Прекрасное далёко

Звонок на урок. Десятый класс дружно занял свои места в светлом кабинете, куда из открытых окон проникал весенний ветер, колыхая белые занавески и еле спасая от духоты. Для Арсения начинался очередной рабочий день. Выпускники. Красивые в своём возрасте. Ещё совсем маленькие, но уже такие взрослые. Все в соответствующей форме, у большинства на груди комсомольские значки. Арсений знал, что среди них мало тех, кого носили с гордостью и радостью, современной молодёжи членство в ВЛКСМ нужно было в основном для поступления в хороший институт. Более старших учителей это беспокоило, но он в свои двадцать семь не смел осуждать, сам когда-то в организацию вступил с неохотой и вступать в партию пока не планировал. Советский Союз уже тогда постепенно умирал. А сейчас ему оставалось совсем немного. Арсений чувствовал это. На дворе май девяносто первого года. Некоторые республики готовились стать независимыми государствами. Перестройка превратила всю идеологию в фарс. Стало очевидно даже маленьким детям — коммунизм построить не получится. Однако почему-то многие по-прежнему делали вид, что ничего не изменилось. Какой вздор. Чтобы отвлечь себя от невесёлых мыслей, Арсений решил снова обратить внимание на учеников. — Всем доброе утро, — он встал из-за стола и прошёл к середине старой коричневой доски. Ученики встали в ответ, поздоровались нестройным уставшим хором и сели обратно. — Мне очень жаль вас, вижу, что вы готовы прямо сейчас упасть на парту и уснуть, но сегодня мы с вами напишем сочинение, вспомним, как их писать, завтра на факультативе проверим, — Арсений улыбнулся, слушая тихое негодование, особенно от кудрявой головы за первой партой. Отличник, но так сильно ненавидел учиться, что даже удивительно. Правда, началось это только год назад, когда у него появились первые серьёзные отношения. Совпадение ли? — Я напишу вам тему, а Антон Шастун соберёт тетради. Пока будете сочинять, проверю домашку. Кудрявый отличник с первой парты, услышав своё имя, широко улыбнулся, и Арсений невольно им залюбовался. Выпускники этого года все красивые, но Антон среди них всегда выделялся. Высокий, изящный и тонкий, со своим особым очарованием и шармом. Весёлый, активный, смекалистый, неприлично умный — идеальная находка то ли для КВН, то ли для педагогического института (хотя идти он почему-то собирался на истфил). Антон притягивал взгляд с самой первой их встречи в его седьмом классе, но только полтора года назад заполнил жизнь своего учителя настолько, что стал неизменной её частью. — Спасибо, Антон, — Арсений кивнул, принимая аккуратную стопку одинаковых зелёных тетрадей. Сверху привычно лежала известно чья, исписанная плохо читаемым почерком. — Кстати, останься, пожалуйста, после урока на пару минут, я дам тебе книги для подготовки к литературе для института. Антон усмехнулся. О чём бы он не думал, Арсений реально собирался отдать книги. — Хорошо, Арсений Сергеевич. Я раздам тетради для сочинений? — Не надо. Возьми из коробки двойные листочки и раздай. Это тренировка, чтобы вы не написали комиссии про смерть в детстве, — сказал Арсений, припоминая классу сочинение по литературе с гениальнейшим умозаключением: "Отец Чацкого умер в детстве". Ученики тут же захихикали, вспоминая этот забавный случай. Он тогда специально зачитывал работу без указания автора, чтобы ребёнку не досталось от других за такой перл. Антон еле слышно фыркнул. На самом деле, это было его сочинение. Уже тогда, когда ребята дружно зашуршали ручками по бумаге, придумывая сочинение на указанную на доске тему, Арсений принялся за свежие тетради. Он стащил первую с самого верха и, лишь краем глаза глянув на имя владельца на обложке, начал искать выполненное задание. На нужной странице, помимо отлично решённого теста, лежала маленькая записка на куске листочка в клеточку. Какая романтика. "Вы так прекрасно выглядите сегодня, я не могу перестать смотреть на Вас Моя душа пылает, как костёр последнего дня в пионерлагере" Арсений еле удержался от улыбки. Если верить автору этой записки, он был красив буквально каждый день, только "эффекты" разные давал. Но подобные слова всё равно трогали и вдохновляли на ответ на той же бумажке: "Я жду момента, чтобы уехать отдохнуть в лес" Арсений поставил в тетради заслуженную пятёрку и уложил бумажку на предпоследнюю страницу. Он знал, что адресат обязательно позаботится о том, чтобы никто и никогда больше не узнал о ней, как и о сотнях других крошечных переписок. Да, он сам немного раздражался, когда ловил учеников за передачей записок во время урока, но это совсем другое. Если большинство подростков пользовались подобными методами для распространения ответов на контрольную и, гораздо реже, невинных выражений любви, у него ситуация была более серьёзная. Со своим объектом чувств он в школе мог общаться только так или наедине. Арсений взял следующую тетрадь, а ту, что с запиской, протянул человеку прямо перед собой. Антон хитро сверкнул глазами (понял ведь, что его послание получило ответ) и тут же открыл предпоследнюю страницу. Арсений отслеживал чужую реакцию краем глаза, проверяя домашнюю работу Иры Кузнецовой — спортсменки (правда, бывшей), комсомолки и просто красавицы, подруги и партнёрши по выпускному вальсу кудрявого отличника, которая, скорее всего, догадывалась о непристойной связи своего товарища с учителем, но молчала. Арсений даже мог предположить, почему. Иру в своё время приняли в комсомол с очень большим скрипом, поскольку ранее её отца посадили за мужеложство. Антон просмотрел одно предложение, по ощущениям, несколько раз и расплылся в улыбке. За год они разработали идеальную схему общения с помощью записок, которая включала себя ловкость рук при передаче и никакого мошенничества в тексте (лишь шифровка, особенно со стороны Арсения: он специально менял почерк и говорил метафорами, чтобы в случае непредвиденного перехвата никто не догадался об истинном отправителе). Она ещё ни разу их не подводила, позволяя не только говорить друг другу комплименты, но и договариваться о встрече даже в том случае, если за день пересечься удалось только один раз в очереди за коржиками в столовой. — Арсений Сергеевич, — шепотом позвал Антон, одновременно слегка постукивая ручкой по листочку, вынуждая Арсения чуть потянуться вперёд, чтобы всё видеть и слышать. — А у нас это на весь урок? — Да, на весь, — ответил Арсений, еле сдерживая улыбку: на листочке прямо под его посланием написали три самых прелестных слова. "Я люблю Вас" Арсений взял карандаш и непишущим концом на краю учительского стола начертил сердечко. Антон смущённо закусил губу, и все внутренности от этого мгновенно превратились в лужу. Жена, став свидетелем такой сцены, наверняка бы сказала, приподняв брови от удивления: "Не знала, что ты такой романтик". Он и сам не знал, если честно, пока встречаться с Антоном не начал. Прозвенел звонок на перемену. Пообещав ученикам оставшиеся тетради отдать завтра, Арсений стал дожидаться, пока все сложат листочки в одну стопку и уйдут из кабинета. Потому что нужно было поговорить с одним красивым кудрявым отличником. И процесс переговоров лучше никому из посторонних не видеть — не понравится. Слишком личное. "Литература — дело интимное", — сказал как-то раз Антон, и с этим его утверждением не согласиться невозможно. Дверь закрылась, и Арсений неспешным шагом направился к шкафам с книгами в глубине кабинета. Обычно именно там он хранил то, что приносил из дома, пока оно не доходило до адресата. А ещё именно там кабинет практически не просматривался с улицы. Это знал и добрый друг Арсения, чьи шаги казались оглушающе громкими в тишине, прерываемой лишь выкриками, что пробивались через дверь из коридора. Чуть влажные ладони обвили талию, а чужая грудь мягко прижалась к спине. Идеально прямой нос с родинкой на самом кончике зарылся в волосы на затылке, и стало удивительно хорошо и спокойно. — Вы хотели дать литературу, — произнёс неожиданно ставший бархатным голос. По спине побежали мурашки. — Конечно, Антон, — Арсений, даже не пытаясь выйти из чужих объятий, спокойно достал с нужной полки две книги. Аккуратно развернулся и положил на ближайшую парту. У них было ещё немного времени, которое можно потратить и на более приятные вещи. — Дай отдохнуть в лесу. Отдых в лесу был одним из десятка эвфемизмов к Антоновым глазам. Именно так Арсений воспринимал эти зелёные глубины, полные нежности, любви и озорства. В подобные моменты разница в возрасте и социальном статусе совсем не ощущалась. Как будто они оба — школьники или учителя, полюбившие друг друга. Жаль только, что им в любом случае нельзя. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, в счастливом советском мире, который рушился прямо на глазах. Оставалось только надеяться, что хотя бы хвалёная демократия разрешит им просто быть вместе, не прячась по углам. Когда-нибудь точно разрешит. Антон наклонился и накрыл губы Арсения своими пухлыми и мягкими. Тот осторожно обнял его за шею и прижался крепче. Раньше стрёмно было, если честно, что возлюбленный, ещё и ученик, выше почти на десяток сантиметров, но совсем скоро удалось привыкнуть и начать получать от этого особое удовольствие. Вообще, Антон был очень красивым и видным парнем, а рост под два метра только добавлял ему очков привлекательности. Каждая вторая девчонка школы мечтала о том, чтобы сходить с ним на свидание. А Арсению повезло: он это делал практически каждый день. Тайно, на людях соблюдая все приличия, но всё же делал. Антон отстранился и прислонился лбом к чужому. Лёгкое столкновение смягчили шёлковые кудряшки. Ещё раз взглянув в зелёные глаза, Арсений улыбнулся и еле коснулся пальцами щеки. — Арсений Сергеевич... а пойдёмте в кино на вечерний сеанс? Всё равно на завтра домашки мало, а сегодня будут показывать детектив. — Не пойду. Ты опять приставать ко мне будешь, — хохотнул Арсений, с огромным удовольствием смотря на то, как Антон тяжело вздохнул и закатил глаза. — Да когда такое было? — по его бессовестному выражению лица стало ясно: ответ прекрасно знает, просто решил повыпендриваться. — Ну, как тебе сказать... В пятницу, когда мы в прошлый раз ходили, например, — Арсений подмигнул. — Это было просто помутнение рассудка, — попытался оправдаться Антон, отстранившись, но чужую талию из своих рук не выпустив. — Жаль, что вы не пойдёте, я уже маме сказал, чтобы поздно ждала. — Серьёзно? И она тебя отпустила? — Арсений периодически общался с мамой Антона на собраниях, и она казалась ему адекватной женщиной. А тут отпускать допоздна и даже не с ровесницей... С другой стороны, возможно, в этом и дело. Арсений был мужчиной, так что объективно вряд ли у них с её сыном что-то могло случиться особенное. Как хорошо, что она не знала правду. — Ага. Ей нравится, что я с вами общаюсь. Говорит, вы хорошо на меня влияете, — лукаво ответил Антон, слегка сжав кожу и ткань рубашки в пальцах. Арсений рвано выдохнул, сдерживаясь от выражения своих эмоций голосом. — И как? Знания ведь воздушно-капельным не передаются, — усмехнулся он, смотря в глаза с некоторым вызовом. — Я же улучшил свои оценки по русскому и литературе благодаря тому, что хотел вас порадовать, полюбоваться вашей чудесной улыбкой, — Антон снова наклонился, но уже для того, чтобы потереться носом о нос. Арсений с диким внутренним восторгом ответил на этот порыв нежности. Его нос на конце немного раздваивался, как надрезанный, а у Антона чуть-чуть заострялся и привлекал внимание крохотной родинкой. Сочетание идеальное, как будто пазл. — И вообще, если знания не передаются воздушно-капельным, может, они половым передаются, откуда вы знаете? — Антон снова отстранился и изобразил холодную деловитость, но игривый блеск в зрачках выдавал его с головой. Шутки шутить вздумал, значит. Ну-ну. Раньше его хотя бы возраст останавливал, но после достижения совершеннолетия месяц назад начал прямо атаковать разговорами про секс. Он явно очень хотел попробовать подобное, обязательно с Арсением, но они медлили: ещё не выпадало случая, когда оба были бы готовы к новому этапу отношений. Так что пока просто шутили, намекали и иногда балансировали на грани. — Я не готов проверять подобное с человеком, который не знает Устав ВЛКСМ, — он рассмеялся, смотря на то, как выразительно Антон закатил глаза. Прошло четыре года, а подколы продолжались и продолжались. Помнилось, когда Арсений только второй год работал в школе, завуч попросила его помочь с одним очень талантливым и умным учеником, у которого были большие проблемы с принятием в комсомол: не мог нормально выучить устав. Практически полностью женский учительский коллектив почему-то не в силах повлиять на мальчишку, а физрук и трудовик были увлечены, скорее, самогоном, чем организационными вопросами. Удивительно, как их с работы и из партии до сих пор не выкинули. Комсорги из числа тех лет были только набраны, они в начале года тонули совершенно в других заботах. Арсений с энтузиазмом принялся помогать. Правда, комсомольский значок в итоге Антон получил только накануне пятнадцатилетия. Чуть позже он признался, что специально тянул и тупил — понравился молодой учитель. Чисто по-человечески, поскольку на фоне строгих преподавательниц и пофигистичных преподавателей Арсений был уж слишком отзывчивым и весёлым. С ним было смешно и интересно и не хотелось терять связь. И они не потеряли, потому что бывшая классная руководительница уехала в другой город и Арсения поставили на её место. А потом Антону исполнилось шестнадцать и стало не до веселья. Притом обоим. Любовь закружила в своём безумно красивом, но пугающем вальсе. — Не знал, Арсений Сергеевич, что вас возбуждает устав ВЛКСМ, я учту, — хихикнул Антон, и Арсений в ответ почти оскорбился. Вот это он извращенец, конечно! — Фу, Антон, нет! — сдерживать смех, играя возмущение, было физически невозможно. — Меня просто возбуждает ум. А чем, собственно, хорошая память не показатель ума? Обычный человек зазубрит и забудет на следующий же день, а умный будет помнить ещё долгое время, — Арсений подмигнул. — Вот например, сколько стоит Устав ВЛКСМ? Антон улыбнулся и тяжело вздохнул, будто у него это спрашивали каждый день уже на протяжении многих лет. — Он бесценнен, — и, дождавшись кивка, добавил. — А вообще, за пять копеек можно купить. — Какой же ты.., — начал Арсений, но так и не смог придумать продолжение, а потому вместо него решил просто поцеловать. Это красноречивее всяких слов. Противное клише, да, но он действительно ни в кого и никогда не влюблялся так сильно. Ему никогда так не сносило голову от чужой близости. И уж тем более — от ученика. Иногда было очень неловко и странно от мысли о том, что Арсений знал своего нынешнего парня ещё в таком возрасте, за который сажают вне зависимости от пола, но романтические чувства к нему ведь пробудились сильно позже. Да и Антон чудесным образом научился флиртовать так мастерски, что у его совершенно неправильного учителя не было никаких шансов устоять. Даже сейчас, в пустом кабинете на уже подходившей к концу перемене, хотелось не работать, а стоять так вечно. — Когда-нибудь нам не придётся прятаться по углам, да ещё и буквально, — прошептал