Как пахнет настроение

Мурча себе под нос какой-то неизвестный мотив, Илья раскладывает продукты для ужина из мокрых пакетов. За окном зима уже третьи сутки осыпается снегопадом. И он вернулся из магазина аки дед Мороз: с красным носом и весь в снегу. Вообще-то, время для ужина уже позднее, а его ещё и готовить. Но Илья заслуживает нормальной, вкусной, горячей еды. Не из доставки. Вчерашний день был трудным, долгим и выматывающим. Сегодня, вон, только к вечеру в себя пришёл. Поэтому он сейчас как еды себе приготовит, как всю её съест, как пивом запьёт и как ляжет спать, не думая о том, что готовит ему день грядущий. Да, именно так он и поступит. Только пакеты выкинет. Ровно в тот момент, когда Илья собирается уж было разогнуться, чтобы выпрямиться в полный рост над мусорным ведром, в квартиру врывается противным писком звук дверного звонка, что вынуждает разогнуться куда быстрее, но неаккуратно, и Илья врезается лбом в кухонную тумбу. — Сука, — шипит он, потирая ушибленное место. Интересно, и кого это могло принести без предупреждения? Доставок никаких не ожидается, а Шаст к нему без приглашения заваливаться перестал. Другими делами занят. Счастье, знаете ли, много сил отнимает, не остаётся сил-то этих, чтобы по гостям расхаживать. Поэтому сердце тревожно сжимается где-то под рёбрами, но Илья всё равно прётся открывать. А что ещё делать? Может, он топит кого-нибудь? Не хотелось бы, конечно, но всякое возможно. Но нет, никого он не топит. Да и гостя получается узнать ещё в коридоре. Даже дверь открывать не приходится. Илья чувствует запах метра за два. Тот просачивается через щели уверенно-воровато, если так можно выразиться. Знакомо сыроватый, но щемящий, надрывный и зовущий. Илья замирает на месте, хотя то, что мозгом неконтролируемо, толкает изнутри, подгоняет. Дверь нужно незамедлительно отворить, а затем того, кто за ней прячется, внутрь затащить, а иначе… Иначе с ним там, в коридоре, может случиться что-то страшное и непоправимое. Что ж, причина его вчерашних мучений и мытарств сама явилась. Вчера случились съёмки ЧБД, на которые, к слову, Илья ехал в отличном расположении духа, пусть и невыспавшимся. Декабрь, в конце концов. Кто высыпается в декабре? Ехал, думая, что безбожно опаздывает, но в результате приехал раньше Лёхи, который почему-то, в отличие от мужа, всегда приезжает одним из последних, и раньше Эмира, который как раз-таки едва не опоздал. И Илья помнит, отлично помнит, когда приехал Эмир. Помнит, потому что стоял в тот момент спиной, разговаривая с Тамби, но обернулся чуть ли не посреди не то что предложения, а слова. Запах, с которым он был хорошо знаком, звучал по-новому. И инстинкты сработали раньше мозга. И он обернулся, чтобы принюхаться, как бы нелепо это ни звучало. Обычно спокойный, похожий на утренний туман запах обратился в нечто гудящее, при этом крикливое и что-то изнутри раздирающее. Глаза расширились вслед за ноздрями. Потому что в ту же минуту Илья осознал факт, о котором до этого ни разу просто не задумывался. Он никогда не встречал Эмира в течке. И это несказанно удивило в моменте. Потому что как же так? Не первый год знакомы же. Может, он раньше просто не замечал? Но, принюхавшись ещё раз, Илья убедился в том, что точно бы такое запомнил. Такого тоскливого запаха он ещё не встречал. Это походило на пение китов. Илья как-то уснул под документалку про этих самых китов, а потом проснулся в темноте квартиры, где эхом разносилось их пение. Запомнил на всю жизнь. И это было странно. Странно со всех сторон. Во-первых, они достаточно долго знакомы. И сейчас, когда таблетки выдают по ОМС, а пристыдить омегу за то, что тот в течке по публичным местам расхаживает, могут только самые конченые, ты рано или поздно узнаёшь течный запах каждого своего знакомого омеги. Ведь никто не хочет терять несколько дней из своей жизни. И вот Лёшин запах Илья прекрасно знает, а у них, кроме ЧБД, и проектов совместных нет. А во-вторых, как мог судить Илья из опыта, запах в течке напоминает что-то среднее между обычным и запахом возбуждения. Оно и понятно. У кого-то он становится ярче, у кого-то капризнее, а у некоторых агрессивнее, но почти у всех требовательнее. А у Эмира он обратился во что-то тоскливое, эхом под рёбрами отзывающееся. Рядом с Ильёй он так не пах. Опять же, Илья бы запомнил. Захотелось за руку взять и увести куда-нибудь подальше, туда, где их никто не найдёт. Но вместо этого Илья обернулся обратно к Тамби, чтобы поймать на себе внимательный взгляд, в котором явно читался посыл. Мол, не заостряй внимание, не надо. Как будто бы Илья собирался. Это не его дело, да. И он был занят: вспоминал гостей грядущего мотора, чтобы вмиг решить, что они его в связи с внезапно возникшими обстоятельствами почему-то совершенно не устраивают. Совершенно. Съёмки и без того, как обычно, долгие и тяжёлые, тянулись бесконечно. Сидя рядом, он не мог отвлечься от запаха, через который едва ли различался Лёшин. Чуть нервный, а от того раздражающий, но куда меньше раздражающий, чем вонь других, тех, от кого Эмира хотелось спрятать. Обычно у Ильи не бывает желания доказать кому-то, что тот был не прав. Но вчера ему очень хотелось прямо со съёмок поехать на квартиру к Поповым-Шастунам и прямо там в лицо Антону закричать, что тот был не прав, когда заявлял, что сидеть рядом перед камерами в попытках лишний раз не обернуться, будет сложно. Это нихуя не сложно оказалось. Это, блядь, невыносимо. Вернувшись домой, он не смог отмыться от запаха. И тот снился ему всю ночь. И именно поэтому он считал, что заслужил царский ужин под пивко. Именно заслужил. Вот