Possessiveness

***

      Наверное, от подобной авантюры стоило отказаться сразу. — Ну же, милый, — чужие губы, покрасневшие от выпитого вина и долгих поцелуев, растягиваются в довольной усмешке. Германия смотрит скорее не в его глаза, а в душу, пока пальцы самыми кончиками ловко подцепляют край чёрной ткани в молчаливом намёке. Экран плазмы на стене напротив расплывчато отражает их силуэты. Несмотря на нечёткость, будто бы специально провоцирующе изогнутую спину немки видно идеально. Лёгкий полумрак и отблески света «язычков пламени» электрокамина делают только хуже. Запредельно горячая картина для его распалённой ни на шутку фантазии и будто бы наэлектризованного тела. А ведь она ещё даже не начала раздеваться.       Определённо стоило отказаться. Желательно, ещё в тот момент, когда обычная «Пятница» приобрела более пикантные нотки, нежели в изначально прописанных правилах. Германия медленно вышагивала по кругу, чётко чеканя каждый шаг в своих поистине блядских чёрных туфлях на высоких шпильках, и США понимал, как глубоко увяз. Никаких стикеров или обручей с карточками на лбу, ведь по движению кисти можно было без особого труда понять, что пишет, а, следовательно, и загадывает Германия. И он бы неосознанно это подметил: настолько страшна сила привычки, сформировавшаяся со времён корреспонденции. Конечно, уйти в другую комнату не запрещал никто, но атмосферу, располагающую к лёгкому флирту и ленивым заигрываниям, это испортило бы окончательно. Лишь задуманное в голове слово и жёсткая плетёная верёвка в руках. Необходимый минимум правил. И обоюдное удовольствие напополам с согласием.       Заяви Штаты с самого начала, что он не собирается играть в глупые игры, сейчас не пришлось бы стягивать рубашку под пристальным взглядом голубых омутов. Однако можно ли противостоять невероятному очарованию его немецкой красавицы?       Нет. Никогда не мог и в ближайшем будущем определённо не планирует. Уж точно не здесь, вдали от городской суеты, где есть возможность забыться обо всём. Под пару бокалов обожаемого немкой Merlot и милый мотивчик в качестве фона. — Это уже какая-то нательная игра, а не настольная, — рубашка оказывается на полу, угрожая в скором времени смяться полностью, но сейчас до этого нет никакого дела. США нервно улыбается, на мгновение чувствуя несвойственную ему неловкость.       Слабый привкус табака на корне языка, впрочем, избавляет от этого ощущения моментально. Излюбленные Rothmans оставляют приятный привкус черники во рту. Чем-то он ассоциируется с его немецкой красавицей. Такая же кислая кожица и абсолютно нейтральный вкус внутри для абсолютного большинства. Но если прислушаться к себе, можно почувствовать забавную кисло-сладкую мякоть, такую неповторимую и оттого не менее очаровательную.       Вторая затяжка расползается расслаблением по всему телу. Третья подначивает потянуться к манящим устам. Но вместо поцелуя он откидывается на спинку дивана, в некоторой степени устало прикрывая глаза. Кожаная обивка скрипит даже при минимальном движении. Конечно, было бы удобно, сиди он на стуле, но всё равно Германия уже по большей части со спиной закончила и возвращаться к ней явно не планирует. Не то, чтобы США хоть что-то в этом понимал. — Не отвлекайся, милый, — верёвка ловко оплетается вокруг торса, оставляя под собой розовато-красные линии. — Сам сказал, что согласен. Поздно отнекиваться, — конечно же, Германия лукавила. Они могут остановиться в любой момент по одностороннему желанию, но проговаривать вслух сей факт никто не желал. Будоражит до дрожи во всём теле.       В танце пьянящего безумия останавливаться не хотелось совершенно. — Легко сказать, — дыхание чуть сбивается, слова вырываются с тихим порыкиванием. Места, где дотрагивается Германия пылают жаром, и совершенно не понятно, отчего же его так кроет. На ощутимое сдавление кожи Штаты внимания не обращает, словно следы от плетёного джута остаются не на нём. Те сознанием воспринимаются не более, чем слабое касание. Удары штыков в далёком прошлом где-то в районе грудной клетки ощущались явно больнее.       