки при себе. С ворчанием Дин встает на ноги, чтобы посмотреть на Каса-маленькую луну: «Так, ну в общем, Сэмми сказал, что это будет легко. Нам только нужно-» Где-то в двадцати метрах справа от Дина в тихом фруктовом саду вдруг раздаётся шелест. Звуки становятся немного громче, слишком ритмичные, чтобы быть чем-то иным, кроме человеческих шагов. Всё его тело застывает: «Кто-то идёт.» Пауза. Затем: «Это фермер», – тихо напевает Кас в ответ. «Боже, ладно, я с ним разберусь», – Дин оглядывается по сторонам, прежде чем его взгляд снова возвращается к Касу: сияющая луна рядом с ним – это совсем не то, что он смог бы объяснить, – «Тебе нужно спрятаться. Прямо сейчас.» После его слов шар скрывается за одной из дальних яблонь. Ширина дерева прикрывает Каса, но он- но эта штука- нет, не 'штука', он- светится так ярко, что свет падает и на все остальные деревья вокруг: совершенно очевидно, что там кто-то есть. Шаги приближаются. «Кас», – шипит Дин, – «Кас, это не сработает. Просто- давай», – его глаза лихорадочно осматривают местность, останавливаясь на все еще обмякшем теле Джимми. Но в этом-то и заключается вся проблема, не так ли? Кас не может вернуться в него. Так куда- Взгляд Дина с внезапным вдохновением скользит по собственному телу: «Иди сюда!» Шар снова приближается к нему. Звук шагов, сопровождаемый собственным свечением, который, очевидно, исходит от фонарика, теперь слышится чертовски близко. И если Дин видит фонарик, то не может быть, чтобы фермер не видел Каса прямо сейчас. «Зайди в меня. Я имею в виду, да, ты получил моё разрешение или что там надо!» – Дин указывает себе на грудь быстрыми движениями запястья. И Кас, этот маленький свет, колеблется: «Быстрее! Ну давай, мужик!» «Дин, ты уверен-» «Да!» – Дин нервно переминается с ноги на ногу и не может перестать бросать взгляды через плечо на быстро приближающийся чужой свет, – «Прямо сейчас, Кас!» С этими словами Кас придвигается ближе, пока не оказывается всего в нескольких дюймах от живота Дина. Он замирает на последнюю долгую секунду, как будто Кас все еще не до конца уверен, как ему следует поступить, прежде чем проходит сквозь кожу Дина постепенным движением, таким медленным, что Дин фактически может видеть, как сияние шара становится все слабее и слабее по мере того, как оно исчезает в теле Дина. Потому что именно так он это делает. Дин на самом деле заранее не думал о том, на что именно он дает разрешение, но он предполагал, что это будет одержимость. Честно говоря, Дин немного удивлен, что они потратили так много времени, чтобы это стало единственным вариантом выпутаться из такой щекотливой ситуации. Черт, он, вероятно, сказал бы, что в данный момент даже морально готов стать живой марионеткой в чужих руках. Но Кас не завладел им. Он просто… залез внутрь. Как призрак сквозь стены. Внезапно Дин очень остро ощущает свою собственную анатомию. То, как Кас теперь стал её частью. Кас. «Кас», – выдыхает он, дрожа. Его дыхание, его пальцы, его тело и его сердце, – «Ка- что-». У него кружится голова. Всё затянуто туманом, как во сне, как тогда, когда Кас разговаривал с ним по воображаемым громкоговорителям. Он в его животе. И это свято в самом буквальном смысле этого слова. Дин смотрит вниз, на то место на рубашке, где Кас растворился в нём. В его животе. Потеряв над собой контроль, Дин кладёт туда свою правую руку. Она тёплая, эта маленькая луна. Теплая, как вода в ванне, которая как раз нужной температуры, теплая, как приветствие старого друга. Это наполняет Дина тем, что, должно быть, является самой нежной привязанностью, известной человеку. Он моргает. Он дышит. Он вдыхает эту луну, пока его выдохи не приобретают вкус, похожий на утренний туман и рождественские пряничные домики. Фонарик светит прямо в его затуманенные глаза, и все его лицо морщится, когда он инстинктивно поднимает левую руку, чтобы прикрыться от света. Его правая рука остается лежать на животе. «Какого черта ты здесь делаешь, сынок?» – спрашивает фермер. Его тон не столько сердитый, сколько обеспокоенный. И на то есть веская причина, соглашается Дин, учитывая что сейчас около часа ночи, а посреди его яблоневого сада стоит какой-то тупой взрослый мужик, выглядящий так, будто его вот-вот стошнит. Дин использует всю свою силу воли, каждую кнопку чрезвычайной ситуации в своем мозгу, чтобы попытаться вернуть положение обратно на безопасную территорию. Туда, где Дин контролирует разговор. Потому что человеческий сосуд Каса, так же известный как гребаный труп, сейчас тупо лежит на земле позади него, и Дин знает, что если он подпустит фермера слишком близко, тот поймет, что у тела нет ни единого признака сознательности. Даже при всём опыте Дина в придумывании собачьей чуши на ходу, сложно сосредоточиться на поставленной задаче, когда Кас сейчас делает себе гостиную из его мягкого живота. «Мне очень жаль, сэр», – говорит он, и ему даже удается сделать так, чтобы это прозвучало искренне, – «Я не хотел вас пугать. Просто мой приятель», – Дин указывает большим пальцем на тело через плечо, – «Он пьян в стельку. Позвонил мне, чтобы сказать, где он, а когда я приехал, он был без сознания.» Фермер вытягивает шею, чтобы посмотреть через Дина туда, куда он только что указал, и брови мужчины приподнимаются, когда его взгляд останавливается на теле Джимми: «Твой друг в порядке?» – и, благослови его господь, в голосе мужчины действительно слышится беспокойство. Часть защиты Дина ослабевает. «О, да, он в порядке. Ну, знаете, если не считать, его ужасных проблем с алкоголем. Второй раз за неделю я застаю его в таком состоянии», – успокаивает Дин фермера, – «Мне просто надо оттащить его задницу к своей машине и напоить водой, и он будет в полном порядке уже.. ну, вероятно, уже завтра днём, с отвратительным похмельем, но в конце концов он придёт в себя.» Фермер издает смешок и качает головой: «У меня самого был такой приятель в молодости. Они могут добавить тебе несколько седых волосков, но определённо не дадут заскучать.» Дин искренне улыбается на это: «Вы читаете мои мысли, сэр.» Кивнув подбородком в сторону Дина, фермер добавляет: «Я полагаю что свет, который я видел, был от тебя?» «Да, это был фонарик моего телефона. Хотел убедиться, что у здоровяка нет сотрясения мозга», – Дин лжёт с лёгкостью. Дело ведь совершенно точно не касается моего лучшего друга, который в настоящий момент совершенно точно не прячется внутри моего тела, думает Дин, потому что он Ангел Господень, и я, честно говоря, даже не уверен, что он реально "он", каким я его всё это время воспринимал. Фермер кивает, по-видимому, удовлетворенный ответом: «Хорошо тогда. Если что я живу на холме вон там», – он указывает налево, – «Если вам что-нибудь понадобится или если твой друг начнет давиться собственной рвотой.» Это заставляет Дина громко рассмеяться, что-то в фермере немного напоминает ему Бобби: «Спасибо, сэр, я ценю ваше предложение. Если все пойдет по плану, мы уберемся отсюда еще до восхода солнца.» Но мужчина просто отмахивается от этих слов Дина, уже разворачиваясь, чтобы уйти: «Оставайся тут столько, сколько тебе нужно, сынок. Черт возьми, ты можешь взять пару яблок, если хочешь. Главное не мочись ни на одно из моих деревьев», – и с этими словами фермер исчезает в ночи. Так Дин остаётся наедине со своей быстро уменьшающейся паникой и быстро растущим осознанием того факта, что благодать Каса всё еще находится под его кожей. Всё такая же теплая под плоской поверхностью ладони, которую он положил себе на живот. И странно- а может и, наоборот, совсем не странно- но Дин не хочет, чтобы Кас уходил. «Всё прошло хорошо!» – отдается эхом в