Антон. Арсений прикрыл глаза от внезапно накатившей усталости. — Ну что, пойдём в кино? — Пойдём, куда я от тебя денусь, — он улыбнулся. — Но ты всё равно же будешь приставать. — Не буду! — тут же заверил Антон. — Честное комсомольское! — Лучше бы личное слово дал, а то Владимир Ильич от такого контекста в мавзолее бы перевернулся, — несмотря на строгий тон голоса, Арсений на самом деле не злился и не ругался, понимая, что в Антоне играли присущие его характеру пылкость с импульсивностью. Тем более, для него тоже комсомол постепенно терял значимость, которая, однако, в сравнении с ровесниками, казалась выше среднего. Хотя, возможно, дело и тут не в идеологии, а в людях. Арсений ведь тоже носил на груди значок с профилем великого вождя. — Между прочим, при Владимире Ильиче как раз преследование геев, которое в Российской империи было, и отменили. Да, жизнь у них всё ещё была сложная, но не уголовно наказуемая хотя бы. А вернули статью за мужеложство сильно позже, при Сталине. — Откуда ты это знаешь? — У Ирки прадед потомственный адвокат, его отец ещё при царях им работал, а потом он сам выучился на юриста. Помните, я рассказывал, как мы с Иркой, её и моими родителями ездили в Минск прошлым летом? Там и встретились с ним. Классный мужик, бодрый, хоть ему и почти девяносто лет, рассказывал всякое про законы того времени, про Гражданскую войну, Великую Отечественную. Мировой сам по себе, столько пережил, хотя в какой-то степени ему повезло в нужный период переехать в Сибирь и о некоторых вещах его дочь Сара, Иркина бабушка по маме, например, в теории могла бы рассказать больше. Но вот что касается законов, тут ему нет равных. И вот поскольку его внучатый зять, честно, путаюсь в этих родственных названиях, но, вроде, правильно сказал, короче, муж внучки, сидит за мужеложство, он решил немного поворчать на послеленинские суды, мол, при Ленине опирались на достижения науки, а при Сталине началось невесть что. Арсений прижал Антона к себе крепче. Он слышал, что во многих странах Европы однополая любовь перестала быть преступлением ещё полвека назад, относительно недавно в Швеции перестали считать подобное болезнью, а в позапрошлом году в Дании и вовсе союзы между двумя мужчинами или двумя женщинами, правда, не браки, узаконили. Окружение было достаточно прогрессивное, чтобы активно делиться такими новостями. И ведь в какой-то момент Советский Союз был впереди планеты всей. Оставалось надеяться, что в скором времени он будет хотя бы шагать дружно в ряд, как пионерский отряд, вместе с остальными странами. — Иди, скоро звонок будет, — прошептал Арсений, бросив взгляд на наручные часы. Всегда было так сложно расставаться с Антоном. Да, ненадолго, но всё же отстраняться друг от друга, выходить из родных тёплых объятий. Антон с заметным сожалением кивнул, чмокнул в щёку и, подхватив книги с парты, умчался к выходу. Арсений последовал за ним, провожая. Как только часы начали отсчитывать минуту до урока, он махнул второму десятому классу, и он тут же забежал в кабинет. Взгляд упал на двух девочек, негромко переговарившихся по пути к первой парте. Их голоса тонули в общем гомоне, но он успел услышать тревожные звоночки: "беременна", "страшно", "пипец". Этого ещё не хватало... Начал урок он с беспокойным сердцем, а когда с места, на котором совсем недавно сидел Антон, на его стол перекочевала записка с просьбой поговорить на перемене, легче не стало. — Арсений Сергеевич, — произнесла девочка, как только прозвенел звонок и другие ученики вышли из кабинета. Её большие, как у оленёнка, глаза смотрели на исписанную кем-то поверхность парты, по обе стороны лица печально свисали кудрявые пряди, а аккуратные пальцы с короткими ногтями нервно почёсывали предплечья. Эту очаровательную пионерку мгновенно стало почти невыносимо жалко. С чем же она столкнулась в свои юные года? — Мне одноклассницы сказали, что к вам можно с любой проблемой обратиться и вы поможете. Арсений кивнул. Его знали как самого понимающего и доброго учителя во всём старшем и среднем звене и тянулись, делились невзгодами и радостями, рассказывали истории. Он гордился этим — в его школьные годы подобных педагогов не было вообще. — Я беременна. От очень важного человека, ну, в том смысле важного, что важного для общества, скажем так, а не для меня. Я этого не хотела. Я в принципе много чего не хотела, — на этих словах её глаза наполнились слезами, а руки сжались. — Это всё Леонид Викторович. Он хотел. Я не хотела. Арсений, казалось, на мгновение перестал дышать. Так вот в чём дело. Девочка перед ним — редчайший пример ума и трудолюбия, стремительно развившихся несмотря на ранее поступление в первый класс, сразу после достижения шестилетнего возраста. По идее, её так рано не должны были брать, но директору школы проще как можно скорее взять дочь под своё крыло, чем беспокоиться насчёт очередного года в детском саду. Никто, в целом, и не против, ибо ученица оказалась талантливой, почти одарённой. Она была отличницей, лучшим октябрёнком, первой из ровесников получила красный галстук, всегда была помощницей старших, даже в Артек съездила. Накануне её четырнадцатилетия добрая половина учительской гордо заявляла: вот-вот эта маленькая радость вступит в комсомол, и тогда все как заживут... Не зажили. После одной консультационной встречи с секретарём местного райкома партии, Леонидом Викторовичем, которого абсолютно все комсомольцы, включая самого Арсения, считали человеком крайне неприятным, талантливая пионерка стала безжалостно проваливать собеседования один за другим. Те, кто ранее восхищался блестящим умом и выдающимся трудолюбием, засомневались в девочке и в самих себе. Вдруг они всё это время путали детей? Или, может, она просто слишком волновалась? Теперь Арсению очевидно: Леонид Викторович на той консультации сделал что-то такое, что уже почти два учебных года надежда школы активно бойкотировала комсомольскую организацию. И, судя по всему, собиралась игнорировать её до конца, даже если это будет стоить ей счастливого будущего. — Сколько наград имеет ВЛКСМ? — спросил Арсений, желая проверить свою догадку. — Шесть, — ответили ему. — Орден Красного Знамени, Орден Трудового Красного Знамени, трижды Орден Ленина и Орден Октябрьской Революции. Мне говорить подробно, когда и за что? — Нет, — он покачал головой. — Что такое Устав ВЛКСМ? — Устав — это основной закон внутренней жизни ВЛКСМ, определяющий его название и назначение, место в политической системе общества, взаимоотношения с КПСС, обязанности и права члена ВЛКСМ, организационные принципы, нормы внутрикомсомольской жизни и методы практической деятельности. — Каков основной принцип организационного строения ВЛКСМ? — Руководящим принципом организационного строения ВЛКСМ Устав определяет демократический централизм, означающий выборность всех руководящих органов комсомола снизу доверху; периодическую отчётность комсомольских органов перед своими организациями и перед вышестоящими органами; строгую комсомольскую дисциплину и подчинение меньшинства большинству; безусловную обязательность решений высших комсомольских органов для низших. Арсений вздохнул. Слова произносились так, будто были давно выжжены на обратной стороне век. Это не уровень подготовки, когда доучиваешь в ночь перед собеседованием. Это уровень подготовки, когда нужные ответы уже стали частью твоей личности. Любая комсомольская организация такого ребёнка оторвала бы с руками и ногами. — Сколько комсомольцев принимало участие в штурме Зимнего в 1917 году? — Комсомол был образован в 1918 году, поэтому нисколько. — Сколько стоит Устав ВЛКСМ? — Он бесценнен. На некоторое время в кабинете повисла тишина. Лицо девочки оставалось непроницаемым, но Арсений чувствовал отчаяние, исходящее от неё волнами. — Ты хочешь в комсомол? — Хочу. Но не могу. — Из-за Леонида Викторовича, — он, честно, хотел задать вопрос, но всё равно получилось утверждение. — Я пойду в комсомол, если в ближайшие годы его исключат из партии. Или он сам уйдёт, но в этом я сомневаюсь. Арсений кивнул, чувствуя груз печали на сердце. Да, к сожалению, Леонид Викторович был из тех, кто, однажды получив власть, будет цепляться за неё изо всех сил. А это значило, что пути два: исключение из партии или смерть. — Ты же понимаешь, что ты не будешь с ним каждый день сталкиваться? На собрания школьного комсомола он редко ходит. В остальное время организация гуляет сама по себе. Ну, и с районной вместе. — Я понимаю. Но не хочу, чтобы он имел рычаги давления. Я не хочу, чтобы партия в его лице влияла на мою жизнь. А партия на комсомол влияет. Нет, на самом деле, я не против такого влияния. Лишь бы только не он, — девочка прикрыла глаза ладонями, но Арсений успел уловить в них блеск. Она честно пыталась держаться. Он сел рядом и приобнял за плечи. Вспомнились те самые слухи о Леониде Викторовиче, в которые раньше слишком сложно было поверить. В СССР были жестокость, насилие, педофилия. Зато секса не было. И геев. — Родители знают? — Они не поверят. Когда я после той консультации рассказала, что он лапал меня и лез под юбку, они ответили, что такого не может быть, что я зря наговариваю на порядочного человека, — она сгорбилась, будто хотела сжаться в точку и исчезнуть. — У моего друга родители номенклатурные и имеют связи в милиции. Я могу тебе этим помочь, но тебе всё равно нужно будет рассказать родителям, чтобы милиционеры не застали их врасплох допросами. Девочка вздохнула и улыбнулась. И непонятно, потому ли, что ей понравился вариант решения проблемы или она решила отмахнуться, мол, всё нормально, не переживайте так за мою судьбу. Арсений прижал её к себе и положил руку на хрупкую спину, внутренне пытаясь собрать собственное разбитое сердце. — Спасибо, Арсений Сергеевич. Одноклассницы были правы. Вы действительно очень добрый. Некоторые его знакомые-ровесники искренне недоумевали, почему же нынешние школьники так не любят партию. Ведь нашей стране повезло, что партийные люди всегда добрые, искренние и порядочные. Арсений на это лишь вздыхал и встряхивал груз учительской ответственности на плечах. Стране повезло, но далеко не во всех уголках. Хотя бы на время забыть об этом помогло только "дружеское" свидание с Антоном в кино. Он действительно не приставал, как и обещал, даже купил билеты на места посередине зала, чтобы уж наверняка. Арсения это позабавило. Какой прелестный молодой человек, старающийся держать слово. Настолько прелестный, что на напряжённом моменте, когда вот-вот должны раскрыть убийцу, увидев его, трясущегося от нетерпения, Арсений обхватил ладонью чужую и мягко сжал её. Антон тут же расслабился и улыбнулся. Так и остались до самого конца сеанса. О свидетелях можно не переживать — зрителей немного, и расселись они максимально случайно, так что соседей просто не было. Вся жизнь Арсения до этих отношений, казалось, была сплошным тревожным адом. Даже чтобы просто смириться со своими предпочтениями, перестать ненавидеть себя и пытаться "исправить" эту особенность, понадобилось много лет, брак без любви и до одури красивый сын секретаря обкома с зелёными глазами и очаровательной улыбкой. С Антоном он научился просто наслаждаться моментом и не углубляться в раздумья, естественно, соблюдая осторожность. Мало того, что существовала сто двадцать первая статья УК РСФСР, так ещё и общество в целом враждебно относилось к подобным союзам. Но необходимость скрываться быстро стала рутиной и реализовывалась почти на автомате, так что Арсений мог с головой окунуться в успокаивающее тепло влюблённости. Прижимая Антона к дверце кабинки пустого туалета, вдыхая запах его кожи, смешанный с потом и одеколоном, чувствуя его мягкие тёплые бока в лёгкой венгерской рубашке под своими пальцами и его губы под ухом, слыша его вздохи и совсем тихие постанывания, Арсений понимал, что чужое стремление попробовать больше совершенно точно не было продиктовано исключительно гормонами и недостатком опыта, поскольку и у самого внутри всё горело и пылало. Однако потребность в интимной близости затмевалась желанием просто быть рядом. Во снах они всегда просыпались вместе, вместе совершали утренние процедуры, вместе завтракали, вместе собирались на учёбу и работу, вместе возвращались домой, вместе решали бытовые вопросы, вместе гуляли, вместе ужинали, вместе готовились к такому далёкому и одновременно близкому завтра, вместе ложились спать. И много целовались, обнимались, смеялись, заботились друг о друге. И это ощущение бесконечной любви было важнее всего остального. Он до сих пор не верил, что может чувствовать себя настолько счастливым, так что отложил вопрос о новом этапе отношений ещё на некоторое время. — Слушай, Антон, а у твоих родителей же есть связи в милиции? — спросил Арсений, когда они уже шли в сторону дома. — Ну да. А что, кому-то помочь надо? Арсений улыбнулся. Антон обладал чрезвычайной для его возраста добротой и повышенным чувством справедливости, поэтому, как только на горизонте маячила перспектива помочь слабому или знакомому, он был уже на готове. Когда-то давно у Арсения в классе тоже учился сын номенклатурщиков, противный пацан, чьё высокомерие можно в космос вместо ракеты запускать — настолько мощное. Юное сознание запомнило: дети всяких директоров, секретарей "комов" и прочей номенклатурной нечисти не могли быть приятными людьми. И пронесло это знание через всю жизнь, пока не пришло в школу работать учителем и не познакомилось с мальчиком Антоном, однофамильцем второго секретаря обкома партии, с которым, ввиду членства в комсомоле, приходилось периодически пересекаться, Андрея Владимировича Шастуна. Только потом, увидев знакомое лицо на первом родительском собрании в роли классного руководителя, понял, в чём дело. Андрей Владимирович был самым приятным партийным деятелем из всех, кого знал Арсений, и, судя по всему, своего сына учил тем же принципам честности и надёжности, каким следовал сам. — Смотри, у нас в десятом "А" есть отличница... — Оксанка, знаю, классная девчонка. Только в комсомол её не берут почему-то, она бы стала хорошей помощницей Ирке, — Антон пожал плечами, а Арсений всё никак не мог правильно сформулировать просьбу. Как бы так объяснить..? Был обычный тёплый майский вечер, когда птицы задорно поют о своих весёлых буднях, ветер шелестит ярко-зелёной листвой деревьев, мимо проезжающие велосипедисты звенят звоночками, а мальчишки и девчонки во дворах играют в громкие игры. Весенний город жил своей яркой жизнью и как будто не знал о маленькой трагедии маленькой ученицы десятого класса. Комсомол — это путь в будущее. Комсомольцев брали в хорошие институты и, соответственно, на хорошие работы. Комсомольцы имели возможность проявить себя и раскрыть свои таланты. Комсомольцев считали полноценными членами советского общества. Тот, кто не вступал в ВЛКСМ, должен был выживать в одиночку, без дополнительной помощи государства. Без членства ты сам за себя и вынужден самостоятельно выкарабкиваться. — Её не не берут, она сама не хочет. Из-за Леонида Викторовича, секретаря райкома нашего. Он... блин.., — Арсений сделал вдох и выдох, посмотрел на Антона, чтобы успокоиться его чудесным образом и набраться смелости, и