Отпечатки прошлого

Ло Бинхэ всегда спит у стенки. Это кажется странным, ведь каждое утро он просыпается раньше и, нанежившись в объятиях шицзуня, вынужден перелезать через него, чтобы выбраться на кухню приготовить завтрак. Было бы правильнее ложиться с краю и не бояться разбудить мужа неосторожными действиями, дать ему отоспаться. Но Ло Бинхэ попросту не может. Его абсолютно ужасает, что тогда он не видит всей комнаты, не видит входа и окон, не видит приближающейся опасности. Да, он может почувствовать ее и так. Да, их бамбуковый домик обернут тысячами защитных заклинаний, и опасности и быть не может. И все же — ему некомфортно. Это что-то инстинктивное, зверь, которого нельзя ни понять, ни успокоить, накормив разумными доводами. Зверя успокаивает все видеть, держать все под контролем, а спину защищенной у стены. Ло Бинхэ любит слушать стук сердца своего шицзуня. Это не мило, не романтично, это страшно до ужаса. Он любит стук сердца не с негой любовника после утех, прижимающегося липким телом к телу и чувствующего ни с чем не сравнимую блаженную усталость. Он любит, как испуганный зверь, который не знает, как дышать без ритма. Порой ему кажется все затяжным сном, что он застрял в Бездне или проснется рядом с холодным трупом. Порой ощущение чужого тепла растворяется с рук, замыливается в памяти, он забывает на мгновение или два, как ощущается шицзунь в его руках, живой и настоящий, как звучит его голос, полный нежной заботы, какого цвета его глаза. Всего на мгновение, миг — но этого достаточно, чтобы вывести Ло Бинхэ из строя, закрутить его в спирали бесконечных тревожных мыслей, утопить под грузной, черной водой. В конце концов как он может не помнить своего мужа, с которым проводит чуть ли чуть ли не все время? Но, оказывается, он может. И это хуже всего. Ло Бинхэ также может в любой момент, когда это случается, увидеть шицзуня, снова впечатать его образ в свою ненадежную память, прижать к себе, напомнить рукам, каково это — и все ненадолго проходит. Но что, если однажды — нет? Что, если однажды снова… Если снова все, что у него будет, — безмолвное ледяное тело без улыбок, без взглядов, без шицзуня, а он снова забудет и никогда не сможет вспомнить? Ло Бинхэ разговаривает с собой; он не выносит тишины: она давит, давит, давит так, что закладывает уши и он слышит только самого себя. Это привычка, вытащенная им прямиком из Бездны вместе с собственной полумертвой тушкой. Тогда разговаривать было не с кем: со стариком Мэнмо они разругались в пух и прах и Ло Бинхэ и жалел об этом, и знал, что не выдержал бы слушать и дальше напоминания о предательстве шицзуня — но меньше всего он хотел утратить человеческий облик, перестать быть человеком, даже если его уже нарекли демоном. Ло Бинхэ говорит негромко, чтобы несуществующие монстры не услышали, но комментирует каждое свое действие: как громко щелкает масло на сковороде, что у него наконец-то сковорода есть, как покрываются золотистой корочкой овощи, как надо бы купить еще. Ло Бинхэ мало ест. Это больше не обусловлено тем, что еды нет, а его желудок вполне способен растянуться настолько, насколько требуется: он прекрасно владеет своим телом. Он мог бы. Но само ощущение потребления пищи ему странно, чуждо. Он не чувствует, что его готовка настолько изумительна, насколько утверждает шицзунь, хотя нельзя сомневаться в его абсолютно удовлетворенном выражении лица. Ло Бинхэ тщательно скрывает очередную свою слабость, больше всего перед беспокойным мужем. Инедия позволяет ему эту маленькую шалость, но даже так он исправно сидит напротив шицзуня за столом, потому что это напоминает о временах, когда все было хорошо, потому что это значит, что все будет хорошо и впредь. Ло Бинхэ сломан. Он знает. Но он научился с этим справляться еще во времена пребывания в Хуаньхуа, и шицзуню знать о том, что он неполноценен, не стоит. Ло Бинхэ и так приняли, вероятно, из жалости, из одной только милости, и он будет держаться за эту милость до конца, будет правильным, шелковым, насколько это возможно, лишь бы не бросили снова. Нет, вернее, он думал, что научился. Но однажды контроль все же выскальзывает из его рук — и ему, мастеру снов, ученику Мэнмо, снится кошмар. Ему кажется, будто он снова в Бездне. Неба не видно за ржаво-алой дымкой паров, исходящих от земли, и грудь стискивает от нехватки воздуха, а на руках у него — остывшее тело шицзуня, и ему нужно забрать его с собой, ему нужно вытащить из обоих, ему нужно отдавать те остатки светлой ци, что в нем есть, чтобы труп не сгнил, чтобы был шанс воскресить его, чтобы на него посмотрели снова, чтобы отослали прочь, чтобы назвали демоном, лишь бы только шицзунь был жив. Ло Бинхэ просыпается в холодном поту. Сердце бьется бешеным набатом в висках, голова раскалывается, и в горле ком, не дающий вдохнуть. Ему одновременно и холодно, и жарко до жути, и одежда неприятно липнет к коже. — Бинхэ? — зовет его откуда-то издалека шицзунь, и горячие, горячие руки касаются его щек. Ло Бинхэ кладет свои поверх и несколько фэней слушает тишину. В человеческом мире так тихо, как никогда не было в Бездне. Не ревут монстры, не кричат птицы-падальщики, не шипят лавовые реки, не гремят сухие грозы и ураганы, когда все, что ему остается — считать снесенные деревья и булыжники у его пещеры, пытаясь вывести закономерность, потому что разрушительная сила природных катастроф ему неподвластна. — Все в порядке, муж, — шепчет он в этой тишине, и все правда в порядке, пока он может звать этого невероятного человека своим мужем. Ло Бинхэ не посмел бы желать большего — не посмел бы желать и этого по-настоящему — и в самых дерзких фантазиях. — Кошмар? — так же тихо спрашивает шицзунь, и его горячие руки привлекают к себе в объятия. Ло Бинхэ задыхается. От всего: от страха, от непрошедшего кошмара, от тепла рядом, от сводящих с ума запахов чужого тела, масел, мускуса и бамбука, от бесконечной заботы в чужом голосе. — Дыши со мной: вдох, выдох. Давай: вдох, выдох… И он дышит: он не смеет ослушаться шицзуня — и вскоре становится легче. Тиски отпускают грудь, и бешеное сердце опускается в желудок. Ло Бинхэ прижимает шицзуня — мужа — ближе, хватается за ворот ночных роб, утыкается носом в шею и зовет, не в силах остановится: «Шицзунь, шицзунь, шицзунь.» И шицзунь все время отзывается: — Шицзунь здесь, Бинхэ, я здесь.