костях Дина мелодичный голос Каса. Ощущается это.. как что-то глубоко личное, успокаивающее.. и похоже на мягкое скольжение ногтей по спине. По предплечьям Дина пробегают мурашки. «Он показался мне приятным человеком.» «Да, мне тоже», – соглашается Дин. Его голос утратил ту холодную учтивость, с которой он разговаривал с фермером, уступив место чему-то гораздо более застенчивому и неуверенному, чем он хотел бы признать. Что напоминает ему о: «Что за фигня была с этим призрачным фокусом, Кас? Я дал тебе добро на управление шоу, а не на- на оплодотворение меня», – и что важнее, какого фига он сформулировал всё именно таким образом? Его щеки пылают, и он молит бога, чтобы Кас не понял двусмысленности этой фразы. К счастью, Кас просто раздражённо говорит: «Поверь мне, когда я говорю, что этот процесс был гораздо менее болезненный, чем одержимость. Я уж не упоминаю того факта, что это сработало. В любом случае, мне жаль, что я застал тебя врасплох. Я сейчас-», – тепло в животе Дина тянется вперёд, когда Кас начинает вылезать. «Нет!» – восклицает Дин. И как только он произносит это, ему хочется зажать свой рот рукой. Но это заставляет тепло перестать двигаться вперёд: «Что-то не так?» – спрашивает Кас. «Просто...» – Дин даже не может придумать толкового оправдания, – «Просто останься там ещё секунду.» Проходит время, прежде чем Кас обиженно отвечает: «Ладно.» Дин жуёт нижнюю губу: «Это, э...» – начинает он, но со вздохом обрывает себя. Ему нужна минута, чтобы посидеть и подумать, пока Кас все еще внутри, так что он плюхается задницей прямо там, на утреннюю мокрую траву. Он ёрзает, и часть этой холодной влаги просачивается в его джинсы. «Странно видеть тебя таким. Когда ты не в теле Джимми.» «Я… не понимаю», – отвечает Кас с тревогой и опаской. «Это… Черт, я не знаю, как объяснить», – он бросает взгляд через плечо на пустую оболочку в лице Джимми и думает о том, как же это странно, что её обычно оживляет Кастиэль. Просто.. Кас ведь всегда выглядел вот так – как Джимми. А на самом деле всё не так. Кас на самом деле вообще не выглядит как Джимми, вообще: «Это самое близкое, что я когда-либо видел, чтобы узнать, какой ты… Как ангел. Ты ведь, в конце концов, не человек. И уж на Джимми ты тем более не похож. Ты даже не звучишь, как чувак, когда говоришь своим настоящим голосом.» Повисает пауза, и Дин может поклясться, что чувствует, как благодать Каса мягко разливается у него внутри. «Ты прав», – наконец говорит Кас, – «Моя благодать не существует в том же спектре, что и человеческая бинарность.» Ладно. Теперь Дину нужно прилечь. Он устраивается на спине на влажной от росы траве между деревьями, так что влага под ним впитывается в его волосы. Он смотрит в темно-синее небо, усыпанное звездами. Луны нет, или, может быть, Дин просто не видит её из-за угла, под которым лежит. Видны лишь звезды. Только они. А луна находится у него в животе. Дин снова накрывает его рукой. «Когда ты собирался сказать мн- Нам», – хмурится Дин, – «Типа, тебя это не беспокоит? Что я и Сэм думаем, что- ну, что ты просто выглядишь, как Джимми?» Это странное и раздражающее осознание, и оно вступает в противоречие со всеми очень привычными убеждениями, с которыми Дин жил всё это время. И в этом и проблема, верно? Дин начал воспринимать всю эту штуку с ангелами слишком легкомысленно, ему стало слишком комфортно с этим потусторонним существом, которое иногда сидит напротив него на кухне, пока он готовит ужин. Ужин, который это самое существо даже не ест. Возможно, даже «существом» называть Каса будет неправильно, ведь «существо» подразумевает осязаемость формы. А Кас, он же, он – абстракция. Кас находится в непостижимом втором, четвёртом, шестом, девятнадцатом измерении, пока не становится маленькой луной, нашедшей дом здесь. Дом в его животе. В его клетках, удовлетворенный комфортом, который неоспорим, когда они вот так плотно прижаты друг к другу. Они, кажется, вибрируют изнутри, когда Кас отвечает: «Нет ни единого шанса, чтобы ты или Сэм смогли постичь мою истинную форму, так что нет, это меня не беспокоит. Вы взаимодействуете со мной и понимаете меня, и, в конце концов, это самое главное. Я предпочитаю способ общения, от которого у вас не кровоточат уши.» Дин издает невеселый смешок, надувает губы и мотает головой взад-вперед: «Да, но ведь- это же не ты! Ты Ангел с большой буквы, застрявший в теле какого-то чувака и- ты сам даже не являешься чуваком. Не совсем», – он сглатывает. Звезды над ним мерцают. Рука Дина, все еще лежащая на его животе, медленно сжимает ткань футболки: «Ты – луна или что-то типа этого». Легкий ветерок пробегает по деревьям и шелестит листьями в тихой песне. Похоже на шёпот. Кас мог бы быть этим ветром, думает Дин. Ему не хочется плакать, но его брови приподнимаются так, будто он все равно собирается это сделать; его нижняя губа дрожит. Потому что он был так обеспокоен, так стремителен в том, чтобы дистанцироваться от- от этой непонятной штуки, которая происходила между ним и Касом, ведь Кас был чуваком, и он сам является чуваком, и он никогда не должен был- хотя хотел- и он даже не осознавал, что каким-то образом начал испытывать чувства по отношению к теплому шарику, находящемуся внутри мужского тела, которое, возможно, с самого начала понравилось Дину сильнее, чем он готов был признать. У него чувства к тёплому шарику, который обнимает на прощание, чувства к маленькой луне, которая использует смайлики в сообщениях. К его лучшему другу. И сейчас, с такого близкого расстояния, их молекулы ведут разговор. «Если это поможет, я определенно начал воспринимать свой сосуд как продолжение самого себя. Теперь, когда Джимми ушёл, мне гораздо комфортнее воспринимать его тело как своё. И во всех смыслах и намерениях это моё тело, Дин.» Губы Дина начинают дрожать ещё сильнее. Ощущение того, что Кас находится у него в желудке, словно выбило из него весь эмоциональный мусор, который в течение многих лет непрерывно накапливался на слизистой оболочке его легких. Так говорить выходит намного проще: без голубых глаз Каса, пристально направленных на него. «Но это всё равно не твоё тело. Не в том смысле, как у меня или Сэма», – кажется, что даже звезды, не отрывают своего взгляда от Дина, внимательно следя за тем, как что-то в нём ломается. Им уже миллионы лет, и ещё столько же миллионов лет они будут продолжать сиять: «Держу пари, ты сделал несколько из этих звезд, а?» Повисает долгая пауза, словно Кас не совсем уверен, как интерпретировать слова или эмоции Дина. Дин и сам ни в чём не уверен. Наконец: «Да, я помогал создавать некоторые из них.» Подтверждение ошеломляет и в очередной раз доказывает властную, нестареющую необъятность Кастиэля. Дин не совсем понимает, как ему справиться с тем фактом, что существо, которое держало звезды в своих руках, также является лучшим другом Дина, которого Дин неоднократно заставлял ездить на заднем сиденье своей импалы. Что существо, держащее звезды, сейчас сидит внутри Дина. «Какие именно?» – он прочищает горло, прежде чем задать вопрос, но это не сильно помогает. Кас достаточно любезен, чтобы не указывать на это. «Я всего сделал восемь, но не думаю, что какую-либо из них сейчас можно увидеть. Люди называют их восемью яркими звездами Ориона.» Дин моргает: «Ты имеешь в виду… Созвездие Ориона? Типа, одно из самых известных созвездий всех времен?» «Да, полагаю, это они», – медленно говорит Кас, словно он сейчас не разорвал последнюю нить иллюзии, за которую цеплялся Дин. Он не знает, что сказать. Он открывает рот только для того, чтобы тут же закрыть его снова. Что на это вообще можно сказать? Очевидно, всё, что