всё-таки заговорил снова, не веря до конца в то, что выходит изо рта. — Короче, она беременна, утверждает, что от него, и в этом плане я склонен ей верить. На лице Антона отразился целый спектр чувств: от беспокойства до злости. И совсем скоро не осталось ничего, кроме неё. Руки сжались в кулаки, и, несмотря на то, что Антон был красивым даже в негативных эмоциях, всё равно было немного страшно за окружающих. Арсений положил ладонь ему на плечо, чтобы хоть как-то успокоить и не вызвать подозрений. — Вот это он мра... — Антон, — Арсений добавил в голос немного строгости. Несмотря на проступок Леонида Викторовича, он всё ещё был старше и выше по социальному статусу, а потому лучше не разбрасываться такими словами на улице. — Нет, Арсений Сергеевич, вы уж извините, но сейчас мы не в школе, так что я вам не ученик и вы мне не учитель, а друг, поэтому я имею право высказать все свои мысли по этому поводу. Леонид Викторович — мразь, и это факт. С пятнадцатилетней школьницей... А если она до сих пор не в комсомоле, то и в четырнадцать он к ней приставал... — Ну, я тогда не очень далеко ушёл, — Арсений пожал плечами. Он порой думал об этом. Ему двадцать семь, Антону восемнадцать исполнилось только месяц назад. И если бы кто-то узнал об их отношениях раньше, то несколько лет тюрьмы были бы обеспечены. Да и сейчас обеспечены. Но тогда возрастом всё осложнялось. Несмотря на комфорт и спокойствие, в голову всё же иногда закрадывалась противная мысль: это неправильно, так не должно быть, Антон слишком молодой, либо Арсений слишком взрослый. И тогда он начинал изводить себя заново. — Эй, — видимо, заметив перемены в чужом настроении, Антон остановился и поймал голубой взгляд. Тот еле уговорил себя не отводить глаза. — Вы совсем разные. Вы со своей половинкой начали встречаться сильно позже, ваши отношения добровольные с обеих сторон, а я сомневаюсь, что их связь таковой является, раз Оксанка из-за него избегает вступать в комсомол, на который он имеет влияние. А ещё у вас ещё ни разу не было интимной близости, хотя она совершеннолетняя. Не загружайтесь так. Вы же любите её? Арсений улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Люблю, конечно. Её... невозможно не любить. Такая красивая, светлая и невозможно чудесная. Ещё добрая, умная и бесконечно нежная, — он не смотрел на Антона, но знал, что лицо у того потрескалось от комплиментов. Этого Арсений и добивался, ведь чужое смущение всегда поднимало настроение и немного даже самооценку. Со стороны, возможно, казалось, что Антон внимательно слушал, чтобы представить, в какую такую красавицу влюбился собеседник, но им обоим было очевидно: никакой красавицы не существовало. Эта маленькая тайна связывала крепче объятий и поцелуев. — У меня каждый раз сердце замирает от восторга, когда я слышу её голос или вижу её улыбку. Я хочу быть с ней рядом, иметь возможность касаться, говорить ей о своей любви, заботиться. Приносить лекарства во время болезни, укутывать в кучу одежд зимой, носить на руках и целовать в нос. Она — яркий фонарь, освещающий дорогу в счастье. Без него я, конечно, справлюсь, придётся для этого пробираться через тернии и тупики, но с ним, конечно, легче. На пару минут повисла уютная тишина. — Не знаю, как ваша, Арсений Сергеевич, но моя девушка самая красивая, — сказал Антон. В его голосе слышилась тёплая довольная улыбка. — И умная. И чуткая. И в целом замечательная. С ней весело и интересно. Да, она старше меня, но, думаю, такое нередко бывает, так что я не переживаю по этому поводу, а просто получаю удовольствие от нашей любви друг к другу. Думаю, когда у меня появится возможность, я сразу же позову её замуж. Представляете, Арсений Сергеевич, чтобы она была мне не девушка, а жена. А я — её муж. Жаль только, что детей у нас родных не будет, но ничего суперстрашного тут тоже нет. Главное — быть вместе. В горле почему-то встал ком, глаза застелила мутная пелена, а щёки заболели от перенапряжения. В голове вертелись всего две мысли: "Что-то я слишком сентиментальный стал" и "Меня любят". *** В делах время летело незаметно. Вот прошли последние консультации, вот Антон с Ирой оттанцевали свой последний школьный вальс на последнем звонке, вот десятые классы сдали последние выпускные экзамены и начали усиленную подготовку к вступительным в институты, а Арсений, помимо рабочих задач, уделял внимание попыткам семьи Оксаны накопать больше доказательств, связаться с выпускницами, забеременевшими вскоре после принятия в комсомол, и найти среди них хотя бы одну или двух, родивших от Леонида Викторовича. Оказалось это тем ещё испытанием на прочность нервов, голосовых связок и телефонного провода: многие не отвечали, видимо, сменив место жительства, где-то трубку брали родители и скоро бросали, уверяя, что от подобного позора бог их уберёг, некоторые отказывались от разговора, только услышав имя первого секретаря райкома партии. Параллельно похожим образом свои свободные вечера занимала Майя Олеговна, мама Антона, которая, по его рассказам, вместе с мужем добывала информацию через активистов-комсомольцев из других первичек. Таким образом, в сбор компромата на одного человека так или иначе была вовлечена половина из тех, кто когда-либо имел к нему претензии. Но, как говорится, терпение и труд всё перетрут. Так и получилось. Страдания начали компенсироваться звонками, во время которых собеседницы начинали охотнее идти на контакт после того, как слышали об иске. Одна из них поделилась тем, что ещё тогда, когда Леонид Викторович только вступил на свой пост, пыталась посадить его, экспертиза даже подтвердила изнасилование, но ему удалось воспользоваться связями и увернуться от наказания. Партия, в свою очередь, решила ничего не делать с этим. Другая девушка готова была предоставить фотографии, по которым очевидно, что ребёнок целиком и полностью пошёл в отца. Третья обещала вместе с дочерью приехать из другого города ради серологической экспертизы. И все также написали заявления. Всё это время Арсений держал связь с самой Оксаной и её семьёй. Они, в свою очередь, опрашивали одноклассниц и подруг, набирая свидетелей непристойностей со стороны Леонида Викторовича. Работа шла так активно, что времени погулять и развлечься просто не было. Это очень расстраивало Антона, хоть он и понимал важность этого процесса. А потому дома он, освободившийся от "гнёта" домашки и уроков, только ночевал, всё остальное время просиживая у Арсения. Родителям своё решение он обосновал удобством подготовки к вступительным — у учителя была вся необходимая литература, к тому же, всегда можно задать любой интересующий вопрос. По факту ему хотелось просто сидеть плечом к плечу и делать массаж головы. Ну, и учиться. Иногда. По настроению. Однажды Антон завалился с книжкой на диван и уснул прямо в гостях. Арсений не нашёл сил разбудить этого кудрявого ангела, лишь накрыл одеялом да положил подушку под голову. Майе Олеговне и Андрею Владимировичу позвонил на домашний, чтобы не волновались. Отец семейства позволил сыну вернуться утром, но при условии, что Арсений лично приведёт его домой и останется на чай. Стало немного тревожно. Несмотря на недостаток опыта и информации, утром Антон быстро поймал чужое напряжение и не отлипал от Арсения ни на секунду: обнимал, прижимался губами к коже, держал за руку. Старался успокоить. И это Арсений ценил невероятно, берёг, как самое дорогое в мире сокровище. Внимание, эмпатию, душевное тепло. Да уж, жена, услышав подобные мысли, наверняка бы усмехнулась: "Стареешь". Встретив сына на пороге, Андрей Владимирович тут же отправил его помогать матери накрывать на стол для чаепития, а Арсения отвёл разговаривать в зал. Они сели на мягкий диван напротив большой стенки (Антон говорил, что и то, и другое из Польши привезли) и телевизора с видеомагнитофоном в углу с надписью "Panasonic". В деревянных дверцах за стеклом он даже узнал чехословацкий чайный сервиз, который мама когда-то увидела у знакомой, ухватившей его у контрабандистов, и о котором мечтала до сих пор. Пожалуй, Арсений никогда не был так близок к этому миру. Он не был хорошим или плохим, он просто был... другим. Люди там иначе жили, имели иной статус, иные страхи и совсем иные привычки. И прямо сейчас главной задачей Арсения было налаживание связи с этим самым миром. Чтобы не сожрали. — Арсений Сергеевич. — Андрей Владимирович. — Как бы начать и не испугать вас.., — Андрей Владимирович взял ручку и завертел её между пальцев. Обычную, какая была у каждого советского школьника. Видимо, тоже нервничал. — Я давно заметил странную привязанность Антона к вам. Он не гуляет, не ходит на свидания с девочками и даже не сидит дома. Как только появляется возможность, сразу просится к вам. Раньше я не обращал внимание, даже рад был, всё-таки не с какой-то плохой компанией связался, а с учителем дружит, но когда он три месяца назад попросил купить часы... Арсений не смог удержаться от того, чтобы взглянуть на запястье. Эти часы ему подарил Антон на двадцатисемилетие, и его даже не захотелось расспрашивать, откуда они и за какие деньги были добыты. Это в любом случае самый дорогой (не кошельку — сердцу) подарок, который Арсений получал за последние годы. В том числе поэтому он их толком не носил, пока надевал сегодня и на последний звонок, в остальное время ограничивался старой-доброй Победой. — А с ними что-то не так? — Нет, я нашёл лучшие из тех, которые мы могли себе позволить, просто... Антон, зная, что я ему раздобуду всё, что угодно, никогда и ни о чём меня специально не просил. Но на ваш день рождения он хотел вас порадовать и поэтому решил перешагнуть через эти принципы. И тогда я начал присматриваться к его поведению и его мотивации как сейчас, так и раньше. Он последние полтора года очень многое делает ради вас. Вы знаете об этом? — Да, — ответил Арсений, пытаясь прощупать путь, по которому идёт чужая мысль. Ему конец? Андрей Владимирович хоть и пытался выглядеть уверенным, заглядывая в глаза и чуть склоняясь к собеседнику, с каждой секундой всё активнее вертел ручку. — Он, похоже, влюблён в вас. Вы знаете об этом? — Знаю. — И что вы об этом думаете? — в будничном тоне ясно читался абсолютно определённый подтекст. Ему всё равно на мысли Арсения. Его интересовало другое. — Вы хотите знать, взаимны ли его чувства. Андрей Владимирович не ответил, лишь продолжил пристально смотреть. От этого взгляда у Арсения по коже побежали холодные липкие мурашки. Старший Шастун был человеком добрейшей души. Всегда. Кроме, как казалось, этого момента. — Взаимны, — вздохнул Арсений. — Я уже примерно года два как безнадёжно в него влюблён. Но в отношениях мы только полтора года, как вы и обозначили, — на пару секунд воцарилась тяжёлая тишина, которую он тут же решил развеять. — Я не трогал его, можете не беспокоиться. — Не трогал его... — В том самом смысле, в каком мы сейчас компромат копаем. Арсений поджал губы. Слишком неловко говорить о подобном с отцом своего парня. Как будто одежду снимают и рассматривают под лупой каждый сантиметр обнажённого тела. — Неужели Антон не хочет? Или вы не хотите? — Да нет, не в этом дело, просто... У меня подобное не в приоритете, ещё и немного неудобно этим заниматься, понимая, что ты ему учитель, а он тебе — ученик... Андрей Владимирович улыбнулся. Вполне искренне. Вроде. — Не зря вас называют одним из самых порядочных комсомольцев. Но учтите, если я узнаю, что вы мне соврали, то Антона вы больше не увидите, по крайней мере, пока я жив. В его глазах, один в один Антоновых, сверкнула опасность, и Арсению тут же стало ясно: он не шутил. Ни капельки. На мгновение остановилось сердце. — Моя совесть чиста, Андрей Владимирович. На сегодняшний день Антон абсолютно невиннен. — Вы так боитесь меня, — усмехнулся Андрей Владимирович и положил ручку на стол. Арсений наконец-то смог спокойно выдохнуть. Опасность миновала. — Конечно. Я как Штирлиц — никогда ещё не был так близок к провалу, — он пожал плечами. — А я никогда не был так близок к нервному срыву, как в тот момент, когда понял, в кого мой сын влюблён. И ладно если бы в учительницу, в девушку, — нет ведь, в учителя! На лицо нагло полезла улыбка. Вот он, второй секретарь обкома партии, важный человек, принимавший важные для целой области решения, совершенно по-отечески переживал за своего сына, который не страдал, не связался с плохой компанией и даже не скатился по учёбе. Просто полюбил мужчину. Но и отца в этой ситуации понять можно — в мире, где геев ненавидят и могут даже посадить в тюрьму, будто убийц или насильников, любить свой пол действительно опасно. К тому же, внутри всё ещё могли остаться стереотипы и неприязнь. И если даже сами геи проходили через это годами, то для обычного человека вполне вероятно и умереть, не перестав относиться к подобному предвзято. Но Арсений решил попытаться сделать так, чтобы Андрею Владимировичу было легче переносить новые семейные обстоятельства. Пусть у Антона останется поддержка. — Вспомните свой семьдесят четвёртый, — начал он. — Май, Антону тогда только-только год исполнился. Тепло, птички поют, деревья листьями зелёными шуршат. Красота. А мне было десять. У нас во дворе девочка была очень красивая: губки бантиком, глаза большие зелёные с пышными ресницами, волосы русые, но густые и блестящие, фигурка тоненькая, как у куклы, и сама она в целом как фарфоровая кукла. Все пацаны девяти-одиннадцати лет за ней бегали. Ухаживали, подражая родителям. Цветы с клумбы срывали, неизбежно получая потом нагоняй, дарили конфеты, звали гулять вдвоём. А я не понимал. Смотрел на неё, пытался найти что-то особенное и не находил. Зато моё внимание липло к её брату. Я тогда ещё не знал, почему и что это за чувство, просто часто ловил себя на мысли о том, что рассматриваю его и мне это очень нравится. Они были близнецами, так что внешность у него была такой же. Представляете? Мелкий я уже красивого мальчика предпочитал красивой девочке. И тогда, в мае семьдесят четвёртого, уже более-менее осознав свои чувства, но не воспринимая их как что-то плохое, я попробовал поцеловать его. Ну, знаете, на родителей насмотрелся, заметил, что они так выражают любовь, и подумал: а почему мне так нельзя? — Андрей Владимирович на этих словах хмыкнул, и Арсений, вынырнув из воспоминаний, посмотрел на него. Он ожидал увидеть презрение, осуждение или высокомерие, но уловил только сочувствие, смешанное с горечью несправедливости. Стало немного легче. Его поняли. Не до конца, но всё-таки поняли. — Спасибо ему за то, что он был не агрессивный. Естественно, никакой взаимности, даже ради интереса, я не встретил. Только слова, что так нельзя, что это неправильно и что он не такой. Я расстроился, но больше никому не рассказывал. И он не рассказывал. Мы продолжили дружить, пока они с сестрой в другой город не уехали. А потом началось половое созревание. Помню, как в семьдесят восьмом, когда все пацаны в классе обсуждали девчонок и тему секса, а я всё больше понимал, что интерес к своему полу не проходит, а к противоположному — не появляется, я даже упомянул о некоем друге по переписке, которому, судя по всему, нравятся мальчики, а не девочки. Естественно, никакого