за это вот всё. А сейчас он вновь его чувствует. И идёт открывать. Потому что вариантов других нет. — Чёрт, — выдыхает Эмир растерянно, едва они оказываются лицом к лицу. — Я надеялся, что тебя не будет дома. — Десять часов вечера, — замечает Илья в ответ, чуть улыбнувшись рассеянно. Уж слишком отвлекает образ перед глазами. На плечах снежинки тают, а глаза блестящие-блестящие, смоляные. — Где ж мне ещё быть? Я же у нас такой тусовочный. А сам думает, что приди тот минут на пятнадцать пораньше, разминулись бы. Видно, судьба. И, собравшись, пропускает гостя внутрь. — Проходи давай… — Иль… Хочет было что-то сказать Эмир, но ему в ответ только головой машут: — Проходи, говорю. Нечего на пороге стоять. Тот слушается и задевает плечом на входе, отчего Илья едва не задыхается и поджимает неловко губы, поворачиваясь к двери, чтобы запереть. А когда оборачивается обратно, обнаруживает, что незваный гость и не думает начать с себя куртку стягивать, а только стоит посреди коридора, неловко с ноги на ногу переминаясь, пока под ним образовывается маленькая лужица талой воды. — Я… — тянет он, глядя куда-то в сторону. Илье не хочется, чтобы тот заставлял себя объясняться. И объяснения ему не нужны. Он всё понимает, правда. Поэтому перебивает, но только для того, чтобы ясность внести: — Ты мне только одно скажи, — Эмир голову поворачивает, но взгляд не поднимает. — Тебе сейчас нужен друг или… И не договаривает. На вопрос-то решимости хватило, а вот чтобы закончить — нет. Эмир же взгляд переводит, чуть встревоженный и удивлённый, но отвечает всего мгновение спустя. Тихо, но уверенно: — Друг. — Хорошо, — улыбается Илья. — Ты голодный? Я ужин готовлю. Поможешь? — Вообще-то не очень. — Ну, значит, просто поможешь. Раздевайся давай и проходи. Он уже почти выходит из комнаты, когда его окликают. — Илья. Приходится обернуться. Эмир всё ещё стоит на месте. Снежинки с плеч исчезли, будто бы их и не было никогда. — А если бы, — спрашивает он неуверенно. — Если бы я выбрал второй вариант? — Ну, — тянет Илья, взгляда не отводя. — Мне хочется верить, что тогда бы я посадил тебя в такси и отправил домой, но на практике проверять как-то не хочется. Эмир отвечает ему улыбкой. Еле заметной, но благодарной. И это хорошо. Вообще, всегда хорошо, когда он улыбается. Вот, и к молнии наконец-то тянется. — Ты готовишь мясо в горшочках? — спрашивает Эмир уже на кухне. — А тебя что-то не устраивает? — отвечает вопросом на вопрос Илья, доставая мясо из упаковки. — Если что, это говядина. И ухмыляется себе под нос, за что получает полный молчаливого осуждения взгляд. — Нет, просто я вообще-то хорошо готовлю, — сообщает ему Эмир, пристраиваясь сбоку, отчего дышать становится нечем, но Илья мужественно терпит. И давит в себе желание усадить беспокойного за стол, чтобы чаем напоить и вообще всячески заботой окружить. Замёрз же, наверное. Хотя какой «замёрз»? Такси, Илья Андреевич, придумали, ещё задолго до вашего рождения. — Никогда не сомневался, — бурчит, стараясь не шибко глубоко дышать. — Ну, я вырос в большой семье. Поэтому вполне могу приготовить ужин из говна и палок на десять человек, — зачем-то продолжает не то хвастаться, не то просто ставить его в известность Эмир. — Но я бы никогда не стал готовить мясо в горшочках на себя одного в десять часов вечера. Ты странный. — А я бы стал. Вполне возможно именно потому, что мне никогда не доводилось готовить на десятерых, — справедливо отмечает Илья, продолжая игнорировать тот факт, что их сейчас сантиметров пять разделяет, и то, что утащить его в спальню и там заобнимать до полусмерти хочется куда больше, чем готовить какой-то там ужин. — Резонно. — А ты чё встал? Картошку кто чистить будет? Он бы и сам картошку почистил, но видит бог, Эмиру лучше отойти. — А почему мне картошку? — Потому что ты делаешь то, что я говорю. — Раскомандывался, — хмыкает Эмир, но всё-таки отлипает и отправляется к раковине, а Илья облегчённо вздыхает. Картошку на двоих почистить, чай, не умается, бедный. *** — А вкусно, — выносит свой вердикт Эмир, доедая. Время к тому времени уже давно перевалило за полночь. — Но долго. Илья лишь плечами пожимает. Мол, как есть. А Эмир отодвигает от себя тарелку, укладывает руки на коленях, обращая к ним лицо, и нервно пальцами перебирает. Явно сказать что-то собирается. И Илья понимает что, а потому хочется его тут же перебить. Предложить чаю, пива или себя на веки вечные, но он не успевает. — Я это, наверное, поеду, — поднимает голову Эмир. Не то спрашивает, не то утверждает. Илья кивает зачем-то, но вслух произносит совсем не то, что следовало бы: — Если хочешь, можешь остаться. Конечно, ему хочется. Илья это знает. И не только потому, что после предложения запах будто бы рябью пошёл, а ещё потому что это естественно. Тут он у альфы под боком, который его кормит и гнать не собирается. Самое то место, чтобы окопаться. Авось, и полегче будет. А то запах-то по-прежнему тоскливый, холодный и сырой. Но ещё Илье хочется верить, что, может быть, ему станет легче именно здесь. И у него, Ильи, будет возможность почувствовать запах тот, который он когда-то полюбил, а не этот вой на болотах. Может быть, ему здесь будет хорошо. Хотелось бы верить. И эгоистично хочется проверить, доказать что-то самому себе или ему. — Если хочешь остаться, — зачем-то повторяет Илья, игнорируя заигравшую в голове песню Дискотеки Аварии, — то я не против. На диване лягу. Эмир смотрит на него в ответ чуть вопросительно. Илье под этим взглядом становится неловко почему-то. От этого чувства он брякает первое, что приходит на ум: — Ты не первый омега в