он может выдавить из себя, это: «Хорошо. Конечно. В этом нет ничего особенного.» Кас, кажется, чувствует его потрясенное состояние, потому что, когда он отвечает, его мелодичный голос звучит странно успокаивающе: «Это просто звёзды, Дин», – и когда Дин разражается водянистым, недоверчивым, безумным смехом, Кас повторяет ровным голосом, вибрируя, как падающие капли во время дождя, – «Всего лишь звёзды. Огромные горящие массы водорода и гелия. Вот и всё, что они есть.» «Вот и всё, что они есть», – передразнивает Дин в ответ, потому что он не знает, что от него осталось, кроме его последней линии защиты, хотя он, на самом деле, даже не хотел огрызаться. Он никогда не хочет задевать Каса таким образом, но почему-то каждый раз его это никак не останавливает. Он хмуро смотрит в небо. «Я тебя расстроил», – говорит Кас, – «Прости, это не было моим намерением. Возможно, это подходящее время для того, чтобы вернуть меня обратно в мой сосуд.» Ты меня не расстроил, хочет сказать Дин. Или, может быть, ты это сделал, но это не твоя вина, что я ничтожество по сравнению с тобой. Не уходи. Тебе не нужно уходить. Когда ты здесь, спрятан в моем животе, я знаю, что с тобой всё в порядке. И мне это нравится. Да поможет мне чертов господь, ведь это… это самое близкое, что я когда-либо мог сделать, чтобы приблизиться к тебе, потому что когда ты выглядишь как чувак, у меня никогда не хватает смелости обнять тебя, когда я этого хочу. Конечно, он не говорит ничего из этого. Ведь если он кого-то из себя и представляет, то только отъявленного труса. «Да, давай сделаем это», – кряхтит Дин, поднимаясь и смаргивая остатки слез, которые скопились в уголках его глаз. Он громко шмыгает носом и делает глубокий вдох. А затем Кас выходит обратно на свежий воздух. Он забирает с собой всё мягкое спокойствие и ощущение тёплого дома, оставляя Дина еще более опустошенным, чем он когда-либо себя чувствовал. Дыра в дыре просто делает эту дыру ещё больше. Дина удерживают целым беспощадные нити его самого, которые теперь, когда Кас больше не является их частью, кажутся еще более ничтожными. Он смотрит на луну в нескольких метрах от себя. Он прочищает горло и делает вид, что не испытывает эмоционального срыва. Он научился хорошо притворяться. Кас не отвечает, и Дин направляется к телу Джимми: «Как я уже говорил, Сэм сказал, что это должно быть просто.»

***

Дин сидит с Касом на деревянной скамейке на какой-то окружной ярмарке. Осенний воздух свеж и полон звуков смеха, механического жужжания и восторженных криков. Ему нравится этот хаотичный покой, где они с Касом, кажется, сливаются на фоне всей картины. Они уже закончили свою охоту на оборотня в другом городе, где-то в сельской части Айовы, когда Сэм по дороге домой увидел деревянный знак с рекламой ярмарки. Это приятно – просто посидеть и отдохнуть. Но гораздо приятнее, потому что Кас сидит рядом. «Боже, как бы я хотел, чтобы Сэмми поторопился с этими хот-догами», – стонет Дин, – «Почему он так долго?» «Если тебе нужно предположение, то я бы сказал, что там большая очередь», – категорично отвечает Кас. Что за придурок. «Придурок», – Дин бормочет без всякого жара, – «Ты даже не чувствуешь голода». Где-то в глубине души он думает о небольшом светящемся шаре. Воспоминание цепляется за него, как клещ, даже несмотря на то, что он думает, что было бы гораздо проще просто забыть о нём. Он не может сделать этого. Не может забыть о маленькой луне, о маленьком создателе звёзд размером с Крайслер-билдинг. «Да, не чувствую», – соглашается Кас, и они снова погружаются в лёгкое молчание. Но по мере того, как проходят секунды, становится очевидно, что что-то... не так. Воздух будто слишком разрежен в центре и слишком сгущен по краям. Дин выпрямляется. Ветер дует сильнее, колючее, он собирает в охапку коричневые опавшие листья и разбрасывает их вокруг. Вдалеке слышны крики людей, катающихся на аттракционах. «Кас», – настораживается Дин. А когда он оборачивается, Кас с ужасом смотрит на фигуру в нескольких метрах от него. Она тёмная, вот что первым делом думает Дин. Тёмная и жужжащая, напоминает мух, которые обычно сидят на убитой тушке животного. Такого монстра Дин еще никогда не видел. Он карикатурный. Это отвратительно. «Кас, что это, черт возьми?» Если Кас и собирался ответить, то вскоре у него отняли всякую возможность сделать это, поскольку фигура внезапно нависает прямо над ними. Она начинает улыбаться, обнажая зубы, хотя у неё даже нет рта. От её дыхания несёт разлагающейся плотью. Дин пытается встать, но не может, его прижимает к скамейке какая-то невидимая сила, и он задыхается от запаха. Он пытается поднять руку, чтобы прикрыть нос, но и этого сделать не может. А фигура тем временем тычет тонким, как игла, пальцем в Кастиэля. Маленький светлый шар выплывает у него из груди. Опустевшее тело Джимми падает недалеко от Дина: «Кас!» – кричит Дин. Он не может дотянуться до благодати Кастиэля, не может спасти её, не может сделать ничего, кроме как с ужасом наблюдать за тем, как этот обугленный палец завершает свое колебательное движение, пока Кас не оказывается прямо перед ним. «Здравствуй, маленькая луна», – гудит оно сладким голосом, полным садизма. Дина тошнит. Его сейчас вырвет. Оно начинает рвать Кастиэля на части своими ногтями. Оно растягивает свет в неестественно длинные пряди, которые горят так сильно, что Дин чувствует, как опаляются его брови. Во рту у него рвота. И сдерживаемый вопль. Кас, он- он визжит, разрываемый на молекулы. Его крики становятся настолько громкими, что превращаются в звон, из-за которого Дин перестает слышать все остальное. Это звук пыток, звук того, как Кастиэля истязают заживо. Дина рвет прямо между ботинками. «Кас!» – кричит он сквозь вонь и вкус. На его подбородке остались следы блевотины. Он плачет: «Кас! Нет! Остановись! Ублюдок! Я тебя прикончу, слышишь! Я убью тебя, чертов урод-». Он не может пошевелить руками. Тварь поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и разрывает Кастиэля пополам. Дин бьётся в агонии. Его самого только что тоже убили. Он кричит. Чей-то голос прорезает шум так внезапно, что Дин моментально вырывается из этой ненастоящей реальности. Он задыхается, глядя в потолок, в своей постели. Простыни под ним промокли от холодного пота. Ещё одна капля медленно стекает по его виску в волосы. Его подбородок дрожит, когда он пытается восстановить дыхание. «Дин», – слышит он из дверного проёма, и когда он поворачивает туда голову, то видит Каса, стоящего там с напряженными, сгорбленными плечами. Его голубые глаза наполнены тревогой. Дин роняет голову обратно на подушку. Голос Каса колеблется: «Я полагаю… у тебя был кошмар», – он не пытается глубже войти в комнату. Его рука все еще сжимает дверную ручку. «Что-то вроде того», – всё, что может выдавить Дин в ответ. Образы из сна эхом отдаются в его голове, импульсы заставляют его желудок скрутиться так сильно, что ему приходится зажмуриться, борясь с тошнотой. Потому что с Касом все в порядке: он полностью облачён в свой костюм Джимми и сейчас кружится вокруг входа в комнату Дина, как встревоженная бабушка. Наступает долгая минута молчания, но Дин знает, что Кас не ушёл, потому что звука удаляющихся шагов не было слышно. Кас нарушает тишину, когда говорит: «Ты выкрикивал моё имя». Дин не знает, как отвечать на вопрос, подразумеваемый в утверждении. Со стоном он заставляет себя сесть прямо, подтягивая колени к груди и опуская между ними голову так, как он учил Сэмми, когда тот в восьмом классе заболел гриппом и не мог перестать блевать. Он делает вдох. «Да, так и было», – наконец говорит он. Когда Дин не