Материал верёвки натуральный, качественный, однако это не та прочная синтетика, явно подходящая гораздо больше при условии нечеловеческих способностей стран. Будет обидно порвать её из-за того, что Германия применит силу, превыше необходимой. Судя по равномерному натяжению, у неё всё под контролем. Замечательно, значит самому США остаётся сидеть смирно и не напрячь случайно все мышцы разом в самый неподходящий момент. — Сложнее позволить? — она улыбается вдруг нежно-нежно, в некоторой степени невинно, без пошлого оттенка, и США в этой улыбке теряется совершенно бесстыже.       Пальцы с ровным маникюром перестают вязать замысловатые узлы и немка довольно оглядывает свои труды. Верёвка оплетает плечи, торс, но грудь в большей степени остаётся открытой. Всего пару узлов и простор для будущих манёвров. Словно паучьи нити оплетают мощное тело. Красиво. И несомненно возбуждающе.       Оттого Германия неловко ёрзает на чужих коленях, едва-едва краснея скулами. Пусть последнее вызвано скорее выпитым ранее вином, чем самим фактом смущения. — Сложнее сдержаться, — хриплый выдох вырывается из горла непроизвольно. — Нравится? — Очень. Ты красивый, — США лишь в удивлении вскидывает брови, когда Германия прижимается к нему всем телом, доверительно уложив голову на плечо. Ему хочется зарыться ладонью в её густые волосы или провести носом по элегантной шее, почувствовать любимый аромат, но дорогой парфюм старательно скрывает естественный запах тела. Хочется произнести в ответ полное восхищения «Ты красивее», но что ему на это скажут? Германия каждый раз с присущей ей невозмутимостью хихикала тонкое «Я знаю» и улыбалась притворно, а в глазах отражалась скука.       Самое красивое воплощение было сложно смутить такой простой, пусть и сказанной со всей искренностью фразой. Невозможно, на самом-то деле. — М-м-м... Это алкоголь? — чаще действие горячительных напитков сказывалось на немецкой красавице таким образом, подначивая осыпать людей комплиментами и нежностями, нежели она действительно говорила то, что думала. Выскажи она всё, в мире развязалась бы война.       И даже сейчас она смеётся, ловко, но не менее элегантно забирая чужую сигарету, медленно затягиваясь. Выдыхает дым ему прямо в лицо, а выкуренную едва ли наполовину сигарету, Германия тушит в стоящей на журнальном столике стеклянной пепельнице. Лёгкий флёр беззащитности испаряется, словно его никогда и не было. — Не-а, мимо. У тебя осталось три вопроса.       Молчаливое «не лезь мне в душу», сокрытое в произнесённой фразе, опущенном взгляде и сосредоточенных движениях рук, вяжущих очередной узел в наказание за неправильное предположение. США и не лез никогда, закрывая на многие вещи глаза. Легче притвориться, словно ничего не было, отвернуться и соврать, что не замечает ничего. Ни того, как Германия незаметно переплетает с ним пальцы рук во время агрессии с третьей стороны, ни того, как немка прижимается к чужому телу по ночам, ни даже того, как таким знакомым и редким блеском сверкают её глаза в моменты искренней радости. Штаты мог бы заметить даже мельчайшее изменение в настроении Германии. Её неуверенность, пассивную агрессию, неподдельное недовольство... Годы совместной жизни научили его подмечать все тонкости, в частности для того, чтобы суметь вовремя потушить начавшийся пожар.       Но вместо этого... — А мы уже начали? — звучит невинно насколько, что поверил бы любой. Кто угодно, но не она.       Германия удовлетворено хмыкает. Значит он действует правильно, а маленькая игра следует неозвученному плану. — Не думаешь, что так веселее? Я могу ответить на те вопросы, которые мне понравятся.       