друга не существовало, но они не знали. Так что весьма доходчиво объяснили, почему такие люди больные и ненормальные. И в принципе посоветовали не общаться больше с этим другом, якобы он плохо на меня повлияет и я тоже захочу попробовать с парнем. "Гомосексуализм — это психическая болезнь!" "Гомосексуалисты насилуют детей!" "Гомосексуалисты — преступники!" "Да они и не мужчины вообще! Девки с членами!" "Ты знаешь, что говорил Максим Горький? "Уничтожьте гомосексуализм — фашизм исчезнет!" Да-да, так и говорил!" Всего этого Арсений наслушался на годы ненависти к себе вперёд. Он не винил одноклассников — они хотели как лучше. Он не винил вообще никого. Просто общество такое жестокое. Возможно, и правильно, что жестокое, возможно, для государства легальность однополых отношений представляла объективную опасность. Но иногда хотелось простой человеческой терпимости. Не обязательно любви, а чтобы никого не волновало, с кем ты строишь жизнь и семью. Чтобы не приходилось прятаться. — Но вы же, если я правильно помню, даже женаты были. Как так получилось, если вы с самого детства были равнодушны к женщинам? Чтобы все реагировали так же, как Андрей Владимирович. Спокойно и со здоровым интересом. — Был, да. Но это больше как взаимовыгодное сотрудничество было. Мы с женой дружили несколько лет, она была единственной, кто знал о моих... предпочтениях. Да, пусть будет это слово. Ну, и она сама никогда не хотела, цитирую, "быть домашней рабыней". А замужеством её доставать начали довольно рано. Вот мы и расписались, когда нам девятнадцать исполнилось. Чтобы ни у кого не было ни претензий, ни вопросов. Жили вместе, но как соседи. Не было ни секса, ни романтики, чисто дружеские подколы и взаимовыручка. Нам нравилось. А потом она попала в аварию и умерла. — Я не знал, что всё именно так. Соболезную, — Андрей Владимирович положил руку Арсению на плечо. Тот улыбнулся. Точнее, попытался. Он долго собирал себя по кусочкам, стараясь понять, как жить дальше. Она, будто предчувствуя, сказала однажды: "Если я умру, а ты будешь, как безутешный вдовец, годами страдать, я тебе этого не прощу". И он, правда, старался следовать её наказу. Только после той аварии казалось, будто от сердца оторвали здоровенный кусок и так и оставили его истекать кровью без первой помощи, даже самой плохой. Вроде, срослось по итогу, да не факт, что правильно. Новая кровь зациркулировала, да не факт, что в количестве, необходимом для комфортной жизни. Нет, он никогда не любил её как женщину, но они были как те близнецы со двора. Разные люди, но одна душа и один мозг на двоих. Даже из города близнецы уехали вместе. А недавно бывший товарищ из компании ухажёров девочки, как оказалось, связывался с ними и узнал, что они до сих пор часто видятся и живут в соседних подъездах, хотя уже много лет свои семьи имеют. Арсений же со своей духовной сестрёнкой встретится только после смерти. Жена бы на это точно закатила глаза, улыбаясь, и сказала: "Фу, раскис, как молоко, пить невозможно". — Зато соседи ко мне не имеют вообще никаких вопросов, они думают, что я не встречаюсь с девушками, потому что не могу забыть свою любимую. Андрей Владимирович хотел было что-то ответить, но громкие голоса с кухни позвали пить чай. Арсений, услышав Антона, будто проснулся ото сна, и... ой, это что, слёзы? Откуда они взялись?.. А он и не заметил, погружённый в собственные мысли. — Пойдёмте, они наверняка заскучали без нас, — сказал Андрей Владимирович и вышел из комнаты. Арсений кивнул и последовал за ним. Уже на кухне, заметив не самое презентабельное состояние своего возлюбленного, Антон отвёл Арсения в коридор, "сказать кое-что", где обнял так крепко, что вытеснил все негативные мысли из души и тела. У него была аптечка. *** Запись к зубному — жестокая штука. Настолько, что из-за неё пришлось опоздать на собрание комсомола. Ну, или на пленум — как кому нравилось это называть. Врачебный кабинет, конечно, был не тем местом, в котором Арсений хотел находиться, но жена научила следить за здоровьем. Раньше наплевательское отношение к своему здоровью грозило раздражавшим усилением дружеской заботы и ворчания, сейчас заканчивалось очередным сеансом самобичевания. Узнав, что всё в порядке и требует лишь регулярной чистки зубов и повторного приёма через полгода, он с приподнятым настроением зашёл в аудиторию, где обычно проходили собрания самых обаятельных и привлекательных жителей района. Сначала показалось, что всё в порядке — оживлённые споры были привычным делом, часто формальным и не имеющим практического смысла. Однако, прислушавшись, Арсений понял: что-то не так. Во-первых, обсуждение было слишком уж ожесточённым. Во-вторых, кого-то не хватало. Кого-то важного и нужного. В-третьих, обычно холодные друг к другу Леонид Викторович и Эд, первый секретарь райкома ВЛКСМ, что-то упорно доказывали друг другу. — Что происходит? — спросил Арсений у сидевших рядом. — Этот... ну, сам понимаешь, кто... унизил Иру Кузнецову и довёл её до слёз. Она вышла, Эд вступился за неё. Мы тут все на ушах стоим, как видишь, — ответили ему. Так вот кого не хватало. Иры. Этого солнечного лучика, который одним своим видом дарил веру в людей. Этой надёжной опоры в любом деле, даже если она к нему просто прикоснётся на пару секунд. Одной из лучших учеников класса и лучшей подруги его парня. Это что Леонид Викторович такое сказал, что сильная и стойкая активистка комсомола расплакалась прямо при всех, ещё и ушла, совершенно точно нарушив дисциплину? Внутри поднялась злость, в глубинах души кто-то включил режим заботливой, но всегда готовой защитить мамы. Правда, агрессировать на секретаря райкома партии сейчас так себе идея, поэтому Арсений решил просто найти Иру, успокоить её, поддержать и, возможно, вернуть обратно. Всё-таки без неё пустовато. — Давно она ушла? — Кто? Ира? Да нет, где-то минут десять назад. — Пойду поищу её, — сказал Арсений и, дождавшись ответного кивка, направился к выходу из аудитории. Для работы райкома ВЛКСМ был выбран самый крупный университет области, чем остались довольны все. Аудитории большие, светлые и с хорошей акустикой, расположение на карте города удобное, большинство членов организации здесь либо учились, либо уже отучились, а потому прекрасно ориентировались в коридорах. В том числе и Арсений, так что он в себе и своей способности найти в этих стенах кого угодно и что угодно был уверен на все сто процентов. Спустившись по ступенькам и почти пройдя мимо преподавательского места, он услышал, как Эд громко хлопнул ладонью по столу и встал. Загорелые руки дрожали, а грудь со значком на левой стороне прерывисто вздымалась. Арсений знал первого секретаря райкома ВЛКСМ с первого курса — вместе выпускались филологами, но в итоге один выбрал школу, другой же решил пойти дальше в науку — и никогда не видел его таким... Раздражённым? Нервным? Отчаянным? — Теперь я понимаю, о чём мне говорила мама, когда объясняла, почему мы так много помогаем друг другу, даже если мало знакомы или не знакомы совсем. Сложно спокойно и самостоятельно жить там, где тебя ненавидят, — последнюю фразу он произнёс сквозь зубы почти шёпотом, а потом сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, будто пытаясь совладать с собой. Аудитория затихла в ожидании. — Я знаю, почему вы не любили меня и постоянно вставляли мне палки в колёса. И вы добились своего, поздравляю. Я ухожу с должности первого секретаря, заявление уже направил. Всё равно уезжаю из города. И желаю вам вашего Нюрнберга, без казни, но со справедливым судом, где вы поймёте, что вкрай обнаглели. Арсений знал первого секретаря райкома ВЛКСМ с первого курса и никогда не видел его таким разочарованным. Эд вышел, хлопнув дверью. Комсомольцы зашептались, пытаясь вместе переварить услышанное. Арсений, похоже, понял, что такого сказал Леонид Викторович, что довело Иру до слёз. Но неужели и она..? — Развелось жидов, блять, — послышалось ворчание с преподавательского места. Немного успокоившееся возмущение вновь поднялось внутри горячей волной. — Не жиды, а евреи, Леонид Викторович. Этот народ называется евреи, — холодно сказал Арсений. — А вас, Арсений, я попрошу остаться после собрания. Он пожал плечами и вышел, всё ещё надеясь найти Иру, хотя кровь в жилах тут же застыла. Страшно даже представить, о чём с ним хотят поговорить. О поддержке неугодного народа? Или о чём-то другом? Несмотря на успокоение, которое ему дарили отношения с Антоном, и их до мелочей продуманную конспирацию, всегда что-то могло пойти не по плану. За закрытой дверью продолжилось остановленное ранее обсуждение повседневных вопросов. Арсений услышал негромкий шорох справа от себя. Эд. Он глубоко дышал, вертя между пальцев незажжённую сигарету, и смотрел в потолок. Тяжело покидать родную альма-матер, особенно если ты оставил в ней девять лет своей жизни. Отличник студенчества, активист, а потом второй и первый секретарь первички, многообещающий аспирант, первый секретарь райкома ВЛКСМ, талантливый молодой учёный и преподаватель. Он ведь на кафедре совсем чуть-чуть проработал. — Куда уезжаешь? — В Израиль. Там можно получить гражданство, если у тебя есть еврейские корни. Мама еврейка у меня, я по родству имею право, папа как член её семьи переезжает тоже. И жена как член моей. Все документы уже одобрены. Арсений вздохнул. Он давно знал о такой особенности одногруппника. В пятой графе записан как украинец, по национальности отца, но мать нередко можно было встретить в синагоге. Да и сам Эд иногда ходил в подобные места, хоть и не отличался религиозностью, просто знакомился с традициями и обычаями. При подготовке компромата на Леонида Викторовича Андрей Владимирович рассказал одну интересную историю: Эда очень не хотели брать на высокую должность в комсомоле, особенно сильно протестовал первый секретарь райкома партии. А всё потому что мать Эда в своё время на той же должности находилась в постоянной конфронтации с партийными работниками, вежливо критикуя их идеи и планы. К тому же, антисемитизм был вполне себе государственным, так что её быстро скинули и заменили более сговорчивым русским юношей. Эд оказался таким же упорным и, сам того не зная, пошёл по её стопам. И не совсем понятно, была ли эта неприязнь Леонида Викторовича к евреям продиктована противоречивым общественно-семейным советским воспитанием или "неповиновением" подчинённых, по случайности имевших одну национальность. — Я хотел тебя предложить на замену, но ты ведь не согласишься. Арсений улыбнулся. — Почему ты так думаешь? Действительно, не согласился бы, просто стало интересно, каким его видел и чувствовал другой человек. — Ты ответственный, но вряд ли готов брать лишние обязанности. Ещё и учитель, а вас так нагружают, что после работы остаётся только лежать и смотреть в потолок. Арсений пожал плечами. Так и было. Да, у него всё ещё находились силы и время на прогулки и свидания с Антоном, но в дополнительном статусе не хватало бы суток и на это. Поэтому, наверное, хорошо, что Эд был таким чутким. На несколько мгновений повисла тишина. — Ты ищешь Иску? — спросил Эд, убирая сигарету в карман брюк. Арсений недоумённо нахмурился. Он не знал девушек с таким необычным, но красивым именем. Эд заметил чужое замешательство и, ойкнув, хлопнул себя по лбу. — Прости, совсем забыл... Иру, да? Арсений кивнул. Иска... Ей подходило. Надо посмотреть в словарях, что оно означает... — Она этим летом помогает в библиотеке, сегодня её смена. Скорее всего, там сидит. Если заперлась, постучись и скажи, что это ты. Она.., — он явно пытался определиться с тем, рассказывать или нет. Открывать чужую тайну или нет. — Она говорила, что не доверяет русским, кроме Антона Шастуна и его семьи, потому что с ними знакома с детства, и тебя. — Ты на это повлиял? — спросил Арсений, пытаясь унять внутренний восторг, практически детский. Ему доверяли. И не совсем понятно, почему не должны были. Да, он чужой человек, всего лишь учитель, но никогда не проявлявший себя нетерпимо или недружелюбно. Хотя всё равно приятно. — Не знаю. Вряд ли. Возможно, она заметила, что мы с тобой достаточно близко общаемся. Или на неё повлияло то, что ты с её другом тоже дружишь. Или просто у тебя аура хорошая. Арсений вздохнул, чувствуя, как к радости примешался страх. Эд понял, что они с Антоном близки. Насколько близкими он их увидел и кто ещё знал обо всём этом? Только ли как дружбу возможно расценить их взаимодействия? — Я пойду, поищу её. Хорошей тебе дороги. — И тебе спокойной жизни здесь, в этой стране. Или не в этой. Сейчас всё слишком нестабильно, сам видишь. Библиотеку Арсений помнил как очень уютное место. Да, там не посплетничаешь с товарищами и особо не повеселишься (иначе выгонят), но в тишине, прерываемой шуршанием страниц и еле слышным бормотанием, была своя прелесть. Это была живая тишина, частью которой даже в какой-то момент хочется стать. Наверное, потому что человек всё-таки существо социальное, ему важно находиться среди единомышленников. Или хотя бы других людей, живущих свою уникальную неизведанную жизнь. Наверное, поэтому многие, и Арсений в их числе, ненавидели тишину мёртвую. Такую, что слышишь не только шаги, но и своё дыхание, а в запущенных случаях — частички пыли, опускающиеся на все доступные поверхности. Она подозрительная и опасная, она могла добраться куда угодно, в любом месте устанавливала собственные правила. Даже в библиотеке и в ближайших к ней коридорах. Возможно, уже было поздновато, возможно, большинство студентов уже сдали все экзамены, а возможно, просто наступил один из немногих неудачных дней, но вокруг действительно ни души. И это плохо. Наверное, поэтому Арсений постарался убить как можно меньше времени на дорогу до двери. Наверное, поэтому он как можно быстрее постучался. Чтобы время не начало убивать его самого и не растворило в кислоте мёртвой тишины. По ту сторону зашуршали и зазвучали каблуки, с каждым стуком становясь громче. Но открывать никто не торопился. Арсений вздохнул. — Ира, это я, Арсений Сергеевич. — Что вам нужно? — голос звучал тускло и безжизненно. Как у человека, который так долго плакал, что слёзы закончились. — Возвращаться к этому мудаку я не собираюсь, даже не упрашивайте. Она говорила, что не доверяет русским, кроме Антона Шастуна и его семьи, потому что с ними она знакома с детства, и тебя. Похоже, у них с Антоном один язык доверия на двоих — всячески оскорблять партийных при Арсении. — Я просто поговорить. Заставлять тебя что-либо делать не буду. По ощущениям, тишина воцарилась всего на минуту, но зато на какую — долгую и мучительную. Такой могла быть только мёртвая тишина. Арсений прислонился спиной к зафиксированной щеколдами половине двери и попытался выдохнуть всё накопившееся в теле напряжение. Однажды на паре по педагогике преподаватель сказал очень любопытную и полезную вещь: учитель должен быть собранным и уверенным, но достаточно расслабленным и спокойным, чтобы ученики не чувствовали дискомфорт. К сожалению, легко это только звучало, а на практике требовало сил и энергии в каких-то ненормальных количествах. — Пожалуйста.., — взмолился Арсений, чувствуя, как беспокойство перерастает во что-то, похожее на