получает ответа в течение секунды, он вздыхает: «Ты можешь войти, знаешь.» Он слышит, как Кас входит в комнату, слышит шуршание его плаща и скрип деревянных ножек стула, отодвигаемого от стола, чтобы Кас мог на него сесть: «Ты хочешь поговорить об этом?» «Не особо», – бормочет Дин. Идея попытки передать- пережить всё заново- выразить словами то зрелище… Которое произошло не по-настоящему, напоминает он себе. Кас здесь прямо сейчас, сидит буквально напротив. Проходит ещё одна минута молчания, а затем Кас спрашивает: «Я… могу что-нибудь сделать?». Он так добр. Он слишком добр к Дину, пытаясь помочь, даже когда Дин вместо благодарности, ведет себя как настырный идиот. Поэтому Дин проглатывает свою гордость и говорит: «Нет, это просто- просто очередной кошмар. Ты умер. Такое иногда снится, мне просто нужно переждать. Через пару минут я буду в порядке.» Кас сочувственно хмыкает, но Дин всё ещё не смотрит на выражение его лица, вместо этого уставившись на тускло-розовое покрывало своей кровати. Он делает еще один глубокий вдох через нос. Это побуждает Каса спросить: «У тебя болит живот?» «Я в порядке», – он даже не утруждает себя попытками заставить ложь звучать правдиво. И, конечно же, Кас мягко ему отвечает: «Нет, ты не в порядке.» Перестань относиться ко мне так ласково, хочет сказать Дин. Никогда не прекращай быть ласковым со мной, ему так же хочется попросить. Потому что я не думаю, что выдержу, если ты перестанешь. Я не заслуживаю твоей доброты, даже если это единственная вещь, которую я на самом деле хочу получить. Пожалуйста, продолжай быть ласковым со мной. Вместо этого, Дин говорит: «Ладно. Да. Во сне мой желудок вывернуло во всевозможные стороны. Должно быть, это действительно оказало какой-то эффект на меня, потому что я все еще чувствую, что меня может вырвать.» Раздается скрип стула, когда с него смещается вес, потому что, догадывается Дин, Кас с него встал. Его предположение подтверждается звуком шаркающих шагов, которые предшествуют тому, как широкая ладонь опускается на его макушку, спрятанную между коленными чашечками. Это так нежно. Если бы кто-то посторонний попытался сделать это, слишком интимное прикосновение заставило бы кожу Дина неприятно покрыться мурашками. Но это не кто-то посторонний. Это Кастиэль и его мягкое прикосновение в уединении комнаты, и Дин жадно впитывает его, как уличное животное, впервые в жизни учащееся доверять близкому человеческому контакту. Хотя Кас, конечно, не совсем человек. Дин подавляет дрожь, желая полностью её скрыть, когда эта заботливая рука снова гладит его по волосам, всего один раз, унося с собой тошноту. Кас не задерживается после этого: воздух движется вместе с ним, когда он возвращается, чтобы снова сесть на стул. «Спасибо», – бормочет Дин. Он, наконец, поднимает глаза, и обеспокоенный взгляд Каса, устремленный прямо на него, утешает в полумраке комнаты. Где-то в глубине его груди находится маленький белый шарик, способный осветить теплом всё вокруг себя. Он в безопасности там, внутри тела Джимми. В безопасности здесь, в комнате Дина. По крайней мере, сейчас они оба правда в порядке: «И за то, что разбудил меня тоже». «Не за что. Сказать, что это было похоже на неприятный ночной кошмар, было бы преуменьшением.» «Это определённо не было похоже на радугу и сладкую вату, я так скажу.» Снова наступает тяжелая минута молчания. Каждый момент тишины между ними является тяжёлым, и что в этом нового? Он наполнен до краев странным напряжением, которое портит покой от пребывания в присутствии друг друга. «Ты сказал.. что я умер», – подталкивает Кас. Тема, от которой Дин отмахнулся ранее, снова возвращается на передний план, и теперь Дин благодарен этой неловкой паузе между ними. Они на перекрестке, где уличный бродячий пёс Дин либо укусит руку, которая его кормит, либо примет миску с едой. Это зыбкая грань между привычным ему насилием и нетипичным желанием, о боже, таким сильным желанием, желанием, чтобы пальцы, поглаживающие его по боку, были любящими. Как будто пальцы Каса когда-то не были любящими. Как будто они не хотели бы похлопать Дина по боку, если бы он смог держать свои оборонительные зубы прикрытыми ещё хоть немного дольше. «Да, ты умер. Или скорее это была, ээ, твоя благодать. Которую я видел в яблоневом саду.» «Ты про 'луну'?», – приглушенным голосом цитирует Кас слова Дина, сказанные той ночью. «Да.» «Могу ли я спросить, что случилось?» – голос Каса такой заботливый, такой нежный, и он стал увереннее. Теперь, поскольку Дин до сих пор не укусил, он стал гораздо смелее. Дин снова опускает взгляд на свое одеяло и хмурится так сильно, что вместе с ним морщатся и его брови: «Какая-то странная штуковина.. типа- она выглядела как человек, но вся обгорелая. Похожа на кучу угля. Я даже не думаю, что она на самом деле существует, ну, знаешь, в нашем охотничьем мире, но она была- реально, по-настоящему- пахла так отвратительно, чувак. И она знала, как вытащить твою благодать из Джимми, и…» – Дин делает паузу. На самом деле нет таких слов, которые смогли бы описать этот ужас: «Она выдернула тебя из тела Джимми и- она начала- разрывать тебя на части. И ты всё ещё был жив, знаешь, так что это было- было не очень приятным зрелищем.» «Это звучит ужасно», – тихо отвечает Кас. Когда Дин снова поднимает на него взгляд, тело Каса выглядит смягчённым от сострадания. Линия его плеч и изгиб его губ мягки: «Мне жаль, что тебе пришлось это пережить.» Дин чувствует, как его оборонительные зубы слегка ослабевают, а его шерсть встаёт дыбом от понимания Каса: «Что было, то прошло», – пожимает плечами Дин. Я же сильный. Я очень силён, так что подобное дерьмо не сможет меня сломить. Что ему сделает очередной кошмар? Очередная смерть, которая произошла перед его глазами? Глубокий вдох. И выдох. Вдох, выдох. Он в порядке. Ему нужно продолжать идти вперёд, даже если иногда он не понимает, для чего именно он это делает. Хотя... быть может, для этого? Для этих мимолетных мгновений в его спальне, когда Кастиэль находится с ним рядом. Давай притворимся, думает Дин, что мы женаты. Что я не такой уж трус, чтобы когда-нибудь выйти за тебя замуж. Давай представим, что мы – две маленькие луны у алтаря, плачущие счастливыми слезами и держащиеся за руки, уверенные в своём будущем даже пять лет спустя, когда наш совместный дом будет уютно обжит. Никаких монстров поблизости, только 'Что? Где? Когда?' по телевизору после ужина, и ты бы знал гораздо больше ответов, чем я, потому что пережил их все. Поиграешь в совместную жизнь со мной? Это твой дом, и твоя спальня тоже. Я обязательно приберегу левую сторону этой кровати для тебя. «Да, но это всё равно расстраивает», – говорит Кас, бросая вызов безразличному тону Дина. «Ну, с этим я мало что могу поделать.» Кас, прищурившись, смотрит на него: «Когда я был человеком… Неважно. Может, тебе было бы полезно убедиться, что со мной все в порядке? Что я полностью цел, так сказать.» Слова, которые Кас говорит, на самом деле не имеют особого смысла для Дина, пока он не видит, как тело Каса безвольно опускается на кресле. Дин резко выпрямляется, его сердце бешено колотится в груди, но- это же не Кас обмяк на стуле, это тело Джимми. Кас, настоящий Кас, каким его видит мозг Дина, грациозно подплывает к нему, окрашивая комнату в акварельно-серый цвет своим светом. Дин и не осознавал, как же он сильно скучал по этому свету. Воспоминания о нём не передают всей его прелести, не передают того, насколько он мил и добр для глаз. Он загоняет всех монстров спальни Дина обратно под кровать, так что нет ни малейшего шанса, что эти темные фигуры тайком проберутся к нему, чтобы