течке, который у меня ночует… И тут же затыкается, потому что брови у Эмира подлетают вверх. Мол, ну да, давай, расскажи о каждом, я сейчас как раз в настроении послушать. — Я имею в виду, не первый из тех, с которым я не собираюсь… — пытается Илья объясниться, но явно делает только хуже. Поэтому затыкается на полуслове. — Что? — ухмыляется Эмир. — Я займу место Шастуна? — Ну, обычно это он чается на диване, так что ты в привилегированном положении так-то, — улыбается Илья в ответ. — Даже не знаю, чем я его заслужил… — Чай будешь? — решает сменить тему Илья. — С малиновым вареньем? — Есть шоколадка. — Тоже пойдёт. Илья не видит, как тот улыбается, потому что эта скотина невозможная отворачивается ко окну, но точно знает. *** — Значит так, — говорит Илья, заходя спальню. — Я тебе там полотенца свежие повесил. Твои синие, а зубная щётка, наоборот, красная. Не перепутай. Вот… Что-нибудь ещё нужно? Эмир сидит на самом краешке кровати. Чуть растерянный какой-то, как будто бы никогда тут не бывал, как будто они на этой кровати… А собственно, и неважно. — Я… — оборачивается он с выражением лица, будто бы не ожидал Илью здесь вообще увидеть. — Да, то есть… Есть зарядка? Я ж ничего с собой не взял. — Да, ты же знаешь, в тумбочке запасная валяется, — отвечает Илья, не задумавшись. — Угу, — кивает Эмир и отворачивается к тумбочке, на которой уже валяются блистеры от таблеток. Это, значит, всегда с собой. Хорошо. — А ещё мне б переодеться во что-нибудь. Дашь футболку? Илья вновь хочет заметить, что футболки ровно там же, где и были год назад, в том же самом комоде, куда Эмир когда-то за ними уже лазил. Но в этот раз он этого не делает, потому что внезапно понимает, почему тот спрашивает, а не лезет сам. Он бы тоже на его месте не полез бы. Поэтому молча достаёт сам. Берёт ношенную. Почти неосознанно, но когда понимает, не кладёт обратно, хоть и знает, что сейчас-то Эмир сразу учует. — Держи, — протягивает, получая благодарный кивок в ответ. А потом выходит прочь из комнаты, практически сбегая, чтобы разложить и застелить себе диван. И не оборачивается, когда Эмир выходит из спальни и проскакивает через общую комнату в ванную. Лишь по его возвращению отвечает кивком на дежурное «спокойной ночи», а когда за ним вновь закрывается дверь, выключает свет, но спать не ложится. Нет. Он садится в кресло, чтобы уставиться на диван. А сам про себя проклинает ёбаные евродвушки и тот факт, что диван стоит ровно таким образом, что ему либо на дверь, ведущую в спальню, пялится, либо лежать лицом в спинку. Очень хочется оказаться там. Не в одной постели, а просто там. Он бы и на полу прекрасно устроился или на том же комоде. Быть там и бдеть, а не сидеть под дверью, чувствуя, как запах оседает в квартире, осваиваясь и приживаясь, — единственное желание сейчас. Вздохнув, переводит взгляд на окно. Заснуть сегодня вряд ли легко удастся. Так что спешить совершенно не к чему. Можно, вон, в окно попялиться. А за окном снегопад всё не угомонится. Сыпет лёгкими, невесомыми хлопьями, которые пляшут в воздухе, и не понятно: возвращаются ли они к небу или падают к земле. И вспоминает, что в тот день, когда всё началось, тоже шёл снег. Они пили вишнёвую настойку, непонятно вообще откуда у него взявшуюся. Она была сладкая-сладкая и тягучая, а ещё оставляла красные разводы на белой столешнице журнального столика. Сейчас невидно, но они так и не отмылись. Уезжая, Рустам попросил Илью проводить Эмира до такси. Он и проводил. Утром. Вряд ли Рустам имел в виду это, но так уж вышло. Илья очень хорошо помнит и настойку, и хлопья снега за окном. А ещё он помнит, что на Эмире тогда была красная толстовка. С неё-то, с этой чёртовой толстовки, всё и началось. Эмир потянулся за бутылкой, чтобы разлить ещё по одной, а Илья заметил, что у него шея в испарине, да и щёки румяные-румяные. И подумал: «Жарко, наверное. Чё он её не снимет?». Но тут же понял, что не снимал он её потому, что под ней, скорее всего, ничего не было. И от этой мысли отчего-то запылали щёки, пришлось спрятать лицо в ладонях. Да, Илья помнит. Помнит вишнёвые разводы и то, что у пьяного Эмира запах становится тоже тягучим, густым и мягким, обволакивающим. А ведь ничего не предвещало. Илье даже его запах по началу не понравился. Сыроватый, туманный. Не его, однозначно. Да и сам Эмир показался слегка заносчивым. Даже не слегка. Илья так Антону про него и сказал когда-то: «заносчивое, маленькое говно». А потом… Потом оказалось, что запах у него не всегда сырой. А чаще искристый, чуть колючий. Особенно, когда смеётся или злится. Да и не такой уж он заносчивый. Вполне нормальный, ебанутенький немножко. Так чего ещё ожидать от друга Тамби с Рустамом? Ничего не предвещало, да. С ним просто хорошо смеялось, разговаривалось и вообще рядом находилось. Но больше всего Илью очаровали ямочки. Он, наверное, из-за них и дал этому заносчивому говну шанс. Потому что они подкупили ещё в первую встречу. Илья помнит, как тот первый раз рассмеялся рядом с ним звонким, заливистым смехом, который сам по себе донельзя хорош. Но именно острые ямочки на щеках отпечатались где-то на изнанке сознания двумя штришками. Илья помнит снегопад, и как Эмир проверял стоимость такси. Помнит разводы-полумесяцы на белой столешнице, а ещё помнит, что Эмир заявил, что это ни хрена не полумесяцы, ведь полумесяц — это часть круга, а это скорее полуокружности. Тогда Илья заговнился в ответ и ответил, что тогда уж полукольца. Его назвали душнилой, а ведь не он это начал. Они валялись пьяные, весёлые. И Илья просто взял его за руку, чёрт его знает зачем. Помнит, что и сам этому