отчаяние. — Иска... В замке зашуршал ключ, и дверь открылась. Ира выглядела ещё более разбитой и заплаканной, чем звучала. Она отошла в сторону, пропуская гостя, и закрыла библиотеку на два оборота. Тишина, висевшая между ними, была неуютной и странной, но хотя бы живой. От неё хотя бы не хотелось удавиться. — Может, чаю? У меня, конечно, только зелёный, чёрного нет, но хоть так. Арсений от жажды не страдал, но понимал, что по-другому разрядить обстановку было бы в разы сложнее, а потому кивнул и сел за ближайший стол. — А это не университетское имущество? Никакого пограммового учёта заварки не ведётся? — нервно усмехнулся он. Ира вполне искренне и легко рассмеялась. — Нет, кружки, чай и чайник мои. Казённые только вода и электричество. Но плата за них — уже не моя забота. Она скрылась в каморке и через пару минут вернулась оттуда с двумя кружками, от которых исходил пар горячего чая. И вкуснейший запах чабреца. — У тебя там целая кухня, что ли? — спросил Арсений, сделав глоток. Напиток согревал и расслаблял, позволяя на время забыть о том, почему и зачем они на самом деле здесь собрались. — Да нет, Арсений Сергеевич, всего лишь электрический чайник, — Ира рассмеялась, увидев, как глаза её собеседника расширились от удивления. Подобные устройства, в целом, не удивляли современного человека, но представить такое в личном пользовании простой школьницы, хоть и практически бывшей, всё же нелегко. — Шастуны родителям на Новый Год подарили. Импортный, немецкий. Но им он не особо нужен, и с обычным нормально, вот мне и отдали. Могу хоть круглыми сутками чаёвничать. Арсений улыбнулся. Всё этим Шастунам на месте не сиделось и хотелось подарить что-нибудь эдакое. Теперь тишина вовсе не мешала уютным посиделкам, наоборот, именно она казалась наиболее правильной в сложившейся ситуации. Она была посредником между ученицей, оттягивавшей момент, когда придётся рассказать о своих чувствах, и учителем, не решавшимся задать так сильно интересовавший вопрос. Что случилось? Только лишь налив новую порцию чая, Ира подала голос. Видимо, не выдержала чужого невысказанного вопроса. — Знаете, о чём я думаю, Арсений Сергеевич, — она вздохнула, сделала глоток и села рядом, прижалась плечом к плечу. Он приобнял её свободной рукой. — Все мои бабушки и дедушки носили Звезду Давида в концлагерях во время войны. Одной удалось сбежать до уничтожения лагеря и всех оставшихся его узников, второго освободили американцы, а ещё двоих освободили солдаты Красной Армии. Все они ходили или ходят до сих пор с советскими паспортами, хоть некоторым и пришлось для этого сильно попотеть и даже выбирать между нашей страной и Родиной. Например, дедушка Александр и бабушка Ева после Аушвица решили не возвращаться в Польшу, а попытаться найти счастье в Союзе, который их освободил и врачи которого спасли им обоим жизнь. И ради чего? И ради чего дедушка Иоанн искал своих белорусских родственников вместо того, чтобы остаться в Германии, в которой прожил практически всю свою жизнь? И ради чего бабушка Сара, спасая свою жизнь, терпела ухаживания коменданта своего лагеря и играла по его правилам? Арсений вздрогнул от упоминания знакомого имени. О некоторых вещах его дочь Сара, Иркина бабушка по маме, например, в теории могла бы рассказать больше. Например, о вынужденном сотрудничестве с фашистами. Ира продолжала говорить. Голос звучал отстранённо, но глаза были полны нестерпимой боли. И слёз. — Представляете, она просто отвечала за выдачу еды заключённым и отслеживание гигиены, а он её заставлял выбирать, кто умрёт следующим. Не каждый день, всего несколько раз так было за всё время, но всё же. А пару раз её заставили своими руками расстреливать. И оба раза это были евреи. Дедушка считает, что это для того, чтобы она помнила, что она всё ещё недостойный человек второго сорта, чья жизнь управляется чужой волей. Это как бабушка Ева, которая даже сейчас не может слушать Шопена, потому что в лагере её заставляли играть его произведения. А всё потому, что они оба поляки. Дедушка Александр работал в еврейской полиции, чтобы защитить свою маму, а в итоге её всё равно убили при ликвидации гетто. Дедушка Иоанн до лагеря был талантливейшим молодым хирургом, но там работал живой пишущей машинкой у медиков, потому что в его жилах текла неправильная кровь. И вот ради чего они терпели всё это? Ради чего они искали помощи у страны-освободительницы? Ради унижения от властей при попытке получить паспорт? Ради смены фамилии на русскую и вечного сокрытия татуировок с номерами? Ради травли за немецкий акцент? Ради смены имени на русское? Ради того, чтобы детей называть русскими именами? Ради того, чтобы дочь не приняли в университет на математический факультет, потому что туда уже набрали слишком много евреев? Ради того, чтобы постоянно слышать от окружающих: "А вы хорошие люди, хоть и евреи"? Ради того, чтобы внучку называли жидовкой и будущей предательницей Родины из-за одного слова в пятой графе? Последняя фраза прорвала внутреннюю защиту и дала выход рыданиям. На душе стало так больно за историю этой семьи, так горько, что Арсений, не спрашивая, просто притянул Иру к себе и крепко обнял. Так вот что сделал Леонид Викторович и как довёл до слёз. Так вот почему отличница учёбы, первый секретарь первички и активист райкома назвала его мудаком. "Всего лишь неприятно назвал, бывает, что ж из этого драму делать" — сказал бы кто-то. "Её укачало в круговороте предвзятости из-за национальности" — возразил бы Арсений. Безусловно, были в Советском Союзе еврейские семьи, которые практически не встречали негатива в свою сторону, жили припеваючи и любили жизнь и государство. Возможно, таких было даже большинство. Но семья Кузнецовых получила совершенно другой опыт, а потому... — Я прошу прощения, Арсений Сергеевич, за то, что сейчас скажу, но ебала я в рот систему, где с фашизмом борются принижением народа, которого этот самый фашизм целенаправленно уничтожал. ... не стоило осуждать Иру за эмоции. Она же, в конце концов, обычный человек, вчерашний ребёнок. Арсений начал слегка покачиваться, убаюкивая и её, и себя. Убаюкивая...? Под небом голубым есть город золотой, С прозрачными воротами и яркою звездой. А в городе том сад, всё травы да цветы; Гуляют там животные невиданной красы. У родителей он всегда был единственным, двоюродных тоже никто не рожал, и собственных детей не довелось завести. И слава богу, иначе жизнь после смерти жены стала бы в тысячу раз тяжелее. Но прямо сейчас, напевая песню, звучавшую из каждого утюга, Арсений чувствовал себя добрым старшим братом, успокаивавшим сестру после очередной ссоры с родителями. Родители очень занятые, ибо детей слишком много, каждому нужно уделить внимание и каждого нужно поддержать. Правда, были и любимчики, самые правильные, самые замечательные в их глазах. Они говорили, что в семье все равны, но ведь это не так. Каждый рано или поздно это понимал, и для Иры пришло своё идеальное время для просветлений. Одно — как жёлтый огнегривый лев, Другое — вол, исполненный очей; С ними золотой орёл небесный, Чей так светел взор незабываемый. Он не винил этих родителей. Их никто не учил тому, как правильно любить и воспитывать. Они действовали так, как чувствовали, и не задумывались о том, какой след это оставит. Будут ли их всю жизнь благодарить от чистого сердца или от обманутого мозга. Возможно, они и сами обмануты опытом, другими родителями или собственными детьми. А в небе голубом горит одна звезда; Она твоя, о ангел мой, она твоя всегда. Кто любит, тот любим, кто светел, тот и свят; Пускай ведёт звезда тебя дорогой в дивный сад. Сейчас, когда родители на грани развода и вообще ничего не понятно, единственное, что он мог делать, — оставаться в моменте, гладить по голове младшую сестрёнку и слышать, как она тихонько подпевает знакомым строкам, прерываясь на зевки. Однажды она обязательно найдёт себя, свою любовь и своё дело и забудет о том, что когда-то и для кого-то её национальность имела значение. Когда-нибудь и сам Арсений забудет о необходимости прятаться, сыграет вторую свадьбу, правильную, по любви, и наконец-то вылечит душу вместо того, чтобы скрывать болезненные симптомы. Станет счастливым вместо того, чтобы казаться им. А пока оставалось только напевать песню, словно молитву, с надеждой на то, что свечи задувались и бумажки сжигались не напрасно. Тебя там встретит огнегривый лев И синий вол, исполненный очей; С ними золотой орёл небесный, Чей так светел взор незабываемый. Замолчав, Арсений ещё несколько минут еле покачивался, пока не заметил, что Ира уснула. Он аккуратно отстранил её и уложил руки и голову на стол, а сам взял кружки, остатками остывшего чая полил ближайшее растение и понёс их в каморку библиотекаря. Там было тесно, но в какой-то степени даже уютно. Маленький столик с кучей бумаг, лампой и двумя чайниками, фарфоровым и электрическим. Теперь уже и с кружками. Старый деревянный стул. Шкафы, наполненные книгами и папками. Картотеки. И, самое главное, небольшой диван. Он-то был нужен больше всего. Арсений осторожно, чтобы ненароком не разбудить, взял Иру на руки, отнёс в каморку и уложил на диван, устроив голову на невысоком подлокотнике. Снял со спинки стула плед и укрыл им спящую красавицу, которая, видимо, сразу почувствовала погружение в мягкость и уже успела свернуться калачиком. Дети занятых и предвзятых родителей, которыми на общих семейных ужинах всегда хвастались, мол, вот такими успешными и умными выросли, вот туда пробились, вот так мы ими гордимся, вот такие мы молодцы. А кто сказал, что это заслуга именно родителей? Может, дети, получая одинаковый уровень общего образования, примерно одинаковое воспитание, очень примерно одинаковые возможности, сами ковали свою судьбу? В его подъезде жил человек, бивший свою жену и кошмаривший сына, не работавший всю свою сознательную жизнь, окончательно спившийся к сорока годам и скончавшийся от пьяной драки с соседом. Но почему-то их общие родители считали, что это его вина и проблема. Зато успехи — достояние как минимум района, если не целого города. Правда, Арсения родители признавали только потому, что не знали главную тайну. А семья Иры всегда для них была приёмными детьми. Даже притом, что половина из её предков родилась и выросла в Союзе. Проблема в том, что они не русские. Он наклонился к Ире, убрал с лица шелковистые пряди, поцеловал в лоб и вышел. Ключ обнаружился на стойке, за которой обычно можно найти библиотекаря. Маленький, плоский, с маленькой фломастерной подписью. Арсений открыл дверь и, положив его обратно, плотно закрыл её за собой. — Так долго? — почти удивлённо спросил Леонид Викторович, как только Арсений пересёк порог аудитории. Захотелось то ли блевануть, то ли свалить, а потом только блевануть. Разговор не имел никакого смысла. Ну что он мог бы дать? Порцию унижений? — Ломать — не строить, — Арсений пожал плечами и сел напротив Леонида Викторовича, там, где часом ранее спорил Эд. Тот откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и посмотрел настолько враждебно, что потянуло спрятаться. Но Арсений не собирался воплощать это мимолётное желание и выпрямился. Руки удобно уложил на стол ладонями вверх. Он надеялся, что этот жест хотя бы на уровне самовнушения подарит уверенность. — Арсений, — судя по телодвижениям, Леонид Викторович закинул ногу на ногу. — Как вы относитесь к партии? Арсений сделал глубокий вдох, давая себе время на то, чтобы сформулироваться. Опять от него чего-то хотели, а правильных ответов не дали. Иногда он по-доброму завидовал ученикам. На контрольные можно хотя бы заранее шпаргалки написать. Во взрослой жизни, к сожалению, сидя перед секретарём райкома партии, который пытается до тебя докопаться по непонятной причине, каждым своим словом ты ходил по краю. — Больше положительно, чем отрицательно. — А к Андрею Владимировичу Шастуну? — Леонид Викторович смотрел так хищно, что Арсений не сомневался — сожрёт и не подавится. Благо, вопрос проще простого, можно было говорить честно и от души без самоцензуры. — Очень положительно. Приятный, порядочный, надёжный и как человек, и как управленец, и как родитель. Его принципы и решения я целиком и полностью поддерживаю. Леонид Викторович хмыкнул и в следующую же секунду выстрелил. Словами и взглядом, а не пулей, но так же ощутимо: — А что вы думаете по поводу Антона, его сына? — Хороший парень. Умный, добрый, ответственный. Интересный собеседник и старательный ученик. Искренний и весёлый, — Арсений старался сделать свою речь максимально нейтральной, убрать, насколько возможно, оценки, способные показать уровень предвзятости. — А для чего вы спрашиваете? Леонид Викторович изобразил глубокую задумчивость. — Я просто хочу понять, что толкает взрослых людей на совращение несовершеннолетних, к тому же, ещё и мужчин. Вот как мы запели. Арсений не знал, какую эмоцию выразить. Растерянность нельзя, иначе поймёт, что что-то не так. Злость нельзя по той же причине. Превосходство и высокомерие нельзя, ибо надо сначала ответить на чужие обвинения, а потом уже можно высказать свои. Он посмотрел Леониду Викторовичу в глаза и увидел там угрозу. Хищник уже готовился разорвать жертве горло и съесть. — О чём вы? Он усмехнулся. — У меня есть информация о том, что ваши отношения с Антоном выходят за рамки приличий и законов нашей страны. Арсений сделал глубокий вдох и выдох и надеялся, что это выглядело со стороны как попытка собрать мысли в кучу и правильно их сформулировать. Главное сейчас — не показать нервозность и страх, потому что тогда это стало бы главным доказательством. Главное сейчас — не дать услышать, насколько сильно бьётся сердце, и увидеть, как часто дрожат руки. — Да? И что же это конкретно за информация? — Вы думаете, я вам расскажу? — Как обвиняемый в уголовном преступлении я имею право на оправдание. Даже если обвиняете меня только вы. Ещё несколько минут прошли в безмолвном сражении взглядами. Арсений надеялся, что побеждал. — Хорошо, — Леонид Викторович снисходительно кивнул. — Вас очень часто начали видеть вместе. Вместе уходите с собраний, вместе посещаете киносеансы, вместе гуляете, вместе даже заходите к вам, Арсений, домой. А что уж вы там делаете... К сожалению, мне не ведомо, но я могу догадываться. Арсений покачал головой, не сдержав улыбку. Спасибо, что желания импульсивного по характеру (да и по возрасту, что уж врать) Антона остались лишь желаниями. Перекрыть остальное намного легче. Жизнь Арсения научила: если не можешь сказать правду, ты можешь соврать. А если не можешь соврать, то и не ври. Просто... — Мы и правда проводим много времени вместе, но это не из-за того, что наши отношения какие-то неприличные или развратные, мы просто друзья. В кино ходим на детективы и исторические картины, пару раз даже на детских фильмах были. А то, что он ходит ко мне в гости... Леонид Викторович, ну он же без пяти минут абитуриент, мы подготовкой к вступительным занимаемся. Андрей Владимирович в курсе, можете у него спросить, если вас что-то смущает, — он пожал плечами и, заметив лёгкую тень сомнения в чужих глазах, продолжил нападение. — Понимаю, что дружба с такой разницей в возрасте — редкое явление, но