причинить непоправимый вред. Кас оказался прав, потому что вид его благодати в целости и сохранности заставляет остатки дрожи на коже Дина окончательно успокоиться. «О», – с облегчением выдыхает Дин, – «Рад тебя видеть, приятель.» «Я был здесь всё это время, Дин», – говорят колокольчики с притворным раздражением, которое совсем не срабатывает, потому что их тон слишком добрый. Кас, он- такой прекрасный. Здесь, в спальне Дина, полная луна мягко покачивается в изножье его кровати, и Дин влюблен в нее. «Наверно, ты прав», – надтреснутость в его голосе слышна лишь настолько, чтобы он сам это заметил. Пальцы Дина чешутся. Его предательские пальцы, его грязные руки, покрытые кровью, которые ни на секунду не заслуживают того, чтобы касаться лунной благодати Каса. До этого самого момента он был так хорош в том, чтобы держать это желание при себе. Сейчас же он чувствует, что может сойти с ума, если не протянет свои руки ближе. Только на секунду, рассуждает он, просто чтобы убедиться, что с Касом действительно все в порядке. Вот так он обнаруживает, что его рука поднимается, ладонь вытянута вперед: «Это странно? Я имею в виду- Можно мне-» О чём он говорит? Что он делает? Прыжок назад. Он не должен этого делать. Может, у него получится сделать вид, что он был в бреду от недосыпа, усталости и приснившегося кошмара. Дин уже собирается отдернуть протянутую ладонь, когда внезапно ощущает тепло на кончиках пальцев. О боже. Из-за этого он чувствует себя хрупким. Он весь дрожит, хотя его рука остаётся твёрдой, а его сердце- оно наконец принадлежит ему так, как не принадлежало уже много лет, и оно бьётся так сильно. О, его сердце так сильно колотится. И когда Дин опускает взгляд вниз, к своей ладони, он видит, как подушечки его пальцев соприкасаются с Касом-шариком, именно так, как он и предполагал: «Хах», – говорит он очень членораздельно. Кас просто отдыхает там. У его света нет веса, но он как бы твердый, обладает массой. Что-то, что прежде всего можно удержать. Это не так подавляюще, как было на прошлой неделе, когда Кас был полностью поглощён молекулами Дина, но странное чувство, похожее на завороженность утренним туманом или на ожидание в преддверии Рождества, всё ещё осталось там. На самом деле, в том, что это напоминает Рождество, есть некоторая ирония, если Дин действительно задумается об этом. И он начинает задаваться вопросом, может быть, это чувство – это просто... сам Кас? Что очевидно, на самом деле. Совершенно внезапно его поражает тот факт, что он прикасается к Кастиэлю. И ему интересно: «Как это вообще чувствуется для тебя?» – спрашивает Дин, – «Я же, типа, трогаю твою душу прямо сейчас.» Кас странно сжимается, и Дин приходит к выводу, что такое его состояние аналогично его задумчивому выражению лица, когда он человек: «Это ощущается… приятно.» «Приятно», – выразительно повторяет Дин. «Я не хотел ставить тебя в неловкое положение.» Дин хмурится, приподнимая бровь: «Что ты хочешь этим сказать?». Стоп. «Подожди- это- я что- я сейчас трогаю твой ангельский член?» – его взволнованный голос повышает тон, а глаза широко раскрываются. По какой-то непонятной причине он всё равно не убирает свою руку. «Нет, Дин», – раздраженно говорит Кас, – «Это не то, что я имел в виду. Вообще не то.» «О, хорошо. Что, э-э, что ты тогда имел в виду? Я отнесусь к этому спокойно. Буду спокоен как удав.» Наступает пауза, нерешительность витает в воздухе, но затем Кас звенит своими колокольчиками: «Я думаю, это ощущение можно сравнить с тем, что чувствует кошка, когда ее гладят.» Дин понимает, почему Кас подумал, что это заставит его почувствовать себя неловко: ведь именно таков его первый инстинкт. И он такой скорее потому, что Дин знает, что он должен быть таким, а не потому, что он такой на самом деле. Но не слишком ли сильно он сам наслаждается этим прикосновением к маленькой луне? Он как будто бы держит стероидную дозу праздничного настроения в своих руках. «Хм. На самом деле, это звучит мило. Знаешь, я бы мог представить тебя кошкой. Такой домашней, которая бы весь день дремала у окна. И коготки.. у тебя бы они точно были.» «Если бы только существовала кошачья родословная, которая была бы достаточно сильна, чтобы стать моим сосудом… Думаю, ты прав, мне бы правда понравилось быть кошкой.» «Кас, Лунный Кот, поражающий своих врагов своими священными когтями и пристрастием к тунцу», – дразнит Дин. Он улыбается, вынимая руку из-под светлого шара, чтобы вместо этого ласкающим движением провести ладонью по его верхушке: «Вот так, а.» Шар начинает гудеть. Это гармония. Это взвинченная мелодия, которая напоминает Дину о разогреве оркестра на балетах, на которые он тайком заглядывал в течение этих многих лет. «Кажется, ты уже даже начал мурлыкать.» Гудение прекращается: «Ты что, издеваешься надо мной?» – едко спрашивает Кас. «Однозначно», – но Дин не прекращает медленного движения своей руки. Теперь, когда он уже прикоснулся к этому свету, это больше не так сильно его пугает. Тем более, когда Кас вот так нежится в его прикосновениях, и больше не кажется таким недосягаемым. Достаточно легко потянуться к светлой луне, но гораздо сложнее попробовать сделать то же самое с человеком, выражение лица которого может выдать раздражение или отвращение. Страшно столкнуться взглядом с чужими глазами, которые ясно смогут увидеть каждое жалкое желание Дина, так явно написанное в его собственных глазах. Но сейчас ни одного из этих страхов нет, потому что Кас, кажется, полностью отпускает себя. Он издаёт глубокий вздох удовлетворения: «Прошло очень много времени с тех пор, как кто-то взаимодействовал с моей благодатью подобным образом.» «Последний раз был на небесах?» – предполагает Дин. Струйки света из маленькой луны в его руках, словно туман, проплывают сквозь щели между его пальцами. «Да, я бы сказал, много сотен... тысяч лет назад. Ангелы ни в коем случае не добрые существа, но некоторые из нас, когда были молоды, сбегали, чтобы… Не уверен, есть ли в английском языке слово, которое могло бы это описать… Полагаю, самым близким сравнением будет заплетание волос друг другу, как это делают человеческие дети. Даже тогда это вызывало неодобрение… Но вообще ангелы, испытывающие слишком сильные чувства, по сравнению с другими, существовали всегда. Это явление не ново.» Дин представляет себе этого милого маленького Каса до того, как он стал воином, до того, как на его плечи стали взваливать огромные обязанности, когда вся его детская сущность видела смысл своей жизни в том, чтобы найти способ быть нежным с такими же потерянными ангелами, как он. «Странно думать о том, что ты был ребёнком», – говорит Дин, продолжая плавно двигать рукой по Касу, – «Ты, типа, был светящимся шаром размером с бейсбольный мяч, а не с волейбольный, а?» «Я был не столько ребенком, сколько новичком в этой вселенной. Совсем новичком», – колокольчики Каса теперь звучат изможденно, как-то грустно, как в моменты, когда ты оплакиваешь себя, оплакиваешь то, что другие люди с тобой сделали. Но пути назад нет, и, возможно, в этом и заключается вся трагедия. Ты можешь оплакивать себя сколько угодно, но того ребёнка, то впервые знакомившееся с миром существо никак не спасти. Они оба пойдут по своим путям к разрушению, и точная дорожная карта этого путешествия есть только у их будущих версий себя. Четырехлетний ребенок не знал, что его мама умрет. Маленькая луна не знала, что будет отвергнута своей семьёй. Дин думает о словах Каса, сказанных им ранее, о том, что к нему уже тысячи лет никто так не прикасался. Думает о том факте, что Касу приходилось удирать, скрываться, чтобы к нему прикасались с