порыву удивился. А Эмир ему улыбнулся. И тогда Илья первый раз подумал, что эти две острые ямочки похожи на скобки. Таким образом, улыбка у Эмира всегда как будто бы в скобках этой жизни. Дурацкая мысль. Она отвлекла от того, что ему следовало бы сделать. А именно — отпустить чужую ладонь. Он не успел. И тогда Эмир спросил: «И что мы с этим будем делать, Илья Андреевич?». И пока пьяный мозг Ильи Андреевича старательно пытался родить хоть какой-то внятный ответ, сам он зачем-то Эмира поцеловал. И не мог перестать целовать почти до самого утра. Секса не было. Потому что оба были слишком пьяные, потому что даже двигаться было лень, просто целовались до потрескавшихся на следующий день губ, тёрлись друг о друга, как малолетки на вписке, и изучали через одежду. Утром, стоя на кухне, Илья решил, что это ничего не значит. Ну бывает, пьяные были. Трагедию из этого ещё разводить. А благодарная улыбка от Эмира, когда он повёл себя будто ничего не случилось, лишь послужила лишним доказательством собственной правоты. И всё бы ничего, но с того дня он не мог перестать думать о том, как запах Эмира будто бы рассыпался сотней миллионов ёлочных иголок в момент их первого поцелуя. Он вспоминал об этом, готовя себе завтрак, и перед сном, в дороге, в одиночестве и в компании, но чаще всего, конечно же, рядом с ним. А потом они как-то допоздна засиделись в офисе. Рустам притащил пива чуть больше, чем следовало, но явно недостаточно для того, чтобы напиться. И Эмир был в той же самой толстовке. Илья помнит, потому что разглядывал её, когда они вдвоём вышли из офиса, чтобы разъехаться по домам. Она выглядывала из-под пальто. И за её разглядыванием он не заметил, что Эмир не доставал телефона для вызова машины. Слишком ему самому, наверное, хотелось остаться у входа офиса, чтобы поговорить ещё чуть-чуть. Но тачка подъехала ровно через обещанные восемь минут. И он уже поднял было руку, чтобы попрощаться, потянувшись второй к ручке задней двери, как Эмир вдруг оказался с другой стороны машины, открыл дверь и прежде, чем скрыться внутри, бросил небрежно: «Я сегодня не пил». Илья не понял, что это значит. Но почувствовал, оказавшись рядом на заднем сиденье. И усмехнулся тихонечко себе под нос. Эмир на него даже не взглянул. И всю дорогу упорно пялился в окно, чуть хмуря брови и прикрывая рот ладонью. Но не дёрнулся, когда ему положили ладонь на коленку. В квартире на Илью буквально накинулись. Казалось, что вот-вот кусаться начнёт. Эмир суетился, спешил, цепляясь до боли за плечи. Запах у него тоже лихорадило. А Илье всё хотелось вновь почувствовать тот, фонтаном ёлочных иголок рассыпающейся. Ошалев от такого напора, он не сразу понял, что за показушной дерзостью скрывается робость. А когда понял, едва не рассмеялся прямо в поцелуй, подминая Эмира под себя на кровати. Но сдержался, отстранился, приподнявшись на одной руке, чтобы заглянуть в лицо и спросить у беспокойного: «Ну, ты чего?», улыбнувшись и положив ладонь на щёку. Эмир вздрогнул, словно от удара, а брови сложились домиком. Он успел пробормотать только невнятное «ничего», потому что Илья поцеловал его прямо в образовавшуюся складку между бровей. И едва он коснулся губами кожи, как почувствовал то, о чём не мог перестать думать все эти дни. Улыбнувшись сам себе, прижался носом ко лбу и подумал о том, что нужно как-нибудь, может, и не сейчас Эмира рассмешить или, хотя бы, заставить улыбнуться, чтобы поцеловать ямочки на щеках. Обязательно. Он так этого и не сделал. Хотя Эмир приезжал к нему ещё несколько раз. Шансов было предостаточно. Да и в компании они подчас вели себя, как тупые малолетки. Переглядывались украдкой, то и дело пряча бестолковые улыбки. А иногда вдвоём прятались по коморкам и туалетам, чтобы выцепить хотя бы пару минут наедине. Илье казалось, что это начало чего-то нового, большого и несомненно прекрасного. Пусть они так ничего и не обсудили по-человечески. А потом он получил сообщение. Большое такое сообщение с соблюдением правил орфографии, пунктуации и даже разделением на абзацы, в котором ему, дураку такому бестолковому, объясняли, почему стоит всё это никуда не ведущее остановить. Илья читал его, пока счётчик заболевших в Китае рос в реальном времени. Это было подло, неправильно, нечестно, а ещё по-глупому обидно. Разве не заслужил он большего, чем, блядь, сообщение? И вспылил. Чем, признаться, не гордится. Написал и сказал много того, что писать и говорить не следовало. И хоть потом и извинился раз десять и письменно, и устно, и даже лично в лицо, но с начала карантина его сообщения оставались неотвеченными, а в общих чатах Эмир общался с ним только по делу. И тогда, в июне всё так по-глупому вышло. Не стоило столько пить для начала. Он сам не понял, как всё произошло, но инициатором точно был он. А потому, выходя тогда из туалета после разговора с Арсением, сомнений в том, что ни хрена у них не выйдет даже просто общаться, у него почти не оставалось. Но нет, каким-то образом они действительно умудрились остаться неким подобием друзей. Да, при этом они не оставались наедине. Да, Илье приходилось сдерживать себя раз по десять на дню, чтобы не сказать и не сделать того, о чём потом пожалеет. Да, он всё ещё мог отпустить. Но всё проходит, и это тоже пройдёт, как говорится. Только вот… Только вот Антон в свой последний приезд заявил, что в его доме пахнет большим, грустным альфой. Илья отмахнулся, заявив, что настроение не пахнет. А Антон сказал, что да, не пахнет, а воняет прокисшим молоком. И был, наверное, прав. Во всём. Заснуть выходит только под утро, когда уже некоторые добросовестные