вы же сами видели и слышали Антона, он и собеседник хороший, и парень добрый, тем более, что мы давно общаемся, уже успели вот так по-товарищески привязаться друг к другу. ... не договаривай. — Допустим, — Леонид Викторович почесал подбородок. Судя по движениям тела, также поставил обе ноги на пол. — Но а как же молодость, прогулки с ровесниками, встречи рассвета? Неужели Антон добровольно отказывается от этого ради учёбы и времени с учителем? Арсений нахмурился. Ему совершенно не нравилось, как всё это звучало. — Во-первых, почему вы выписали меня из молодых? Мне не восемнадцать, да, но и не пятьдесят. Получается, не только Антон отказывается от веселья, но и я сам, а это, согласитесь, совсем иначе звучит. Во-вторых, а кто вам сказал, что я ему запрещаю всё то, что вы перечислили? Антон знает, что может и на дискотеки ходить, и с ровесниками до утра гулять, и девчонок на романтику водить. Я ему не отец и не мать, чтобы ставить ограничения. Просто, видимо, он сам выбирает, с кем проводить время. Совершеннолетний, имеет право. — Это всё равно странно, — Леонид Викторович покачал головой. Не убедился. Значит, пора было переходить в наступление. — Удивительно, что для вас не странно самому брать силой четырнадцати-шестнадцатилетних девушек, а потом ещё и избегать ответственности. Снисходительное превосходство быстро сошло с чужого лица и перескочило в душу Арсения. Да уж, пытался задавить человека за отношения, в которых не было ничего страшного (кроме статьи в УК), и тут же получил по щам сам. Ибо прогулки и поцелуйчики с парнем — это детский сад в сравнении с разбитыми мечтами и теми проблемами, что приносит с собой раннее материнство. Пора напомнить гаду про это. — Что? В чём вы пытаетесь меня обвинить? — У вас нет доказательств против меня, Леонид Викторович. А вот у меня против вас есть и будут. И не только у меня, — Арсений улыбнулся. — Я не скажу, как и от кого узнал об этом, сами узнаете немного позже. — Вы думаете, что поверят простому учителю, а не секретарю райкома? — несколько презрительно прозвучало от Леонида Викторовича. Очевидно, пытался хоть как-то сохранить лицо. — Простому учителю не поверят, но и не я обвиняю. Арсений пожал плечами и, решив больше не смотреть на Леонида Викторовича, тихо вышел из аудитории. Пусть дожидается своей повестки в суд. *** Он смотрел, как Антон получает аттестат и медаль, и чуть не плакал. Вот он стал их классным руководителем в девятом классе, а вот уже провожать надо во взрослую жизнь. Для него они все (кроме некоторых очень красивых зеленоглазых и кудрявых личностей) за год стали самыми любимыми и родными детьми. Правильно всегда говорили, что школа — это второй дом. А классный руководитель — ещё один родитель. Жаль только, что пособий за многодетность не платили. Или копейки за классное руководство и были его пособием? В любом случае, первый выпускной в роли учителя вызывал тоску и желание отмотать время назад. Да, первого сентября ожидалось знакомство с новыми ребятами, совсем зелёными, а потому более открытыми к новым людям в своей жизни, но представлять, что конкретно эти в следующий раз в лучшем случае придут через год, и то не факт, и то не все, было невыносимо. Во время "банкетной" части он держался немного отстранённо, потому что знал: будет общаться и веселиться со всеми — рано или поздно разрыдается, как маленькая девочка. Родители постарались на славу с организацией стола. Кто-то принёс домашнюю стряпню, Шастуны заказали ресторанные блюда, кто-то обеспечил праздник некоторым количеством лёгкого алкоголя. Даже игры какие-то придумали. Дети (или уже взрослые?) настолько вовлечены, как не были вовлечены ни на одном уроке, а Арсений невольно вспомнил слова Леонида Викторовича про молодость. Тогда всё ощущалось иначе, ярко так, красиво. Казалось, впереди целая жизнь и каждый день будет бесконечным. Но реальность жестока, и вот однажды ты просыпаешься и не понимаешь, как так упустил столько лет. Особенно это становится очевидным, когда все вокруг обзаводятся жёнами, мужьями и детьми уже едва за двадцать, а ты всё ещё пытаешься собрать воедино вдребезги разбитую душу. Благо, рядом уже на протяжении двух лет находился человек с тюбиком самого надёжного в мире клея. Арсений бросил взгляд на Иру, Антона и Оксану, щебетавших что-то на языке юности, и не сдержал тёплой улыбки. Он был готов на любые перемены, лишь бы клей никуда не исчезал. Лишь бы они смогли завершить эту картину и положить последний кусочек пазла. Вместе. Антон поймал чужой внимательный взгляд и поднял брови в воспросительно-беспокойном движении. Какой же он чуткий и внимательный. Неземной в своей чудесности человек, отзывавшийся на любое изменение настроения. Протягивавший руку помощи одним кивком головы. И Арсений цеплялся за эту руку, понимая, что больше ни от кого её не примет. Только от него. Истории коллег показывали непостоянство юношеской влюблённости. Рано или поздно чувства к учителям выветривались и оставляли после себя лишь смутные воспоминания, смешанные с общей ностальгией по школе. И Арсений понимал, что с ним может случиться то же самое: да, возможно, Антон не женится и не родит пару-тройку детишек, но найдёт другого парня, без такой разницы в возрасте. Поначалу со старшими классно, к тебе относятся как к равному, рассказывают интересные истории, уделяют особое внимание — просто мечта! Но у взрослых часто другие приоритеты, из-за чего появляются противоречия и теряется флёр "крутости". А если учитель с самого начала поступает правильно и никак не выделяет влюблённого подопечного среди других, то переключение на более доступного одноклассника или одноклассницу наступает ещё быстрее. И это пугало. Он не хотел этого сценария. Он даже готов был отобрать у судьбы пульт и сломать кнопку, способную изменить чувства. Лишь бы Антон был рядом. Нет, Арсений смог бы спокойно жить без него, но зачем без, если можно с ним? Почему-то о том, что собственный интерес тоже может пойти в другом направлении, он совершенно не думал. Кто-то, видимо, очень заинтересованный за столом спросил Антона, есть ли у него девушка. Он ответил утвердительно и как бы вскользь быстро подмигнул Арсению. Тот не смог сдержать смущённую улыбку. — А кто она? Мы её знаем? Она из нашей школы? — загалдела любопытная толпа, ранее абсолютно уверенная в том, что Антон если и встречается с кем-то, то только с учёбой. В этом их с Ирой считали братом и сестрой по "несчастью". Пока остальные уверенно пробовали отношения, романтику и более интимные контакты, они зубрили и работали. А тут вот как. Казалось, ещё чуть-чуть — и все узнали бы, что и Ира в кого-то влюбилась. Только такого никто бы и не обнаружил. Работа в школьном комсомоле и активная деятельность в районном не располагали к делам сердечным. Антон пожал плечами и загадочно улыбнулся. — Она бы не хотела, чтобы её знали как мою девушку. Мы встречаемся тайно, потому что родители у неё очень строгие. Арсений поймал немного стеснительный взгляд девочки из параллельного класса, чьи кудрявые прядки скромно обрамляли лицо. Её уголки губ дёрнулись вверх и беззвучно прошептали наполненное сотней разных чувств "спасибо". Расследование шло достаточно быстро и активно, правда, всё равно не догоняло рост и развитие ребёнка, которого Оксана решила оставить, чтобы не покалечить себе здоровье. Да и привыкла она уже к мысли о том, что внутри неё живёт другой человек. Пока обо всей этой истории в школе знали только семь человек: директор, классный руководитель, одноклассница, ставшая первой, кому рассказали о беременности, Арсений, Антон, Ира, случайно поймавшая упавшую в обморок Оксану на лестнице, и медсестра, к которой потом Оксану привели. Остальные наверняка тоже догадывались. Уже появился животик, который пришлось скрывать за свободными платьями и кофтами. Его обладательница стала раздражительнее и эмоциональнее. Но никто ничего не говорил, предпочитая тактично не замечать изменений. И так нелегко беременной сдавать экзамены. Арсений кивнул. Он верил, что это последнее испытание на её пути. Он верил, что у неё всё будет хорошо. Началась дискотека. Родители уже бывших десятиклассников засобирались по своим делам, планируя оставить своих детей под наблюдением учителей. Зазвучали первые секунды известной песни. Он сел на скамейку возле одного из выходов. Как бы ни хотелось уйти, работа оставалась работой. К сожалению. Шастуны в полном составе как раз проходили мимо, когда самый младший из них, сверкая хитринкой в глазах, произнёс: — Я могу сегодня заночевать у Арсения Сергеевича? Чего? У Арсения аж челюсть упала. У Андрея Владимировича и Майи Олеговны, судя по всему, тоже. Да, они прекрасно знали о, мягко говоря, нестандартных отношениях своего сына и относились к ним нормально, но говорить подобное так прямо и открыто... Пожалуй, это обескураживало. К тому же, учитывая все обстоятельства и особенности дня, сложно было не догадаться, чем Антон планировал заниматься у Арсения. Не факт, что тем самым, но точно не литературой и не русским. Андрей Владимирович первым вернул себе дар речи. — Можешь, но только вернись завтра до обеда, чтобы мы не волновались. Если что, звони на домашний. Антон в ответ засиял настолько сильно и очевидно, что почти осветил затемнённый зал. Проводив родителей, он тут же приземлился возле Арсения и заговорщически прошептал прямо в ухо: — Я предлагаю сбежать. — Антон, я всё ещё на работе, куда ты собрался? — Несложно догадаться, куда я собрался с любимым человеком. Арсений повернулся к нему и обнаружил совершенно хитрющую наглую улыбку, которая делала его ещё красивее, ещё ярче, ещё привлекательнее с совершенно субъективной точки зрения. Хотелось стереть это выражение лица, но не обидными словами или резкими действиями, а градом из лёгких поцелуев по всему лицу. Хотелось обнять, вжать в себя, слиться воедино. Наплевать на ограничения. И он с большим удовольствием бы наплевал, если бы не его статус учителя, если бы не тот факт, что Антон совсем недавно был его учеником, и если бы не статья. Приходилось просто наблюдать за торжеством молодости, иногда переговариваясь и перешучиваясь с человеком рядом. Зато как романтично выглядело предложение сидеть на скамейке и покачиваться в такт музыке, когда наконец-то объявили медляк. Вроде, даже и ничего особенного, но всё равно слишком интимно. Прижиматься плечами, двигаться в одну сторону. Наблюдать, как твой бывший товарищ по скамейке выбегает в толпу, оттанцовывающую туфли под энергичную мелодию. Он иногда вспоминал слова Леонида Викторовича. Наверное, даже чаще, чем следовало бы. Несмотря на то, что даже Андрей Владимирович с Майей Олеговной были, в целом, не против, всё равно что-то странное сидело внутри. Противное, жестокое. Включавшее внутри одну и ту же кассету: "Ты — не тот, кто ему нужен". "Наверное, даже лучше, если он найдёт кого-то другого". "Ты — всего лишь этап". "Вы слишком разные". "Почему ты не нашёл никого среди ровесников?" "Это ненормально". "Ты — больной человек". Заглушить этот гомон в голове смог только Антон, впечатавшийся губами в губы, как только за ними закрылась дверь холостяцкой квартиры. Стёр ненужные мысли резко и начисто, как очень хороший ластик, заставив думать исключительно о том, чтобы целоваться долго-долго и нежно-нежно, и желать исключительно... Когда ладонь Арсения привычным жестом прижала Антона к уже разгорячённому телу, он игриво хихикнул, отстранился и побежал мыть руки. Удивительный парень с невероятной способностью делать всё незначительным на фоне себя. Удивительный парень, которого сейчас хотелось так сильно, что зубы сводило. И Антон, видимо, чувствовал, что сегодня особенный вечер не только из-за выпускного, а потому, как только Арсений вернулся из ванной, насильно посадил его на диван в зале и оседлал его бёдра. Быстро и решительно, "жертва" даже не сразу всё поняла и неосознанно уложила руки на тонкую изящную талию. Антон, раздражённо выдохнув, тут же перехватил их, чтобы переместить ниже. Ощущение мягкости и округлости не давало осмелиться хотя бы немного сменить позу, даже тогда, когда тонкие пальцы зарылись в волосы. — Я так больше не могу, — зашептали ему прямо в ухо, одной лишь интонацией покрывая спину мурашками. — Мы больше не учитель и ученик, мне восемнадцать, мы дома, ничего не мешает. Я умоляю тебя, трахни меня, а... И непонятно, что вставило больше: обращение на "ты" или новомодное вульгарное словечко. В любом случае, руки сами собой сжались от переизбытка чувств, а голова Антона запрокинулась, издавая настолько восхитительный жаркий стон, что все мысли моментально испарились под воздействием экстремально высокой температуры. И невесёлые об их несовместимости, и возбуждённые о сложившейся ситуации, и тревожные о будущем, и вдохновлённые о выпуске. Осталось лишь желание покрыть метками так удобно подставленную шею. Антон уже парень свободный, значит, можно. Можно ведь? Жена бы на это улыбнулась, кивнула и насмешливо бросила: "Давай уже, чего ждёшь?" — Арсений, — нетерпеливо прорычал Антон, и он, не услышав далее своё отчество, почувствовал, как внутри снесло все предохранители. У него был теперь карт-бланш на всё. И он упал в этот омут. На коже Антона распустились самые красивые в мире цветы. *** — Да уж, я и забыл, что такое хрущёвка, — вздохнул Арсений, останавливаясь на лестничной площадке третьего этажа и дожидаясь повисшего на перилах Антона. Казалось бы, не ему скоро сорок четыре, но ныл на все шестьдесят. Это не раздражало, всего лишь немного забавляло. — Пять этажей и без лифта! Как мы так могли жить, а? — взвыл Антон и всё же поднялся, а затем преодолел ещё несколько ступенек. — Нормально могли, привыкли же. Удивительно, как десять лет там смогли перекрыть твои двадцать два года здесь и настолько избаловать, — хихикнул Арсений и продолжил путь. Ему и проверять не надо было специально, чтобы знать: Антон на это заявление закатил глаза. Правду говорили, шутя, друзья-эмигранты. Америка меняла людей. — Между прочим, не десять, а двенадцать! — важным голосом возразил Антон. — Но не тридцать же, — ответил ему Арсений и сделал ещё пару шагов, а затем обернулся и спустился обратно. Они столько лет вместе, что на страдания любимого мужчины уже выработался рефлекс: обнять, в щёчку поцеловать и потянуть за собой, куда нужно. Всё-таки слишком покоцанные у человека лёгкие. Хотя Арсений предупреждал. И физическими нагрузками он не увлекался. Хотя Арсений предлагал хотя бы вместе бегать по утрам. — Антон, тебе всего тридцать четыре, а уже ворчишь, как старый дед. В нашей семье дед может быть только один, и это я. Давай, всего два этажа осталось, ты уже три преодолел. — Ни одной сигареты больше в рот не возьму, — ворчал Антон, следуя за своим "провожатым". Он бесчисленное количество раз за этот год собирался бросить курить и всё равно на следующий день дымил, как паровоз. Арсений облокотился на перила, ожидая, и незаметно нырнул рукой в карман пуховика. Майя Олеговна настаивала на том, чтобы они нашли какой-нибудь магазин с тёплой одеждой и меховой обувью. "А то замёрзните ещё в наши русские минус двадцать". Как в воду глядела. В тонком калифорнийском массмаркете они бы