заботой. Одинокий, такой одинокий. «Ну, зато посмотри на вселенную сейчас, приятель. Ей повезло с тобой», – говорит Дин, лишь наполовину поддразнивая. Кас покрывается тем же тошнотворно-зелёным цветом, который был у него той ночью в саду. Перемена настолько внезапна, что Дин в удивлении отдергивает руку: «Чувак! Что за фигня?» «Не говори этого, Дин», – тоскливо отвечают колокольчики, насвистывая похоронную песню. «Не говорить чего?» «Вещи, которые я сделал-», – луна вздрагивает, – «Они ужасны. Я- эта вселенная не стала лучше после того, через что я заставил ее пройти. Она неудачлива, потому что я есть в ней.» Дин качает головой в ответ на слова Каса, издавая звук недоверия. Но он уже слышал нечто подобное раньше. Это возвращает Дина на несколько лет назад, в грязный гостиничный номер, где Кас сидит на одной из кроватей. То, как Кас сказал, что может покончить с собой. Дин знает, что такое муки совести, и это они и есть. Он хмурится несмотря на боль, которую чувствует от слов Каса: «Неправда. Это чушь собачья, Кас. Ты сделал то, что сделал, по правильным причинам.» «Не защищай моё поведение», – отвечает Кас, его колокольчики звучат смиренно, – «Причины ничего не меняют.» «Они меняют всё!» Кас вздувается, как синяк от удара. Они будто поменялись местами, и теперь Кас здесь бродячий пёс: «Вселенной не важны мои причины. Мои причины привели к почти полному вымиранию моего вида. Всё из-за меня, Дин. Я сотворил это. И ты думаешь, что этой реальности повезло со мной? Что она становится лучше благодаря мне? Ты как будто забываешь о том, что я жестокий палач.» «Да, я так думаю!» – защищается Дин с таким жаром, на какой он не думал, что способен, – «Черт, Кас! Мне плевать на всё, что ты сделал! Неужели ты не понимаешь? Я говорю не про какую-то святую миссию, не про твои ошибки, или- про что-то такое. Я говорю, что в моей никчёмной вселенной, в этой вселенной, в которой я живу сейчас- после того, как мне приснился сон, где тебя разорвало на молекулы прямо у меня на глазах, и я ничего не мог с этим поделать- Да, я бы сказал, что чертовски счастлив, что ты есть здесь!» Те же самые слезы, что были в яблоневом саду, снова наворачиваются на его глаза. Это всё эмоции. Их так много. Они так сильны. Дин не знает, как с ними справиться, хотя испытывает их постоянно. «Я тоже убивал людей», – продолжает Дин рвано, указывая себе на грудь, – «На самом деле очень много людей. Было это по какой-то причине или нет, все они мертвы из-за меня. Ты винишь меня в этом?» «Не сравнивай-» «Я буду сравнивать столько, сколько мне, черт возьми, захочется. Несмотря на всех тех людей, которым я причинил боль, несмотря на все те души, которые я пытал в аду, ты всё равно продолжал говорить мне, что я заслуживаю спасения. Так что ты не можешь утверждать, что-», – его верхняя губа искривляется от слёз, которые успели опасно близко приблизиться к краю его ресниц, ожидая своего часа с того самого момента, как он очнулся от кошмара, – «Что этому миру было бы лучше без тебя. Ты просто не можешь мне этого говорить.» Наконец, Кас содрогается. Он отодвигается на несколько сантиметров назад, к изножью кровати, увеличивая расстояние между ними: «Я снова расстроил тебя.» «Стой!» – взмаливается Дин. Он трясёт головой, зажмуривает глаза, стискивает челюсти: «Просто прекрати говорить это». Вина Каса - самый ужасный привкус во рту Дина. Он не хочет, чтобы Кас чувствовал себя виноватым. Он не хочет, чтобы между ними была дистанция. Он просто хочет держать Каса в своих руках. Он снова начинает ходить по кругу. До тех пор, пока это не становится невыносимым, и трус, всё это время носивший его кожу, наконец вынужден стать храбрым. И вот он открывает свои слезящиеся глаза и смотрит на маленькую луну, по совместительству являющейся его лучшим другом. Дин протягивает руку, чтобы дотронуться до неё. Он тянется, чтобы удержать её рядом. Теперь уже используя обе руки, он складывает ладони чашечкой под Касом. Дин не знает, испытывал ли он когда-нибудь настоящий трепет перед чем-то, что не сопровождалось бы страхом за свою жизнь. Но здесь, в своей спальне, он впервые по-настоящему испытывает благоговейный трепет, который постепенно перерастает в целостное понимание того, что именно держит в своих руках Дин, как в объективном, так и в субъективном плане: он баюкает ангела, и, что более важно, баюкает в своих руках Каса. Спрятанное в нём Рождество проникает под кожу Дина и создает маленькие зимние очаги на его ладонях. Он подносит белый свет ближе, чтобы удалить всё то расстояние, на которое он только что отодвинулся, и теперь шар оказывается прямо перед грудью Дина. Дин смотрит на него сверху вниз и надеется, что сосредотачивается на нужном месте, чтобы встретиться взглядом с ангельскими глазами Каса. Скорее всего, любое место является его глазами. «Перестань говорить так, будто ты монстр, который не подлежит искуплению. Или- или что ты всего лишь расходный материал из-за того, что сделал. Мы все тут облажались, ясно? Это не касается только одного тебя», – голос Дина звучит, как шуршание мокрых песчинок под ногами на пляже, гораздо мягче, чем он хотел бы звучать. Но… может быть, это нормально прямо сейчас: «Ты, и я, и Сэмми. Мы в этом вместе. И в хорошие времена, и в дерьмовые.» Дин не знает как, но ему кажется, что он почти может представить себе выражение лица Каса; то, которое было бы на лице Джимми прямо сейчас. Хмурый взгляд, который не столько расстроен, сколько эмоционален. Голубые глаза, смотрящие на Дина, словно не совсем понимая, чего именно он пытается добиться: гадая, имеет ли Дин в виду то, что говорит, или это все какой-то несмешной трюк? Но под толстым слоем обоснованного недоверия что-то сдвинулось бы с места. Что-то, что ставило под сомнение правдивость слов Дина, сдвинулось бы, потому что Кас так сильно хочет, чтобы они были правдой. Даже понимая, что на самом деле нет ни единого шанса, что они реально будут таковыми. Но они есть. Они есть правда. Они есть истина. Они – первый раз, когда Дин не лжёт. «Дин», – Кас звенит каким-то нечитаемым тоном. Это побуждает Дина говорить дальше. «Мы делаем то, что должны делать. Это не всегда легко и не всегда очевидно. Наша работа может очень быстро стать отвратительно грязной. И я не говорю, что ты не должен.. сожалеть о том, что ты сделал. Просто, в конце концов, это ничего не поменяет. По крайней мере, для меня.» Снова воцаряется тишина, но на этот раз она нежна с ними обоими. Она располагается рядом с ними, пока Дин наблюдает, как почти неразличимые вихри благодати Каса кружатся внутри шара. Наконец, Кас говорит: «Они были не очень хорошей семьей, но, тем не менее, они все равно ею были. Это были мои браться и сёстры.» Дин не знает, что сказать, кроме: «Мне жаль.» «Я тот, кто сделал с ними это.» «Как будто от напоминания об этом становится менее дерьмово», – Дин не всегда умеет утешать, да и в целом он далеко не самый лучший в этом деле, но снова нежно провести рукой по благодати Каса так легко. Другая его рука остается под Касом, чтобы поддерживать его, хотя на самом деле в этом нет никакой необходимости. Он оставляет её, потому что хочет этого: «Кас, ты должен отпустить хотя бы часть этого, иначе твоя вина съест тебя заживо.» Маленькая луна снова сдувается: «Это… гораздо проще сказать, чем сделать.» Дин издает невеселый смешок: «Да, так и есть, правда? Было как-то непривычно быть тем, кто говорит это.» «Просто потому, что это трудно сделать, не значит, что это было плохим советом. Ты даёшь очень хорошие советы, Дин.» «Ты уверен, что мы говорим об одном и том же Дине?» – спрашивает он, потому что не знает, что еще