граждане поднимаются со своих постелей, чтобы первыми выскользнуть в темноту слишком долгой зимней ночи и отправиться по своим делам. При этом просыпается Илья ещё до полудня. Совершенно самостоятельно, но не самым лучшим образом. Где-то на пороге сна и реальности он чувствует присутствие Эмира, пробует его отыскать, но вместо этого падает с дивана на пол, достаточно неприятно встретившись с этим самым полом коленкой. — Ах, ты ж сука, — приветствует он новый день. Тот отвечает ему безразличием. Затем Илья принюхивается. Судя по запаху, Эмир ещё спит. Запах эхом тоски по всей квартире отзывается. Кряхтя, Илья поднимается, берёт телефон, чтобы проверить время, а заодно отменить пару дел на сегодня, что по-хорошему требовали бы его личного присутствия, а потом прётся в душ. А оттуда на кухню, чтобы приготовить завтрак. На завтрак будут гренки. Не потому что когда-то тогда, почти год назад они понравились Эмиру, а потому что в холодильнике есть яйца и хлеб. Разве это не достаточный повод, чтобы сделать гренки? Вполне. Закончив, ставит чайник и украдкой подбирается к двери в спальню, чтобы принюхаться. Непонятно. То ли проснулся, то ли вот-вот. Помаявшись с минуту, решается постучаться, и почти сразу же заходит. — Спишь? — спрашивает он на входе. И только потом вдыхает полной грудью. А здесь-то аромат — дай Бог. Запах за ночь застоялся, загустел и пропитал собой всё помещение, вытеснив, кажется, даже запах хозяина. Сырой, как промокшие дрова, жалостливый, как сиротка на вокзале, и очень-очень щемящий, зовущий и ждущий чего-то. А ещё Эмир явно таблетки с утра не принимал, а потому Илью инстинктивно вперёд что-то изнутри толкает. И он оказывается в комнате ещё до того, как ему разрешение дали. Но останавливается сразу же, сосредоточив всё своё внимание на том органе чувств, что глупостей сделать не даст. А именно — на зрении. Эмир действительно не спит. Заспанный, помятый, он откладывает телефон в сторону и переводит взгляд на Илью: — Только что проснулся. Илья вспоминает, что тот по утрам к разговорам, мягко говоря, обычно не расположен. Пока не придёт в себя Эмир предпочитает общаться односложными предложениями и утра добрыми по определению не считает. Потому Илья сразу переходит к сути: — Есть будешь? — Ага, — кивает Эмир, потом глаз один чешет и одновременно с этим зевает до хруста за ушами. Очаровательно. — Тебе сюда принести или до кухни доберёшься? Вместо того, чтобы съязвить что-нибудь про «завтрак в постель» или как-нибудь ещё отбрехаться от вопроса с явным подъёбом, Эмир захлопывает рот после зевка и, нахмурившись, смотрит внимательно в ответ. Словно хочет что-то ответить, но не решается. Но Илье объяснять не нужно. — Ты здесь окопался, да? — спрашивает он мягко. Эмир кивает. — Я принесу, лежи. Омеги окапываются, прячутся, отлёживаются и все называют это по-разному. Илья знает. И ему вообще не сложно притащить тарелку сюда. Не надорвётся. Он уже собирается выходить, когда его окликают со спины: — Макар, я это… Приходится обернуться. — Если тебе куда-то надо, у тебя дела там или… — Эмир недоговаривает, да и смотреть предпочитает куда-то вбок. — Ты скажи, я могу и домой поехать. Илья только улыбается в ответ: — Нет у меня никаких дел. А ты здесь окопался. Вот и лежи. — Спасибо, — переводит на него взгляд Эмир, а потом ещё и кивает для уверенности, еле заметно улыбнувшись. Илья только молча плечами пожимает. Было бы за что. И уходит прочь, чтобы вернуться с тарелкой, чаем и бутылкой воды. Всё это ставит на тумбочку, а сам присаживается перед кроватью на корточки. С кровати на него смотрят чуть настороженно. — Тебе компания нужна? Или одного оставить? — Я… — теряется Эмир. А запах будто бы на секунду ощетинивается. Илья решает, что давить не стоит. Наверное, это сложно. Находится здесь в положении, когда вроде бы и остаться очень сильно хочется, но и уверенности в том, что у тебя есть на это право, никой нет. Не стоит давить, да. Посмотрев ещё пару мгновений на растерянное лицо напротив, Илья поднимается: — Можешь не отвечать. Если что, я тут. И в этот раз уходит, не обернувшись. Берётся за ноутбук, чтобы хоть что-то полезное за сегодня успеть сделать. Сосредоточиться правда оказывается сложно. Чужой запах завыванием в печных трубах покоя не даёт, всё зовя куда-то, куда его всё равно не пустят. Так что Илья работает или создаёт видимость. Он не определился. И даже голову не поднимает, когда Эмир сначала выходит с посудой, а потом в ванную. Только краем глаза отмечает, что тот шастает в его шортах, которые, очевидно, в этот раз из комода вполне себе самостоятельно умыкнул. Ближе к обеду Эмира вновь вырубает. Илья убеждается в этом, приоткрыв тихонько дверь и заглянув внутрь. Тот спит в окружении подушек, но головой почему-то на голом матрасе, зато сразу под двумя одеялами. Илья ухмыляется себе под нос и хочет уже обратно дверь закрыть, как замечает среди этих самых подушек свою футболку. Не ту, что вчера Эмиру выдал, а другую. И улыбка становится шире. Прикрыв аккуратно дверь, он возвращается к своим делам. К вечеру Эмир опять просыпается и даже выходит из комнаты, чтобы ещё раз поесть, но на этот раз в компании. Однако, закончив, почти сразу же скрывается обратно. Илья не давит. Он в данной ситуации функция, не более. Но даже с ролью функции он, кажется, не справляется. Потому что запах, обрывками засевший в каждом уголке квартиры и на задней стенке горла, всё ещё напоминает пение китов. Тоскливый, звенящий, какой-то безнадёжный. Когда-то Илья читал про одинокого кита. Он не помнит, как именно так получилось, что кит остался в одиночестве, но помнит, что