задубели в первые пять минут пребывания на Родине. — И правильно, надо кое-что другое в рот брать, — Арсений хихикнул и под аккомпанемент удивлённого взгляда любимого леса вытащил из кармана чупа-чупс. Антон недовольно вздохнул, мол, всё, крышей ты поехал, старый, однако не смог долго сдерживать смех. Арсению было двадцать семь, когда он переживал насчёт долговечности этих отношений. Сейчас ему сорок три, и он просто счастлив. Наконец-то. Как только они дошли до нужного пятого этажа, решили не звонить, а просто вместе постоять и пообниматься, переводя дыхание. Всё равно домофон не трогали, подъездную дверь кто-то из выходивших жителей дома открыл, так что хозяйка квартиры не знала, что её гости уже подоспели. Да, со стороны это выглядело довольно подозрительно, но раз никто из соседей не видел и не докапывался, то пока можно было не волноваться. А быстро отстраниться и сделать максимально дружеский вид для них не составляло труда: научились за годы жизни в не самой дружественной для однополой любви стране, хоть и не опасной. Да, там уже не светила тюрьма или перспектива однажды очнуться с гематомами и переломами по всему телу, можно было даже иногда взяться за руки в парке, а на работе никто не удивлялся, видя коллегу в компании мужчины, но так же, как и в России, могли осудить, отказаться взаимодействовать, обвинить в распущенности. Они готовы были перетерпеть единичные случаи предвзятости и неприязни ради относительно спокойной жизни, которую давали им город, район и окружение. По ступенькам торопливо застучали невысокие каблуки, и через пару минут на этаж вышла их обладательница. Уж её они увидеть не ожидали, хотя могли бы предположить, что её пригласили. Так что ещё немного молча постояли, пытаясь собрать мысли и чувства в кучу. Антон оттаял первым, сгрёб девушку в охапку и, не скрывая радости, приподнял её. Арсений усмехнулся. Они в последний виделись живьём пятнадцать лет назад. Так быстро время пролетело. — Ириска! — воскликнул Антон, немного покружил девушку и поставил обратно. Та закатила глаза, ярко улыбаясь. Совсем как раньше. — За Ириску ответишь после праздника, — ответила она с заметным слегка картавым акцентом, а затем протянула руку Арсению. — Арсений Сергеевич. — Иска Михаэлевна, — он кивнул и ответил крепким рукопожатием. Она польщённо улыбнулась, явно довольная тем, что хоть кто-то из присутствующих назвал её по настоящему имени. Ира практически не изменилась за все эти годы. Лишь волосы отрастила, немного вытянулась, обзавелась парочкой морщин и обросла лёгкой аурой уверенности. В остальном будто мумифицированная. — Ну что, предатели Родины, вас тоже на праздник позвали? — сказала она и кивнула на рюкзак на плечах Арсения, после чего приподняла увесистую сумку, носившуюся через плечо. — Да, есть такое, — усмехнулся Антон, и в этот момент дверь в нужную квартиру приоткрылась, впуская на лестничную площадку сначала кудрявые прядки, а потом и знакомое лицо. Забавно, сколько бы лет не прошло, эти волосы всегда были впереди собственной хозяйки: оповещали о её появлении, сообщали о её состоянии и просто заранее рассказывали о её характере всем новым знакомым. Светлая, мягкая, любознательная и очень активная. — А вы что здесь стоите, как бедные родственники? И ведь вы даже не родственники, — заворчала Оксана и открыла дверь уже нараспашку. И, к сожалению, навсегда сломанная — она в переписке часто жаловалась на хрупкость волоса, которую не может вылечить ни один шампунь, ни одна процедура и ни один врач. На пороге они по очереди поздоровались, крепко обнялись. На Арсении Оксана повисла сильно надолго, обвив шею, будто на отце или старшем брате. Он прижимал её к себе за лопатки и чувствовал, как сердце наполняется нежностью и гордостью. Было кристально ясно, в чём причина такой близкой эмоциональной связи и в целом присутствия их небольшой компании в этой квартире: они всё время до эмиграции активно помогали молодой маме. Ира сидела с маленькой Алисой, пока родители и подруги выгуливали Оксану, Арсений часто слушал её и поддерживал, развеивая сомнения в своих силах, также они с Антоном покупали разные нужные вещи и по очереди ходили в поликлинику за компанию, чтобы в случае чего отстоять их с дочерью честь перед бабками и прочими скандальными личностями. Но особенно крепкие отношения сложились у Оксаны всё-таки с Арсением, поскольку она, то ли из-за былых школьных взаимодействий учителя и ученицы, то ли из-за разницы в возрасте, то ли из-за каких-то внутренних ассоциаций постоянно к нему тянулась. Арсений не сопротивлялся, каждый раз стараясь оправдать чужое доверие. Осенью девяносто второго Ира уехала в Израиль, весной девяносто пятого он улетел в Америку, а в середине лета того же года Шастуны последовали за ним, и всё общение переселилось в письма, электронные и бумажные. И вот они в новом тысячелетии. Вместе. — Лёшка с Алисой где? — спросил Антон, как только хозяйка квартиры отстранилась и показала крючки, куда можно повесить верхнюю одежду, и полки, куда можно поставить уличную обувь. Гости начали потихоньку по очереди раздеваться. — Алиса дома, Лёша ещё не пришёл. Двадцать минут назад поехал искать рукав для запекания, — хихикнула Оксана и пожала плечами. Она познакомилась со своим будущим мужем примерно через полгода после родов — у дочери ночью сильно поднялась температура, пришлось вызывать скорую. Фельдшер приехавшей бригады, судя по виду, вчерашний выпускник медучилища, совсем скоро стал частью не только мимолётной волнительной ситуации, но и повседневной жизни. Их история любви была настолько милой, неловкой и приятной, что два с половиной года спустя Арсений наблюдал за их свадьбой с уверенностью: Оксану больше не обидят. Никто и никогда. И хорошо, что Лёша просто в магазин ушёл. В прошлом году, например, у него сутки были, не смог поменяться, так Оксана места себе не находила, завалила их с Антоном по электронке волнениями и переживаниями. — Он отстоит все очереди, но найдёт и купит. Даже сегодня, — усмехнулся молодой женский голос из глубин коридора. Арсений бросил взгляд в сторону его источника и чуть челюсть не уронил. Алиса была довольно красивой девушкой, почти полная копия матери: невысокий рост, выразительная фигура, светлые кудрявые волосы, тонкие руки, аккуратный нос, пухлые губы и щёки. А за счёт маленькой разницы в возрасте они обе выглядели как жертвы ксерокса. Пока не посмотришь чуть выше. Арсений столько лет проработал с этими жестокими прищуренными глазами, что узнал бы их из тысячи даже спустя столетия. Хорошо, что их настоящий обладатель сидел уже несколько лет за то, что сделал с Оксаной и другими девушками. Не все показания учитывались в суде по разным причинам, но даже имевшиеся на тот момент помогли его наказать. А его призрак продолжал преследовать свою последнюю жертву. И что самое страшное — в любимой дочери. — Охренеть, — прошептал Антон, совершенно точно подумав о том же самом. — Это мои друзья, ты их, наверное, не помнишь, они с маленькой тобой ещё нянчались, — произнесла Оксана и кивнула в их сторону. Именно в этот момент Арсений понял, что пребывал в ступоре слишком долгое время и наверняка ввёл бедную Алису в состояние дискомфорта. Она пожала плечами, подошла ближе и протянула руку. — Алиса. Она выглядела довольно дружелюбной, несмотря на усмешку, пробивавшуюся сквозь вежливую улыбку. — Арсений, — он решил пожать тонкую ладошку с крепкой хваткой первым. За ним последовал и его драгоценный спутник по жизни. — Антон. — Иска, но можешь меня и просто Ирой называть. — Иска? — Ира явно заинтересовала Алису больше всех остальных гостей. — Какое интересное имя. — Еврейское. Я сейчас в Израиле живу, там многие с подобными именами. Но большую часть жизни я прожила здесь, меня называли всегда Ирой, так что Ира тоже приемлемое для меня имя, — Ира улыбнулась, поправила сумку и отошла к Алисе. Антон немного подвис, глядя на полку с обувью, потом посмотрел на свои ноги. Арсений не смог удержаться и хихикнул. Америка не только меняла, но и путала людей. Им понадобилось несколько лет, чтобы привыкнуть к отсутствию необходимости разуваться в помещениях. А теперь ещё и отвыкать, особенно Антону. — Оксан, а у вас есть гостевые тапочки? Оксана, успевшая упорхнуть на кухню, прилетела обратно. — А? Да, есть, только они у нас одни. — Одни нам и нужны, — она на это кивнула и полезла куда-то в шкаф, а потом, достав пару чёрных резиновых шлёпанцев, пересеклась непонимающим взглядом с сошедшим с коврика на пороге Арсением и не вышедшим из ступора Антоном. После некоторых логических умозаключений они оказались перед последним. — Спасибо. Просто у нас принято ходить по дому в обуви, вот меня и переклинило что-то, простите, — он смущённо покраснел и, вынырнув из уличных ботинок, нырнул в шлёпанцы. Арсений улыбнулся. Каждый раз, когда в голову приходила мысль о том, что больше любить какого-то человека просто невозможно, Антон своими действиями или словами опровергал её. Они встречались уже восемнадцать лет, из них пятнадцать вместе жили, а уже из них двенадцать жили в чужой стране, и почему-то всё это ни капельки не надоедало. Наоборот, постоянно находились мелочи, крохотные и, казалось бы, незначительные, влюблявшие в Антона сильнее и сильнее. Чувства настолько глубоко успели проникнуть в нутро Арсения, настолько успели его заполнить, что единственным способом не взорваться он видел только вариант взять своего благоверного в законные мужья. Чтобы быть парой не только для окружающих, но и для государства, хоть какого-нибудь. Чтобы иметь возможности, которые были доступны когда-то для них с женой, хотя женился он, можно сказать, по расчёту, но почему-то закрыты для них с Антоном, испытывавших друг к другу самую светлую и искреннюю любовь. Хотя, если честно, ему было хорошо и так. Даже слишком хорошо. — У вас — это..? — сказала Алиса, и непонятно было, она пыталась сформулировать более корректный вопрос или намекнуть на определённый ответ. Арсений решил не разбираться и ответить прямо. — В Америке, — он приобнял Антона за талию и потрепал по всё ещё кудрявой русой голове, как только тот к нему приблизился. Оксана улыбнулась и жестом позвала их всех в зал. Да, полноценной еды ещё не было, но можно было хотя бы мандаринов пожевать. Да и какая разница, что на столе, когда такие приятные люди рядом. Сесть они, гости, решили на стулья, чтобы хозяева уместились на диване. Для них с Антоном это был первый за столько лет полноценный Новый Год. Семейный праздник, да, но что можно было сделать? Шастуны решили остаться дома, Поповы... а Поповы отказались от сына, узнав, куда, почему и с кем он уматывает из родной страны. И им было совершенно наплевать на то, что уматывать он собрался с чуть ли не самой уважаемой семьёй города, — главное, что не с женщиной и к чёрту на кулички. Так что в России их самым близким человеком действительно была Оксана. — А почему у вас в Америке ходят по дому в обуви? Это разве удобно? — поинтересовалась Алиса, как только села прямо напротив Арсения. Ему нравилось чужое любопытство, прятавшееся как в жестоких отцовских глазах, так и в забавной совершенно материнской улыбке, и в почти детском болтании ногами в носках, ощущавшемся при случайных столкновениях. — Достаточно удобно, кстати, — Антон пожал плечами и кинул маленькую мандаринку в рот. Пережевал и продолжил. — Хоть и непривычно поначалу. Мы с Арсением живём в штате с тёплым солнечным климатом, дожди там бывают нечасто, снега вообще нет, так что на улицах сухо, ещё и убирают больше и тщательнее, чем в России, так что уличная обувь почти идеально чистая. Не нужно тратить лишнее время на разувание, тем более если тебе, например, просто надо мусор из дома забрать и дальше улететь по своим делам. А для дождливой погоды есть специальная домашняя обувь. Вот. Арсений не смог сдержать улыбку. Антон в последнее время сильно переживал по поводу своего русского, особенно после приглашения от Оксаны, боялся, что акцент помешает пониманию или не найдётся нужных слов. И на все возражения находилась тысяча аргументов, почему всё обязательно должно пойти не так. И на эти аргументы оставалось лишь улыбаться и слегка качать головой. Слишком много сомнений. Арсений нашёл рукой под столом влажную от волнения ладонь и аккуратно сжал её. В целом, эти эмоции максимально понимаемы — они оба регулярно разговаривали на русском с очень ограниченным количеством людей, и то либо с носителями других языков, учившими его по тем или иным причинам, либо с такими же эмигрантами, которые и сами часто путались в родном языке. Эта поездка и взаимодействие с чистейшим русским действительно были большим событием. — Тем более, что американцы как-то больше к частным домам тянутся, а там вообще удобнее всего. Гостиная, кухня и всё такое на первом этаже, удобно, когда много работаешь на участке, спальни на втором, ты в таком случае просто перед лестницей снял обувь и всё, — дополнил он, чувствуя, как их с Антоном пальцы сами собой сплетаются. Слишком привыкли и потому не могли долгое время быть в каком-то ином положении рядом друг с другом. Совсем скоро пришёл Лёша, вызвав своим появлением восторг у всех присутствующих. За двенадцать лет он окреп и возмужал, и теперь не только ощущался главой семьи, но и выглядел. Высокий, широкоплечий, со спортивного склада фигурой: было видно, что Оксану с Алисой готовы защитить от любой напасти, будь это маньяки или простая хандра. Арсений надеялся, что неприятности как раз опасаются этого внушительного мужчину, а сам прекрасно знал о его мягкой и доброй натуре. Алисе, судя по жалобам Оксаны, он многое позволял и исполнял чуть ли не любую прихоть. И не мудрено: Лёша как-то раз признался, что всегда мечтал именно о дочери, а за столько лет наверняка уже и забыл о своих весьма косвенных родственных связях с ней. Баловал, как настоящую принцессу, пока мама вынужденно проявляла строгость. Маму её он, кстати, тоже с удовольствием баловал. Такой уж человек. — Ого, Антон, Арсений, а вы всё ещё вместе, что ли? — спросил он, когда все перебрались на кухню составить компанию в готовке. — Я сам в шоке, — усмехнулся Антон и посмотрел на Арсения. Хитро так, многообещающе и совсем чуть-чуть удивлённо. Да, это казалось действительно чем-то неординарным: встречаться так долго без брака и детей. У них не было ни единого связующего звена, кроме желания быть вместе, и судьба почему-то благоволила им. Они ни разу никому серьёзно не попались до отмены статьи за мужеложство, смогли вместе уехать и до сих пор друг другу не надоели, как это порой бывало в обычных парах. Один сосед уже много лет не терял надежду доказать, что они врут, поскольку такая долгая и чистая любовь могла быть только у мужчины и женщины. Но, благо, никто в это не верил, а потом его возвели в ранг городских сумасшедших, когда он начал искать теории заговора в жизни и других жителей дома. Лет двадцать назад Арсений, возможно, даже согласился бы с безумным соседом. Год, два, пять ещё возможно сохранять однополые отношения, не дольше. Слишком много факторов мешало. Но Антон показал, что настоящая любовь зависит совершенно точно не от пола. Как мужчина и женщина могли разойтись пять