сказать. Его грудь защищена досками от комплиментов, но его сердце под всем этим деревом невероятно мягкое. «Я не знаю никаких других Динов», – невозмутимо говорит Кас таким образом, что Дин знает, что над ним сейчас посмеиваются, – «Но если бы я знал, я бы всё равно говорил только о тебе.» Дин закатывает глаза, потому что не знает, что еще делать, когда у него в животе такое странное дрожащее чувство, а его щёки краснеют: «Да, как скажешь. Короче- пообещай мне, что ты хотя бы попробуешь?» – он слишком устал, чтобы удержаться и не добавить, – «Я волнуюсь за тебя, мужик.» Кас снова начинает гудеть: «Хорошо, Дин», – он тихо отвечает, – «Я обещаю.» Маленький кусочек Каса утыкается в живот Дина, словно пытаясь обнять его. А Дин недостаточно силен, чтобы даже притвориться, что ему это не нравится: эта близость, это тепло. Кас под его кожей более чем желанный гость. Может быть, ему стоит жить там. Может быть, Кас сможет просто сделать дом из его тела и существовать в промежутках между клетками, которые, несомненно, освободят его благодати дорогу без особых жалоб. Исходящий от него свет, кажется, стал еще жарче, чем Дин помнил; он словно печь, обернувшаяся вокруг тела Дин, имеющая теперь размер одеяла, а не лоскуток ткани. Ощущение Рождества и утреннего рассвета настолько сильное, что у Дина почти кружится голова. Его глаза хотят закрыться в безмятежности несмотря на то, что его сердце бьётся чрезвычайно сильно, и что это, если не Кас? Это так безопасно, так ласково, и похоже на… на- Веки Дина подрагивают от того, как быстро они распахнулись. Он недоверчиво смотрит на шар и проводит по нему дрожащей рукой. И снова- о, это снова оно- то самое чувство, которое не может быть ничем иным, кроме как– оно закреплено среди перекрывающихся слоёв, которые начинаются с прозрачного тона, переходят к полупрозрачному, и заканчиваются непрозрачными, пока не становятся совсем светонепроницаемыми. Оно матовое, крепкое и изнывающее болью. О боже. Этого не- не может- О, но это действительно так. Отрицание – это одно. Но быть в состоянии отрицания означает, что существует правда, которую можно отрицать. А правда в том, что Дин прямо сейчас до краёв переполнен любовью Каса. Любовью в форме космических тел и сосен, покрытых самодельными узорами. И это не любовь, предназначенная для семьи. Она вонзается в грудь Дина, как будто- будто Кас- пытается добраться до сердца Дина, чтобы удержать его. И вот так, все страхи Дина внезапно исчезли. Ему почти хочется рассмеяться оттого, настолько они оба были глупы, насколько всё между ними было глупым, даже несмотря на то, что всепоглощающее чувство любви – это на самом деле совсем не смешно. Оно каким-то образом все равно чертовски уморительно в то же самое время. «Кас, ты тупой сукин сын», – и слова, которые должны были прозвучать дразняще, вместо этого резко срываются с обрыва. В глазах Дина стоят слезы, которые так и не исчезли за всё это время, а в его горле стоит комок: «Ты должен был мне сказать», – произносит он шепотом сквозь стиснутые зубы. Дин хочет затащить Каса обратно под свою кожу и спрятать в своём животе, но если он это сделает, то больше не сможет удерживать этот сладкий свет в своих ладонях. Больше всего на свете Дин хочет стать к нему ближе. Ему нужно, чтобы Кас понял, что вся его любовь, проникающая в каждую клеточку Дина, переносящая нежность по его крови и обволакивающая его своей привязанностью до самых кончиков пальцев ног, взаимна. Дин не просто полон любви Каса, он полон и своей собственной. «Ты должен был мне сказать», – повторяет он еще тише, затаив дыхание. Поднеся луну повыше к своим губам, Дин целует Каса в душу. Здесь нет губ, которые могли бы прижаться к губам Дина в ответ, но есть какое-то давление. Кас пребывает в каком-то странном состоянии плазмы, как пойманная в ловушку молния, которая занимает много места и в то же самое время является никчемной частичкой неба. Поэтому, когда Дин прижимается к нему, Кас прижимается в ответ. Весь его нос, рот, подбородок и скулы окружены теплотой, как будто он провел горячей мочалкой по нижней половине лица после бритья. И это ощущение Рождества теперь настолько сильно, что Дин понимает, что, возможно, это было вовсе не Рождество, а малая доза любви Каса, которая превращает любую комнату в укромное заснеженное поле, в обеденный стол, полный семьи, в тихое утро, полное радости, объятий и поцелуев. О, Кас это и есть любовь. И, о, Кас любит его. Я тоже люблю тебя, Кас. На что похожа моя любовь? Спальня вокруг них содрогается от какой-то невидимой силы. Дин чувствует, как под ним трясется матрас, слышит, как предметы на полке позади него дребезжат и лязгают друг о друга. Он не обращает ни на что из этого внимания. Есть более важные вещи, о которых стоит подумать. Например, о том, что, когда Дин чуть-чуть приоткрывает губы, просто чтобы сместить их, часть благодати Каса проскальзывает в его рот. Она как будто покрыта инеем и солнечными лучами одновременно у коренных зубов Дина, и она так нежно обволакивает его язык. Такое чувство, что Дина изнутри направляют в сторону этой маленькой точки соприкосновения. Ничто и никогда не ощущалось так же хорошо. Ничто до этого не было Касом. Маленькая луна, поцелуи с которой похожи на возвращение домой. И когда Дин втягивает эту благодать чуть глубже в рот, надувая щеки, в мире за пределами бункера раздается резкий раскат грома. Это происходит так неожиданно, что Дин подпрыгивает от испуга, и это движение отрывает его от поцелуя. Кас все еще покоится в сложенных чашечкой ладонях Дина. Широко раскрыв глаза, Дин осматривается по сторонам и видит, что вещи в его спальне в полном беспорядке: книги и бумаги разбросаны по всему полу, как будто в библиотеке только что произошёл взрыв. Вдалеке по-прежнему гремит гром. «Черт, Кас.» «Дин», – колокольничает Кас, и воздух наполняется полузнакомым звоном. Шар раздувается, становится ярче, пока вся комната не озаряется светом Каса. Дин вынужден прищурить глаза от его мощности: «Дин», – звон становится буйным, – «Мне нужно-» Благодать Каса вырывается из рук Дина и летит через всю комнату обратно в грудь Джимми, снова погружая комнату в темноту. В течение долгой секунды Дин только и делает, что моргает, но из-за такой резкой перемены освещения всё равно не может увидеть ничего, кроме круглой тени в том месте, где находился Кас. Она выжжена в его зрачках черным и синим, заслоняя за собой всё, что Дин мог бы увидеть в неосвещенной спальне. Тем не менее, он косится в сторону своего стула и пытается разглядеть лицо Каса. Прежде чем он успевает получить четкое изображение, хриплый голос Каса доносится до его кровати, почти такой же бестелесный, каким был шар: «Дин, ты- ты только что-» «Проскользнул в твою душу своим языком?»,– продолжает он за Каса, и на его лице расплывается улыбка. Его собственная рука тянется, чтобы коснуться губ, совсем чуть-чуть надавливая, проверяя, не оставил ли там Кас немного благодати после себя: «Прошло не так уж и плохо, учитывая, что ты чуть не устроил ядерный взрыв в моей комнате. А вот шторм, кстати, – приятная деталь», – кивает Дин в потолок. Когда он снова опускает взгляд, в его поле зрения наконец-то появляется лицо Каса. Его глаза широко раскрыты, поражены, в них даже виден легкий испуг, и он смотрит на Дина с каким-то потрясенным выражением. Дин чувствует, как улыбка сходит с его лица. Жизнерадостность от поддразниваний уходит вместе с ней. «Я… не понимаю», – говорит Кас. В его словах чувствуется острый край эмоций, как будто, когда у Каса снова появилось горло, он заново узнаёт, каково это – сжимать его. Дин стискивает челюсти и