там, где этот бедняга обитал, не осталось других китов. И никто не мог его услышать. Наверное, его пение было именно таким. Когда продолжаешь звать кого-то, уже точно зная, что никто не откликнется. А Илье до сводящего с ума ощущения горечи в груди хотелось бы почувствовать что-нибудь другое. Может быть, и не привычно искристо-колючее. Да и надеяться на ёлочно-иголочное он перестал. Но что-нибудь капризное, требовательное, громкое и неугомонное. Привычное. Нормальное. Потому что сам он себя чувствует ненужным, бесполезным, но привязанным. Это вынуждает маяться, томиться в ожидании чего-то, что никогда не произойдёт. Поэтому он сдаётся. Сдаётся резко и ровно посередине комнаты. Просто поднимается с кресла и сдаётся. Вот так. Ветер за окном гуляет, его за стеклопакетами неслышно, но вот по ощущениям сквозняк поселился где-то неподалёку. И Илья точно знает, где. Поэтому встав, он сдаётся, ибо больше терпеть он не может. Ему нужно быть там, иначе он рехнётся. И вновь стучится в дверь, чтобы сразу же её открыть. А Эмир сидит, поджав ноги, и что-то там делает в телефоне. Хотя, чем ещё тут заняться? Досугом его тут никто не озаботился. — Привет, — зачем-то выдыхает Илья в тишину. — Привет, — откладывает Эмир телефон в сторону. А Илья замирает на пороге. Потому что в спальне горит одна единственная лампа. Кажется, это называется бра. Илье плевать, как это называется. Его больше волнует блеск чужих глаз в одиноком свете этого самого бра. Он думал ему будет просто достаточно находиться внутри? Ха, глупый Илюша. Достаточно никогда не бывает. «Достаточно» — это общий на всех человеков этой грешный земли миф. Никому и никогда не бывает достаточно. — Я там все свои дела переделал, — говорит он так, будто бы не бдел в тишине большую часть дня. — И хотел спросить… Не хочешь глянуть чего-нибудь вместе? Можем заказать чего-нибудь. И прислоняется боком к дверному косяку, пытаясь за расслабленной позой скрыть неловкость, которой пропитано всё их общение насквозь. Эмир только плечами пожимает. А Илья вздыхает еле заметно. Ну, хочет человек один переждать, пережить, чё он там переживает, и свалить от тебя подальше. Так и пусть. Вы в данном случае, Илюша, функция, алё. Хуёвая, судя по всему, но функция. — Как ты? — спрашивает он вместо того, чтобы свалить. — Да нормально, — опускает опять глаза. — Как и всегда. — То есть, — сглатывает нервно Илья, уже предчувствуя, что уточнять не стоит. — У тебя всегда так? — Как так? — резко поднимает голову Эмир, стрельнув как-то обиженно глазами. — Не знаю, так… Хочется сказать «так щемяще тоскливо», но Илья не даёт себе этого сделать. Эмир смотрит на него пару мгновений упрямо, видимо ожидая продолжения, но сдаётся первым. — Всегда, — говорит, вновь переводя взгляд в сторону и скрещивая руки на груди. — Просто обычно я один. И как-то недовольно губы надувает. А Илья молчит. Ждёт продолжения. И его терпение окупается. — Мне очень хотелось приехать, — заговаривает Эмир чуть тише, будто бы оправдываясь. — Надышался и вот… Короче, если раздражаю, ты скажи. Потому что уезжать мне не хочется, но… В общем, скажи, я не обижусь. И я правда думал, что мне будет легче, а мне… Как всегда. Илья отвечает не сразу. И за время его молчания плечи у Эмира опускаются. Он всё ещё смотрит куда-то в сторону и губы поджимает. — Ты можешь оставаться столько, сколько тебе нужно. Я просто переживаю, — наконец-то вымучивает из себя Илья. — Ага. — Может, я всё-таки могу чем-нибудь помочь? — Не знаю… Ты… Эмир вытягивает перед собой руки, пялится на них пару мгновений и глубоко вздыхает. А Илья понимает, что вообще его таким никогда не видел. Настолько потерянным, растерянным и каким-то беспомощным. Это ж, блядь, Эмир. Заноза в заднице, который всегда знает, как надо, а как не надо, а даже, когда не знает, отказывается признавать. И вот куда оно все делась-то? Не порядок. Надо возвращать. — Ты в курсе, что у тебя в спальне вообще не пахнет тобой? — сбивает его с мысли Эмир, резко поднимая голову. И вот в этой интонации вечной претензии его очень легко узнать. А потому Илья, не сдерживаясь, широко этому заявлению улыбается. Ну, конечно. Не пахнет. Просто бельё он три дня назад сменил, оно за ночь всё Эмиром пропиталась. А запах есть, туточки он. Просто прячется. — Ну, ты предупреждай в следующий раз. Я кровать обоссу, — не сдерживается он от подъёба. — Ой, иди ты, — вновь скрещивает Эмир руки. — Это же как-то неправильно. Твой дом, а по ощущениям, ты тут мимо проходил… Может, у тебя с гормонами что-то, ты б проверился. Под его возмущения очень тянет рассмеяться. И это возвращает Илье смелость, которую он явно где-то обронил, а потому он делает шаг вперёд. — Знаешь, от чего точно пахнет мной? — спрашивает, чуть ухмыляясь. — Если предложишь свои грязные трусы, я тебя покусаю, — отвечают ему хмуро. Илья этот выпад игнорирует, продолжая улыбаться и, остановившись в полуметре от кровати, объясняет: — Нет, дубина. От меня. От меня точно пахнет мной. У Эмира аж брови подлетают, а сам он отшатывается, вынуждая Илью тяжко вздохнуть. Потому что он вообще-то не то совсем имел в виду. — Я… — заговаривает это чудо ошалевшее, вцепившись в одеяло что есть мочи, будто бы кто-то собирает его у него украсть. — Двигайся, — кивает ему Илья, усаживаясь на кровать, — и успокойся. Приставать не буду. Эмир двигается и, вроде бы, успокаивается. Но одеяло не отпускает. Илья же деловито ноги на кровать закидывает, пару подушек забирает, чтобы себе под спину положить и усаживается, прислонившись к спинке кровати. Эмир на всё это смотрит с лёгким недоверием и явным скепсисом. А когда