США не думает. Он осторожно ведёт руками вверх, сжимая крепкие бёдра, сокрытые непослушной тканью. Розовый — цвет розового парфе, если глаз не обманывает — шёлк так и стремится выскользнуть, а верёвка при малейшем усилии натягивается, угрожая порваться в любой момент. А в глубине души ведь так хочется. США с радостью разорвал бы мешающие узлы, стянул шёлковое коктейльное платье, не скрывающее великолепные изгибы тела, и... — И почему же три вопроса? — от подобных мыслей Штаты себя удерживает. Рано. Слишком рано. Никто ведь не начинает ужин с десерта. Но Германия укладывает свои ладони поверх его, призывая к действиям, и шанса остаться незаинтересованным не остаётся. Видимо, он не один в своих грязных желаниях. — У меня не так много терпения, как ты думаешь. Три пары крепких узелков, а потом мы будем играть по-другому, — как «по-другому», Германия не уточняет. Расцеловывает обнажённые ключицы, даже умудряется чуть прикусуть кожу под недовольное шипящее «Издеваешься?» и показательно облизывается. — Более чем издеваюсь, милый. Но если тебе не нравится, что я касаюсь тебя...       Она действительно готова прекратить сию же секунду, но стоит любому человеку взглянуть на США, как сразу становится понятно, что его тело сгорает в вожделении. Штаты согласен на всё, что захочет его любимая. И Германии хочется чувствовать эту пьянящую власть, заставлять медленно балансировать на краю удовольствия, быть в кои-то веки сильнее. — Мне нравится, — ожидаемо поспешно отзывается США, подставляясь под ласку. Остаться без прикосновений любимой немецкой красавицы сейчас смерти подобно, однако ему это не грозит. По пошло сверкающим очам всё понятно: и то, что с его коленей Германия сейчас не слезет, как бы ей ни угрожали, и то, что вся игра задумана лишь ради сладкого финала, вполне удовлетворяющего обе стороны. — Но у меня вообще есть шанс на победу? — вопрос несомненно важный. Они не проговаривали рамки игры, поэтому загадать немка могла всё, что угодно. Начиная от известной мировой личности и заканчивая прямой цитатой. Выходит немного нечестно.       Совершенно нечестно, если говорить без обиняков. А проигрывать он не привык. — А что в твоём понимании «победа»? — пальцы оглаживают кубики пресса, медленно спускаясь ниже, пока не натыкаются на пряжку ремня, крепко вцепившись. США воздухом давится невольно, слегка шокированно рассматривая сосредоточенное лицо напротив. Издевается, чертовка, и совершенно не боится последствий. Вместе с тем жаркий шёпот опаляет ухо. — Мне ведь ничего не мешает прямо сейчас опуститься на колени и... — Штаты вслушивается в каждое слово, даже дыхание задерживает, не желая упустить для себя ни звука, несмотря на проснувшееся вновь бурное воображение. Но вопреки сказанному немка отстраняется, не теряя ауру прежней сексуальности. — Впрочем, не важно. Ты прав. Это немного нечестно, поэтому даю подсказку. Всего, — короткий поцелуй в угол губ. — Три, — ещё один в кончик носа. — Слова, — и ещё, метко в губы. Небольшой «чмок», перерастающий в игривое безумство в схватке за право вести. — Секс продлевает жизнь? — проговаривает неожиданно даже для себя, но это первое, что приходит ему в голову, и оттого Германия в ответ лишь заливисто смеётся. — Что? Об этом учёные узнали, проведя опрос среди больных ЗППП.       Хитрая ухмылочка Штатов быстро сменяется притворным раскаянием, едва крашеные блондинистые волосы Германия с упоением оттягивает вверх, заставляя смотреть ей в глаза. Выглядит она до боли привлекательно. — Опять чернишь, милый? Ну как так можно? — Совсем немножко. Ты против? Или опять начнёшь шутить про старого доброго дядю Сэма? — Ни капли, — очередной узел завязывается как-то нехотя, так, что у Германии от усердия кончик языка на секунду мелькает меж губ, едва-едва смазывая тёмную помаду. В отличие от её предшественников, Германия яркий макияж любит, обожает до странного безумия и фанатизма. Словно каждый раз, нанося его на лицо, тщетно пытается доказать в первую очередь самой себе, что она другая. Даже жаль становится на краткий миг, ведь другой она никогда не будет. Жаль ровно до того момента, как ему вновь не напоминают о том, что это не его дело. — Есть ещё варианты?       