сглатывает. Я почувствовал твою любовь, глупый. Я почувствовал, как сильно ты меня любишь, тогда как я всё это время избегал этого- избегал тебя- потому что я думал, что ты не способен испытывать такие чувства. Ни ко мне, ни к кому-либо вообще. Но ты чувствуешь. Чувствуешь; чувствуешь, так сильно и так много, и что мне оставалось делать, кроме как не поцеловать тебя? После всех этих лет, конечно, я поцеловал тебя. Он оглядывается на этот острый нос и неряшливое лицо, в котором столько же Каса, сколько и в лунном ночнике, и ему больше не страшно. Он не боится хотеть прикоснуться к пятичасовым теням под голубыми глазами, не боится узнать, каковы будут на ощупь широкие плечи под его ладонями и не боится почувствовать, как эти самые настоящие, очень человеческие, очень мужские губы будут целовать его. «Иди сюда, Кас», – хрипло удается ему выдавить из себя. Он облизывает губы языком: «Подойди ко мне.» Кас смотрит на него целую секунду, прежде чем подняться со стула. Дин наблюдает, как он, шаркая, подходит ближе, как неуклюже устраивается у изножья кровати, свесив ноги с левой стороны матраса. Затем он ожидающе поворачивается к Дину, все еще такой неуверенный, но он ничего не говорит. А Дин никогда не был хорош в обращении со словами, он до сих пор так и не научился нормально их подбирать, поэтому он позволяет своим пальцам говорить за себя: они ласкают щеку Каса так же, как они ласкали его благодать. Осознание приходит к нему так постепенно, что Дин даже не осознаёт, что получил это сообщение, пока вывод сам не формулируется у него в голове: маленькая луна – это Кас и тело перед ним – это Кас, и между ними никогда не было большой разницы. Итак, это милые голубые глаза Каса наполняются слезами, когда он смотрит на Дина с очень слабой надеждой. Большим пальцем Дин проводит по его скуле. Я почувствовал твою любовь, глупый. И я тоже тебя люблю, глупый. «Я тоже люблю тебя, придурок.» Та его часть, которая все еще чертовски напугана, не хочет видеть реакции Каса на его слова, поэтому Дин наклоняется к нему, крепко зажмурив глаза, чтобы прижать их рты друг к другу. Их носы сталкиваются, а верхняя губа Дина цепляется за нижнюю губу Каса, но Дин выстраивает их должным образом, склонив голову набок. Губы Каса дрожат так сильно, что Дин это чувствует; и он делает всё возможное, чтобы не забывать дышать. Настолько же сильно трясущаяся рука Каса тем временем касается щеки Дина, пока они не становятся двумя дрожащими отражениями друг друга. Если целовать маленькую луну было равносильно возвращению домой, то целовать Каса вот так – бесценно. Это хрупко, как трепещущие крылья мотылька, порхающего вокруг света Каса; тонко, как бумага, все же каким-то невероятным образом способная держаться на плаву в воздухе. И когда их теплые, влажные губы соприкасаются, Дин думает, что был бы совсем не против оказаться на месте этого мотылька. В конечном итоге, Дин отстраняется. Но далеко уйти ему не удается: его останавливает большая рука Каса, которая прижимает его так близко к себе, что даже если бы Дин открыл глаза, он не смог бы сфокусировать их на лице Каса. «Ты смог почувствовать её», – говорит Кас. Это звучит не как вопрос, а скорее как ответ, – «Мою любовь.» «Да», – подтверждает Дин. «И ты…?» «Да.» Дин слышит, как у Каса перехватывает дыхание, чувствует, как кончики пальцев Каса нежно поглаживают впадинку на его щеке: «Это тело- я знаю, что оно-» Слова Каса теряются у Дина во рту, когда он снова подается вперед. Он прикусывает полную нижнюю губу Каса раз, другой, прежде чем откинуться назад ровно настолько, чтобы сказать: «Это замечательное тело, Кас.» Несмотря на браваду, звучащую в его словах, голос Каса дрожит, когда он отвечает: «Я рад, что ты так думаешь. Я и сам к нему очень привязался.» «Приятно это слышать, учитывая, что мы совсем недавно вернули тебя обратно в этого мерзавца.» Это приносит ему смешок, который обдувает воздухом его лицо, прежде чем Кас полностью покидает орбиту Дина. Однако его рука остается на щеке Дина. Заземляющее присутствие. Когда Дин, наконец, открывает глаза, он видит радость Каса в едва заметном изгибе его улыбки. Пока что во всём этом нет вообще ничего пугающего. Большой палец Каса нежно проводит по темному мешку под глазом Дина: «Тебе нужно отдохнуть. Сейчас всего три часа», – с этими словами рука Каса падает обратно на колени, и он собирается встать. Я обязательно приберегу левую сторону этой кровати для тебя. Дин хватает Каса за рукав плаща: «Ты можешь остаться, знаешь.» Кас удивленно моргает, глядя на него: «В… твоей постели?» С озорной улыбкой Дин отпускает Каса, чтобы забраться обратно на кровать и положить голову на подушку. Он занимает место только на правой стороне. Он похлопывает по расстеленному матрасу рядом с собой: «Снимай верх и иди сюда, тигр.» У него кружится голова, и это чувство становится только сильнее, когда он видит, как Кас снимает свой плащ и блейзер, и затем аккуратно вешает их на спинку стула Дина. «Тигр», – ровным голосом произносит он, возвращаясь к кровати, – «А я думал, что я луна.» «Всё один хрен.» «Так теперь в дело вступают и овощи?», – Кас забирается коленями на кровать и слепо, несуразно ложится, как будто, хотя в прошлом он и был человеком какое-то время, его тело уже забыло, как отдыхать. После нескольких секунд возни он устраивается лицом к Дину, подложив руку под голову в качестве подушки. Их лица находятся всего в метре друг от друга. «Ты думаешь, что ты очень смешной, не так ли?» – спрашивает Дин. «Честно говоря, я думаю, я уморителен», – произносит Кас с глубоким вздохом. Они смотрят друг на друга в этом маленьком пространстве. Дин чувствует, как зарождающееся семя улыбки пускает корни, и затем распускается в глупую ухмылку. Кас улыбается в ответ так широко, что Дин может разглядеть в темноте белизну его зубов. У Каса морщинки по краям глаз, и в этих глазах Дин видит маленькую луну. Здесь, где нет никого, кроме них, они снова становятся маленькими детьми, прячущимися в одеяльной крепости и скрывающими большую тайну, о которой знают только они вдвоём. Что за чудесный секрет. Дин медленно приближается, чтобы узнать эту улыбку получше. Нежный поцелуй, в котором нет никакой сладости, тем не менее, на вкус напоминает пряничные домики. Его голова откидывается на подушку. Усталость настигает его в тишине, в присутствии теплого тела Каса. «Спокойной ночи, луна», – бормочет Дин, закрывая сухие глаза. Он не понимает, почему эта фраза звучит так знакомо, пока не вспоминает детскую книжку, которую он тогда определенно стащил из какой-то местной библиотеки, которую они проезжали мимо, чтобы Сэмми мог послушать сказку на ночь. Дин раньше помнил это маленькое стихотворение наизусть, но сейчас слова для него утеряны. Хотя может и не совсем. Может, на самом деле, Кас просто бережёт их для Дина, держа эти утешающие слова в своих теплых руках. Одна из которых сейчас легко и нерешительно, но одновременно с этим так уверенно скользит по боку Дина, пока не приземляется якорем на изгибе его бедра. Кас здесь, и он собирается остаться. Тем хриплым голосом, в котором Дин распознаёт безопасность, распознаёт Каса, Кас отвечает: «Я понял, это как в той детской книжке. Спокойной ночи, звезды, спокойной ночи, воздух ночной, спокойной ночи, шумы всего мира, скрытые за темнотой, – воскрешая в памяти забытую историю. Дыхание Каса обдувает лицо Дина, когда он наклоняется так близко, что кончики их носов на секунду соприкасаются: «Доброй ночи, Дин», – шепчет Кас в разделяющий их сантиметр пространства. Да, думает Дин, засыпая гораздо легче, чем когда-либо за последние годы, это очень хорошая ночь.