Илья заканчивает возиться, замечает: — Ты, конечно, воняешь, спору нет. Но ты залез в мою кровать и спиздил мои подушки, думаешь, мне легче станет? Илья в очередной раз вздыхает, а вместе с выдохом гонит поселившееся на языке замечание о том, чьи это на самом деле подушки и кровать, прочь. Вместо этого просто кивает: — Иди сюда. Ещё раз бросив полный подозрения взгляд, но промолчав, Эмир-таки отпускает это грёбаное одеяло. А затем неловко и как-то неуверенно, будто бы каждым движением разрешения спрашивая: «Так нормально? Точно можно?», он усаживается у Ильи между ног. Илья кладёт руку на живот, чтобы ближе к себе подтянуть, и в ответ на это касание вздрагивают всем телом. — Эй, ты чего? А ну не ссаться, это ж я, — шепчет Илья прямо куда-то в тёмную макушку. Эмир только усмехается в ответ. И это хорошо. Это очень хорошо, потому что вслед за этим смешком он, наконец-то, расслабляется. Илья обнимает покрепче, а Эмир их одеялом укрывает. Видимо, чтоб бабайка не добрался. А потом оба замирают. Илья в волосы утыкается, прислушиваясь к чужому дыханию. Дышит с ним в такт и принюхивается. А потом, чёрт его знает, сколько времени спустя спрашивает тихо: — Лучше? Хотя ответ и так уже знает, ведь запах сырых поленьев сменился, стал теплее. Теперь он похож на раскалённую летним жаром землю, что напиталась влагой после грозы. Но самое главное — больше никто не поёт. Блаженная тишина после грозы. Это заставляет Илью улыбнуться до боли в щеках. Хоть на что-то он годен, пусть дело, может, и совсем не в нём. — Да, — кивает Эмир. — Вот и хорошо. Ты мог сам попросить. Это же типа… Ну, всем помогает, — говорит Илья, вмиг позабыв сомнения, что одолевали его, когда идея только пришла в голову. Хотя помогает, наверное, действительно почти всем. Эмир ничего не отвечает. Так и сидят. Молчат. А за окном падает снег. И Илье тоже хорошо. Лучше, чем сидеть и мучиться где-то там. Здесь он нужен. И запах больше не тоскливый, но по-прежнему куда-то за собой тянущий, вместе с одеялом укрывает собою сверху, придавливает к кровати облаком. Говорят, облака весят тонны. Вполне похоже на правду. Так что он сейчас под тонной Эмира. Ну, а то, что хочется ещё ближе, сильнее, кожа к коже… Это он как-нибудь переживёт. Спустя какое-то время. Может, пятнадцать минут, а может, час. Эмир дёргается еле ощутимо. — Можно я? — Да, конечно. Тот сползает ниже, переворачивается так, чтобы прижаться щекой к груди, что вообще-то ситуацию лучше не делает. Но Илья по-прежнему выполняет роль функции, поэтому смиряется и, когда Эмир замирает, вновь обхватывает руками. — У меня правда всегда так, — заговаривает Эмир тихо. — Ну, наверное, я не знаю, что именно ты имел в виду. Но вроде бы так всегда. Илья только ладонью успокаивающе по спине проводит, чувствуя, как запах нервно волнуется. Кажется, ему хотят донести что-то очень важное, но переживают. Или просто переживают, а вот этого не надо, глупости это всё. — И я всегда стараюсь это всё пересидеть в одиночестве. Привык ещё со школы, — продолжает Эмир. — Течки у меня начались поздно. В десятом классе. И в начале всё было… ну, не очень хорошо. Меня по врачам таскали. И я со справкой сидел дома. Но к выпускному классу само собой всё в норму пришло. Однако в школу я так ходить и не начал. Учителя не возражали, потому что раз родители сказали, значит, так надо, да и учился я хорошо… Вот. Илья зачем-то кивает, хотя увидеть это Эмир никак не может. — Я-то с альфой, который мне родственником не является, в течке только в универе столкнулся. И… Мне не понравилось. Слишком много всего, понимаешь? Запахов, суеты. И ты будто бы у всех на виду. Поэтому я всегда стараюсь дома отлёживаться. Желательно ещё, чтобы меня никто не трогал. Знаешь, почти все говорят, что это как будто бы тебя потеряли… Илья знает. Антон говорит, что это как будто бы тебя раз за разом в детском саду забывают. Один из бывших Ильи однажды сказал, что чувствует себя тем самым резиновым попрыгунчиком, что закатился под диван, а его там так и оставили. А братишка во время первой течки, которая случилась ровно тогда, когда родители свалили на дачу, оставив за старшего Илью, просил даже в комнате его одного не оставлять. Мне кажется, ты уйдёшь, а я стану невидимым, и меня больше никто не найдёт. Так что Илья знает. — В общем, я пошёл на опережение. Лучше быть тем, кто спрятался, чем тем, кого потеряли, — заканчивает свою мысль Эмир. — Ого, — выдыхает удивлённо Илья. С таким подходом он ещё не сталкивался. — Ага. Так что спасибо. Вот. Я не знал, что станет легче. И вообще, за всё спасибо, — бурчит Эмир, утыкаясь носом в футболку. А у Ильи сердце сжимается до размеров игольного ушка. — Не за что, — шепчет он в ответ. Получается как-то хрипло. И вновь умолкают. Эмир трётся носом украдкой, Илья гладит его по плечу. — У тебя запах другой, — вдруг произносит Эмир. — Давно уже. Но я сначала думал, что мне кажется. — Да? Какой? Эмир ответственно принюхивается. Дыхание щекочет через одежду, отчего кожа покрывается мурашками. — Пахнет кислятиной. — Прокисшим молоком? — невесело ухмыляется Илья в ответ. Ведь всем известно, настроение не пахнет. — Не, прокисшее молоко кислятиной не пахнет. Оно просто воняет. А ты… Ты кефир. — Кефир? Вот уж спасибо. Надо бы реально провериться тогда, — пытается отшутиться Илья. А Эмир поднимает голову. И теперь их лица так близко, что дыхание касается щеки. И это прекрасно и невыносимо в равной степени. — Как ты? — спрашивает он. — Нормально всё, — пытается улыбнуться ему в ответ Илья. Выходит так себе. — Это пройдёт. И кладёт руку на щеку, чтобы хоть так успокоить. Потому что