лет спустя, так и двое мужчин могли оставаться парой до старости. А в том, что они дойдут вместе до старости, Арсений больше не сомневался. — А вы не женаты ещё? Я слышал, что у вас разрешили несколько лет назад, — Лёша сделал неопределённый жест руками и поставил курицу в духовку. Арсений посмотрел на часы на стене: до нового года оставалось три часа. — Разрешили, но, к сожалению, только в одном штате, и это не наш, — он покачал головой и пожал плечами. — У нас пока только идут разговоры и выдвигаются предложения. Мы, конечно, в теории могли пожениться там, где уже разрешили, но какой смысл, если наши власти не будут считать этот брак действительным? Так что мы терпеливо ждём продвижения. — Понятно, — Лёша принялся за приготовление какого-то салата. Оксана запорхала с кувшинами с морсом и соками. Алиса решила помочь и достать из шкафчика салфетки. Ох уж этот Новый Год. По-прежнему суетливый. — Иска, а ты как? Освоилась в Израиле, я так слышу по акценту? — Есть такое, — Ира рассмеялась. — Я успела и отслужить, и поучиться в универе, и чайную свою открыть, и выйти замуж, и развестись. — Отслужить? Вы служили? В армии? — удивлённо выдохнула Алиса. — Да, в Израиле служат и мужчины, и женщины. Мне дали год адаптироваться и в девяносто третьем призвали. Репатрианток в целом в боевые подразделения обычно не берут, поэтому меня отправили в администрацию переводить и ещё я часто ездила в специальный учебный центр помогать другим репатриантам, поскольку благодаря курсам здесь и там у меня уже был очень хороший для эмигранта иврит. — Ты учила иврит в Союзе? Когда успела? — ахнул Антон. Ира хихикнула. — В девяностом открыли первые легальные курсы, и я пошла. Мама до этого ещё ходила на подпольные, меня потихоньку дома учила. Они с папой, оказывается, давно репатриироваться собирались. — Кстати, как отец? — спросил Лёша, на пару секунд оторвавшись от перемешивания салата в миске. Ира улыбнулась. — Всё хорошо. Пошёл работать в русскоязычный театр, так заработался, что недавно худруком стал. Они с мамой сильно сблизились после репатриации. — Они же развелись лет двадцать назад? — уточнил Антон, на пару с Алисой доедая овощи, не вошедшие в салат. Ира кивнула. Лёша заглянул в духовку проверить состояние курицы. — Да, решили тогда, что чувства угасли. Папа даже успел роман завести с одним мужчиной, соседи донесли, их посадили, вы эту историю знаете. А теперь что? — Ира на этом моменте сделала очень забавное выражение лица, с которым все обычно делали драматическую паузу перед основной шуткой во время рассказывания анекдотов. — А теперь на новость о том, что мы с моим уже бывшим мужем собираемся разводиться, родители мои объявляют о том, что они снова сошлись! Реально! Чувства вновь вспыхнули, получается! Антон аж рот открыл от удивления. Арсений, еле сдерживая смех, подошёл к нему и одним движением руки закрыл обратно, а то содержимое могло случайно выпасть наружу. Тот аж встрепенулся, краснея, видимо, от смущения. Ему тридцать с лишним, а реагировал иногда как восемнадцатилетний. И, что самое интересное, в восемнадцать он подобное скрывал, пытался выглядеть совсем взрослым на фоне своего парня, а в тридцать отпустил себя и решил быть абсолютно естественным со всеми своими забавным реакциями. Это не давало и шанса остаться равнодушным. — Нихрена себе, — прошептала Алиса. Лёша покачал головой, одним взглядом напоминая, что так выражаться при взрослых не стоит, и ему тут же ответили закатыванием глаз. Жизнь, пожалуй, была слишком удивительной и непредсказуемой. Но одно оставалось неизменным. Любовь способна пережить всё. *** — А вы в Америке как поживаете? — спросил Лёша, как только они все вместе сели за стол, чтобы наконец-то полноценно поесть. Антон с Арсением почти одновременно показали большой палец. Они настолько слились друг с другом за годы отношений, что получили от окружения прозвище "синхронисты". Это казалось достаточно забавным, поэтому они не мешали процессу превращения двух разных людей в единое целое развиваться. Тем более, в русском языке даже поговорка такая всегда была: "Муж и жена — одна сатана". Правда, она про разнополые пары, но суть та же. — Нормально. Я недавно уволился из прошлой конторы, потому что с начальником много ругался, пока на кафедре нашей сижу, перевожу всякие штуки с русского на английский, — ответил Антон. Так же, как сейчас он волновался насчёт своего русского, тогда волновался насчёт английского, поступая в университет на кафедру славянских языков. Но даже там он смог стать одним из самых старательных и, соответственно, успешных студентов. — Его все наши слависты уговаривают остаться полноценно, а не просто помогать, но он пока ни в какую! — дополнил Арсений и взмахнул рукой как будто немного недовольно. На деле же он всегда был готов поддержать Антона во всех начинаниях. Даже если для этого придётся регулярно выслушивать жалобы коллег на своего вечно ломающегося парня. Хотя парень просто просчитывал все риски и перспективы, пока имел возможность подумать. — Я хочу найти что-то ещё. На кафедру всегда успею вернуться, — он пожал плечами и тут же, вспомнив, видимо, что лучшая защита — это нападение, резко перевёл тему. — Тем более, там уже есть своя звезда. Местный драма-кружок, театральный, короче, ставил мюзикл "Кошки" и позвал Арсения сыграть одну из ролей. Просто потому что он красивый, харизматичный и достаточно взрослый. И знаете, какой алмаз они откопали, оказывается? Этот театральный гений так двигался, так пел, так играл, что на следующий же день попал на первые полосы студенческой газеты! Арсений вздохнул, наверное, слишком обречённо. Дома этот товарищ с фанатичным блеском в глазах поведал о его достижениях всем, кто успел попасться на глаза и уши, а родителям даже показал кусочек, записанный на камеру старенького фотоаппарата, полученного в качестве подарка на годовщину. Звук как из трубы, изображение как по ту сторону заляпанного стекла, но это совершенно не мешало восторженному зрителю безошибочно находить нужного актёра. — Кошки? Звучит интересно, — протянула явно впечатлённая Оксана и, поймав взгляд Арсения, уважительно кивнула. Смущение приняло новый оборот. — Кажется, они и у нас были пару лет назад, не знаю, но где-то я это название точно слышала. Он... про кошек? — Да, про кошек и котов. Вообще, он бы вам видео показал, но у нас фотик сломался буквально неделю назад, так что не судьба, — Арсений улыбнулся, мысленно добавляя "и слава богу". Сам он своё выступление считал неплохим, но точно не таким, чтобы устраивать групповой показ. — Слушайте, а давайте сейчас подарки подарим, просто мой как раз в тему получился, — оживилась Ира, едва на подпрыгивая на стуле. Получив одобрительный кивок Лёши, она вскочила и побежала в коридор к той самой сумке. Антон кивнул своим мыслям и тоже пошёл за рюкзаком. Оксана последовала за ними, но вскоре юркнула в совсем другую сторону. — То есть никто не решился сказать, что подарки дарят обычно после курантов для сохранения новогоднего чуда, — хихикнула с долей иронии Алиса и кинула в рот дольку мандарина. — То, что мы здесь вместе собрались, уже новогоднее чудо, — рассмеялся Арсений и встал, повинуясь соответствующему жесту прибывшей Иры. Им с Антоном она подарила... фотоаппарат. Не слишком громоздкий, но очень навороченный. Арсений сделал пару снимков и чуть не выпал от качества — оно оказалось в разы лучше, чем у старого. Оксана и Лёша получили набор потрясающе красивого постельного белья, а Алиса — MP3-плеер, чтобы и на день рождения заодно. Кто-то другой наверняка бы расстроился из-за того, что его подарок не такой дорогой и классный, но Антон с Арсением спокойно давали Ире поймать свой звёздный миг богатой гостьи, приезжающей редко и осыпающей презентами очень метко. Потом пришёл их черёд. Лёшу как коллекционера алкоголя очень впечатлила бутылка американского виски, он ещё несколько минут увлечённо рассматривал этикетку и просил Алису, учившую английский в школе на пятёрки, перевести некоторые куски текста на них. Она, видевшая отчима таким радостным, скорее всего, впервые за всю сознательную жизнь, терпеливо отвечала на каждый запрос. А потом, почти как оплату, получила из рук Антона и свой подарок. — Охренеть... Как?.. — только и смогла прошептать она, прикрыв рот ладонью, а дрожащими пальцами другой сжимая диск "200 km/h in the Wrong Lane". Подписанный. Антон загадочно пожал плечами. Появление музыкального дуэта школьниц, любящих друг друга, они оба встретили со смешанными чувствами. С одной стороны, лаконичный и совсем не пошлый клип с целующими девочками выглядел как шанс для однополых пар на более спокойную жизнь в обществе, которое рано или поздно, привыкнув, наконец-то перестанет их шпынять. С другой стороны, это были совсем крохотные девочки, которым бы петь про школу и дружбу, а их в итоге втянули в подобного рода проект. Странновато это всё выглядело. Да и слишком уж смело для страны, переставшей сажать в тюрьму за секс двух мужчин всего семь лет назад. Так и забыли они, увидев однажды случайно на MTV Russia, на некоторое время. Пока не вышел альбом и друзья-эмигранты неведомым образом не получили его в руки, чтобы послушать и ознакомиться с новым феноменом, активно развивающимся на Родине и даже за её пределами. Впечатления, в целом, были уже более однозначно положительными, некоторые песни зацепили настолько, что ещё долго вертелись в голове и на языке. А вот как относиться к композиции "Мальчик-гей", особенно после строчки про твёрдые предметы, они не смогли определиться даже шесть лет спустя. Когда вышел англоязычный альбом, к музыке группы удалось привыкнуть окончательно, Антон с Арсением даже съездили в Лос-Анджелес на концерт и подписали тот самый диск, подаренный друзьями, которым песни вообще не понравились. Девочки были очень милыми, хоть и дико уставшими, а Лена даже написала пару приятных слов на русском, узнав, что к ней подошли земляки. На долгие годы этот момент стал самым тёплым в "американской" главе жизни, несмотря на то, что выступления казались чересчур провокационными, особенно если помнить о возрасте участниц. И Арсений, честно, не понимал, как так получилось, что феномен Тату его в какой-то момент настолько захватил. Но он был рад этому и даже немного жалел, что девочки не появились ещё раньше. Возможно, они бы тогда помогли быстрее избавиться от страхов и сомнений. Жалеть Арсений перестал совсем скоро, когда Юля забеременела. Отнёсся он к этой новости максимально спокойно — подобное было ожидаемо, поскольку держать долго такой образ, будучи девочкой-подростком, просто невозможно. А вот кто-то разочаровывался в любимой группе, узнав о том, что её участницы никогда не были лесбиянками. По этой причине знакомая Антона однажды отдала ему подписанный англоязычный альбом. Диск долго пылился на полке, пока они с Оксаной не начали планировать совместное празднование нового года. Тогда в голову и пришла идея спросить, что слушает Алиса. А вдруг этот популярный дуэт и её не обошёл стороной? Не зря спросили, как оказалось. Приняв все благодарности счастливого подростка, они решили перейти к матери, чей подарок готовили очень долго. Настолько долго, что в какой-то момент была даже вероятность не успеть. Но, слава богу, всё получилось вовремя. — Так, теперь Оксана.., — протянул Арсений, копаясь в рюкзаке, как Дед Мороз — в мешке с подарками. — Подойди ко мне, закрой глаза и протяни руки вперёд, — проследив выполнение всех указаний, он покачал головой. Сюрприз должен оставаться им без единой возможности провала. — Алис, закрой маме глаза, чтобы она случайно не подглядела. — Да что у вас там такое? — растерянно воскликнула Оксана, когда на её лице оказались руки дочери. Арсений приколол значок на праздничное платье со стороны сердца, затем Антон протянул маленькую книжку. Алиса непонимающе прищурилась. Видимо, ей не рассказывали о том, кто её отец и как конкретно он повлиял на жизнь её матери. А вот Лёша, очевидно, знал и поэтому беззвучно ахнул, не скрывая широкую улыбку. — Сейчас будет взрыв, — совсем тихо хихикнул Антон на ухо и громко рассмеялся, когда от него отмахнулись со смущённым "отстань". Да, реализация была почти полностью на нём, но за идею отвечал Арсений. Вдох и выдох. Делать такой подарок — большой риск, ведь непонятно, принесёт он радость или боль. Затянет старые раны или только сильнее разворошит их. Нужен ли или уже давно нет. Но Арсений решил рискнуть. Рискнуть и исполнить самую большую мечту пятнадцатилетней девочки, когда-то решившей поделиться переживаниями. — Открывай, — произнёс он и замер, чтобы не спугнуть искреннюю реакцию. — Сначала в билет посмотри, а потом — на грудь. На том самом концерте в Лос-Анджелесе они познакомились с юной студенткой-реставратором, увлекавшейся историей СССР. Её восхищение этим государством, конечно, больше подходило на мечты об утопии, чем на исследовательский интерес, но это совершенно не помешало им продолжить общение, особенно Антону, потому что девушка оказалась очень умной и доброй. Когда они предложили ей сделать полную копию его комсомольского билета с некоторыми изменениями в деталях, она так вдохновилась, что согласилась моментально и без какой-либо оплаты за работу. Самым сложным было добыть фотографию Оксаны тех лет, но тут помогла Ира, которая связалась с её бывшей одноклассницей, которая, как оказалось, проводила с ней что-то по типу подготовки к комсомолу, включая небольшую домашнюю съёмку "на билет" прямо перед тем самым роковым первым собеседованием. Искусственный документ в итоге получился как настоящий. А на груди — значок. Арсений отдал свой. — Я... Блин, что это, откуда... Почему.., — Оксана была на грани плача, и пока не было понятно, какие эмоции её переполняли. — Обстоятельства не дали тебе получить то, что ты заслуживала. Я подумал, что, даже несмотря на то, что комсомола больше нет, ты должна стать его членом. Хотя бы так. Он больше не имеет над тобой власти. — А... Я... Пипец, я сейчас умру, — выдохнула она и тут же прижалась к Арсению в крепких объятиях. Он больше не сомневался в её эмоциях, он их чувствовал на каком-то нереальном, космическом уровне. И вот ему больше не сорок три, ему двадцать семь. И вот ей больше не тридцать один, ей пятнадцать. И вот всё случилось так, как надо. В нужное время с нужными людьми. Без судов, страха и унижений. Без боли. *** Звонок будильника, который забыли отключить заранее. Обычно он напоминал о традиционной утренней пробежке или зарядке, но в честь праздника она была отменена. Он посмотрел на тёмную макушку, начавшую немного кудрявиться и седеть, и невольно улыбнулся. Когда-то на совместное светлое будущее оставалось только надеяться, сейчас он в нём был совершенно уверен. Тёплый плед на плечах, маленький застеклённый балкон, сигарета в руках. Иногда казалось, что отказаться от курения так же невозможно, как и от любви. Только одно отличие: от любви отказываться и не хотелось. Первоянварьский утренний мороз кусал за ноги и уши и проникал сквозь несколько слоёв ткани. Пар изо рта смешивался с сигаретным дымом, но на душе, вопреки погоде, было невероятно тепло. Для Антона начинался очередной счастливый год.