Она ведь красивая сама по себе. Без лишнего слоя подводки, воска и красителей. Существенно различается её «подчернуть красоту» с «забудь, кто я есть». Она красивая, где-то в глубине чёрствой души за толстой стеной плотной оболочки красивая. Но демонстрировать окружающим свои слабые стороны Германия не собирается. — Я люблю тебя? — на этот раз фраза завершается общим смехом. Действительно забавная фраза, совершенно не подходящая их образу жизни. В самом деле: и как можно было такое ляпнуть? Тогда остаётся лишь один возможный вариант. Не вопрос, а чёткое утверждение: — Ты. Принадлежишь. Мне.       США знает, что прав. И Германия лишь благосклонно кивает. Ответил верно. — Моя очередь, — загорается Штаты. «Победа» досталась почти что легко, учитывая подсказку, и ему это не слишком-то и нравится. — Три слова. Хотя нет... Шесть. — Как и ты. Как и ты мне, дорогой мой, — утверждает она, как-то странно улыбаясь. Словно... устало? Бред. Наверняка ему опять кажется. — Верно, золотце, — ладони нагло ползут под платье пока дозволено, медленно оглаживая тёплую кожу. Мягкая, такая нежная и сладкая на вкус, что хочется целовать-целовать-целовать до бесконечности и милых беззащитных всхлипов от удовольствия. Казалось бы, он даже места всех родинок на её теле запомнить успел, но в душу чужую так забраться не смог. И это несомненно удручало.       Сейчас хотелось простого человеческого. В кои-то веки даже не страстного соития, а нежной близости. В мире, погрязшем в бесконечных конфликтах хочется довериться хоть кому-то. И если не на всю жизнь, то хотя бы на одну ночь.       Доверять Германии в полной мере он не мог. Как и она никогда искренне не доверяла Штатам.       США, впрочем, этого доверия и не просил. Она ведь стала той, кому он мог открыться, рассказать немного о тяжёлом дне или плохих людях. Что ещё нужно? Конечно, Германия вряд ли слушала. Лишь кивала для вида, но стоило только взглянуть на ослепительную улыбку, как всё злое и жестокое уже не казалось таким ужасным. В такие моменты просыпалось желание. Несомненно грубое по отношению к такому хрупкому цветочку, но только так можно было выпустить накопившийся пар. И она никогда не жаловалась после. Иногда отворачивалась к стенке, иногда уходила на балкон, затягиваясь крепким табаком, но не жаловалась.       Иногда Германия отвечала, сама шла на разговор. Недовольно, напыщенно, с ядом в каждом слове. Словно маленькая язва, показывающая острые зубки. Такое негласное прозвище немка и получила со временем. От него Германия слабо отмахивалась, каждый раз напоминая о том, кто же они друг для друга на самом деле. В некоторой степени Штаты находил это даже милым. В такие моменты её хотелось ещё больше, до искр перед глазами и дрожи в коленях. Хотелось целовать эти пухлые губы. Долго, с самоотдачей, до тех пор, пока щёки не залились бы алым румянцем смущения. Довести её до подобной реакции было невозможно. На белых щеках если и проступала яркая краска, то лишь от лихорадочного возбуждения или сильной нагрузки. Этим Германия словно демонстрировала слабость, уязвимость. Ей не нравится, когда кто-то доминирует, показывает свою силу и власть хоть в чём-то.       Штаты в их отношениях доминировал во всём.       Даже сейчас он проявляет инициативу, но Германия на удивление не сопротивляется, наоборот, активно поглощает каждое касание, каждый вздох и каждый поцелуй. Странно, ей несвойственно и немного пугающе. И спустя пару секунд раздумий США интересуется скорее для приличия, но всё равно слегка боязливо: — Но ты же мне сегодня дашь?       В ответ лишь молчание и довольная ухмылка. — Конечно, милый.