беспокоиться Эмиру совершенно не к чему. А у него, вон, и уже брови домиком сложились. А вслед за этим в глаза проскальзывает озарение. Ну вот. — Я… — Нет, всё нормально, я же сказал. Просто, — обнимает Илья крепче, — ты через пару дней уйдёшь. И я не должен просить, потому что ты уже отвечал на этот вопрос, но можешь, пожалуйста, напомнить почему? Мне нужно это услышать. Ладно? Эмир смотрит на него, не отрываясь, но молчит. А Илье правда очень нужно услышать, потому что сейчас все ответы на вопрос из башки куда-то делись. Вернее, обратились во что-то неприятное, большое и склизкое, принявшее форму «ты недостаточно хорош». И мгновения, что Эмир молчит растягиваются в пространстве и времени жвачкой, заставляя сердце глухо и больно стукаться о рёбра, пока он, наконец, не произносит. — Сейчас не могу. — Тогда перед уходом, — соглашает Илья. — Только не забудь. А Эмир кивает в ответ и тянется, чтобы поцеловать. Но Илья отстраняется: — Нет. Не надо. — Но я хочу, — упрямый кладёт руку на шею в какой-то попытке удержать. — А я не хочу быть функцией. — Что? Илья вместо ответа только взгляд молча бросает. Объяснять не хочется. Он умный и так понять должен. Эмир вновь хмурится, но кажется, понимает. Однако вместо того, чтобы отстраниться, приближается ещё ближе. — Дурак ты, а не функция. Я не знал, что станет легче, потому что никогда ни к кому не приезжал. И целует всё-таки, усаживаясь сверху. В этот раз Илья его не останавливает, отвечает. Потому что так-то он человек простой, неидеальный. И в эту самую секунду у него в руках фонтаном из ёлочных иголок рассыпаются. Как он может это остановить? *** Всё заканчивается через два дня. Слишком быстро. Илья надеялся, что у них будет чуть больше времени. Но на четвёртый день их совместного проживания Эмир просыпается со своим обыкновенным сыровато-туманным, но искристо-колючим запахом. И Илья всё понимает. Они даже не разговаривают, пока тот одевается. Илья только молча треники натягивает прямо на голое тело и выходит вместе с ним в коридор, где-то по пути отыскав толстовку. В коридоре Эмир обувается тоже в тишине, а потом оборачивается, чтобы что-то сказать, но Илья отрицательно машет головой: — Всё нормально. Будем жить как жили. Но тот только упрямо сводит брови в ответ: — Я обещал ответить почему. Я… — Забей, — перебивает его Илья. — Не надо. Езжай уже. И напиши, как дома будешь, ладно? Эмир смотрит в ответ как-то печально, но не спорит, кивает. И уже через пару мгновений Илья закрывает за ним дверь, чтобы выдохнуть куда-то в пустоту. Он не вернётся в спальню сейчас. Это точно. Сейчас ему нужно… Поесть, наверное? Завтрак. Точно. Но до кухни не доходит. Садится на диване в общей комнате и пялится перед собой, пока в голове крутятся всего две мысли «это пройдёт» и «надо поесть». Сколько он так просидел одному богу известно, но тем не менее как-то поднимается, идёт к холодильнику и обнаруживает там ровным счётом ничего. Вот и первая задача появилась. Надо продукты заказать. Пока оформляет заказ в Лавке, учится жить заново, а заодно выкуривает пару сигарет. Прямо на кухне, выходить на балкон совсем не хочется. После этого решает проверить, кому он там, что должен, и по пути застревает в чатах, переписках и рилсах. От этого занятия его отрывает дверной звонок. По пути к двери вспоминает, что Эмир ему так и не написал, хотя должен был уже добраться. Надо самому написать и искоренить любую неловкость сразу же, на корню. Да, так он и поступит. Только поест. Но планам его так и не удаётся сбыться, потому что на пороге он сталкивается с самим Эмиром. Прямо нос к носу, можно сказать. — Что?.. Договорить ему не дают, потому что Эмир молча и уверенно проходит в квартиру, едва не сбив ошалевшего Илью с ног. — Что ты?.. — вновь пытается заговорить Илья, захлопывая дверь и оказываясь с ним лицом к лицу. — Забыл что-то? — Нет, — тут же отрезает тот, а потом заговаривает скороговоркой. — Я уже почти доехал до дома, но вдруг понял, что не могу сформулировать ни одного внятного «почему». И на это есть несколько вариантов. Либо я внезапно отупел, что маловероятно. Либо они все перестали иметь значение, что тоже сомнительно, потому что ничего не изменилось. Либо по какой-то причине мне стало насрать. — И? — удивлённо тянет Илья. — Склоняюсь к последнему варианту, — выдыхает Эмир. — Но это на самом деле не имеет значения. Потому что я всё ещё не хочу отсюда уезжать. И вот это я точно знаю. И ты хороший… А я… Ну хуй знает, в целом, так себе… Это я так. Просто предупреждаю. Но я хочу сказать… Что думаешь? Илья ничего не думает. Вообще. Он, признаться, еще где-то на втором предложении начал улыбаться, как идиот, и переставать не собирается. Поэтому просто притягивает к себе и обнимает за шею со всей дури, не жалея. — Эй, ты чего? Я ща… Ты мне шею свернёшь. Приходится отпустить. Но Эмир всё равно не затыкается. — Я… Что ты делаешь? Илья ему куртку расстёгивает. Он занят вообще-то. — Всё нормально? Я так-то и сам могу. Всё замечательно. Илья вздыхает, но останавливается, чтобы в лицо заглянуть. — Заткнись. Я снимаю с тебя куртку, потому что мне кажется, что пока ты в ней, «почему» могут вернутся. Логики в этом мало, но не мешай. И пока он это всё говорит, Эмир ухмыляется звонко, а потом улыбается широко-широко: — Ты дурацкий. Илья с ним полностью согласен. Более того, Эмир вообще-то не представляет насколько. — Замри. — Что? — ямочки почти исчезают, но Илья успевает поймать одну и прижимается к ней губами. Когда-нибудь он обязательно поймает их обеих. Возможно, прямо сейчас, потому что Эмир опять улыбается, говорит что-то и даже смеётся.