Обыкновенная история

«Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами — всякая другая забота с моей стороны — заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться…»

Александр Пушкин

Здание усадьбы тихо затрещало от растапливаемых на первом этаже печей. Утро медленно выглядывало из-за заснеженного горизонта, прогоняя эту липкую зимнюю темень, что разливалась по дорогам, домам и раскидистому саду, словно горючая смола. Он почти не сомкнул глаз, всю ночь бездельно валяясь в постели, вдыхая её свежий, почти позабытый аромат, следя за тем, как рыжие огонёчки керосиновых ламп за окном бегали по резному орнаменту потолка — занятие это едва ли можно было назвать увлекательным, но что-то внутри не давало телу расслабиться и провалиться в желанный сон. Если быть точным, не что-то, а кто-то — товарищ, с которым они вместе разделили упавшие на плечи невзгоды учения в Пажеском корпусе, куда их обоих сослали по рекомендации от родителей. Одно его имя от чего-то заставляло сердце заходиться волнением, и совсем не таким, как волнуются маменьки за сыновей, когда те покидают отчий дом — это было чувство совсем иное, присущее лишь им — юношам. Акума вздохнул, окончательно сгоняя так и не пришедший сон. За ночь тонкие стёкла сковало морозом — узоры, напоминающие перья птиц или вышивку, которой так любила заниматься матушка: серебряные ниточки тянулись от одного края рамы до другого, а свет уже вставшего зимнего солнца зажигал в этой паутинке мелкие звёздочки, что блестели не хуже любых драгоценностей. От такой природной занавеси комната окропилась рыже-белым светом, скользящим по мятой остывающей постели и блестящим натёртым полам. Акума сел на край кровати, свесив ноги — холод слегка лизнул голые щиколотки, заставляя вздрогнуть. Рукава ночной сорочки сползли вниз, открывая бледные острые плечи, закрывая при этом поджатые пальцы рук — тонкие верёвочки, служившие завязками у шеи, небрежно болтались, выскользнув из хрупкого узла. Волосы оставляли смоляные подтёки на всём этом белом холсте, слегка подбитые к верху продолжительной ночью — улыбка посетила сухие губы с трещинкой в углу — Ему бы это точно понравилось. Не было ничего, что касалось Акумы, что бы Ему не нравилось. В доме было тихо, никто, должно быть, ещё не встал — маменька опять засиделась за вышивкой или долгими разговорами со своей камеристкой, а отец так и не вернулся со службы — и, сказать по правде, с каждым днём Акума всё больше сомневался, что тот успеет к началу праздников. Пока парень собирал рассыпавшиеся в момент мысли, за дверью тихо, но протяжно, скрипнула половица, заставив «очнуться» от бодрствующего сна — Акума поджал губы, слезая с кровати, быстро ступая босыми ступнями на прохладный пол — если отец всё же не успеет, не должны ли они будут остаться в родительском имении ещё на немного? Стоит ли отпустить товарища к себе или следовать намеченному ранее плану до конца? Подобные вопросы были слишком сложны для раннего утра, поэтому, смахнув их с плеча, словно надоедливую соринку, Акума поправил вышитый кружевом воротник спальной сорочки и медленно, на цыпочках, прошёлся по бликующим доскам пола до самой двери. Нажимая на ручку, парень ожидал увидеть там своего камердинера с костюмом в руке, или вечно спешащую экономку с огромной связкой ключей в кармане, но коридор был по-утреннему пуст, а от круговой лестницы, ведущей вниз, веяло прохладой. — Ты так всю жизнь проспишь, — знакомый голос сотряс тишину, в тот момент, когда Акума только привык к её ленивому течению. Он дёрнулся — скорее от неожиданности, нежели от страха, делая несколько шагов назад. Его глаза округлились, а сердце на секунду сжалось до размера игольного ушка — а потом застучало сильнее конных копыт на мощёной мостовой. — К твоему сведению, сегодня ночью я вообще не смыкал глаз, — сказал он, мысленно добавляя «из-за тебя», специально разбавляя лицо напыщенной раздражительностью, чтобы гость, уже по-хозяйски зашедший внутрь спальни, почувствовал этот укор. Но тому было всё равно — он остановился у замёрзшего окна, протирая его рукавом своей крахмальной рубашки, делая узоры более прозрачными. — Оно и видно, — парень пропустил смешок, оглядывая хозяина спальни из-за плеча, медленно поднимаясь глазами от тонких ног до россыпи чёрных волос на растрёпанной макушке. Проводя взглядом по открытым ключицам и плечам, он невольно громко втянул в себя воздух, но этот жест остался незамеченным. — Выглядишь как приведение. Акума цокнул, закатывая глаза, слегка мотая головой. Раннее морозное утро в канун Рождества. Загородное поместье семьи В. потихоньку оживало после продолжительной ночной спячки: затрещали стены от разогреваемого печами воздуха, с первого этажа доносился запах еды — сладкая выпечка обволакивала куски мяса, что томились в глиняных горшках, звонко стучал сервис, пыхтел пузатый самовар. Снаружи, за окнами, покрытый снегом двор сверкал под лучами восходящего солнца. Плечистые мужики, укутанные в зипуны, расчищали барские дорожки, создавая по бокам огромные стены из еще рыхлого снега. За ночь его выпало немало, но со дня на день ждали к празднику гостей, сани которых без труда должны въехать во двор. В просторной столовой поместья, за большим столом, покрытым бледной скатертью, щедро уставленным всякими яствами, сидела женщина в тёплом платье, аккуратно отпивая горячего чая из маленькой кружки. Сквозь окна с тяжелыми бархатными портьерами в комнату проникали золотистые солнечные лучи, отражающиеся в начищенном до блеска серебре и фарфоре на столе. Массивный резной буфет у стены хранил в себе бесценные семейные реликвии и посуду, привезенную из мест иностранных. От самовара шёл пар, густо поднимаясь к потолку белыми струйками, он пыхтел, а с носика то и дело срывались одинокие капли, падая прямо на подставленное блюдце. Женщина подняла свой взгляд на юношей, до этого шумно спускавшихся вниз, остановившихся в проходе, и плавным жестом руки пригласила их войти. Она с нетерпением ожидала прихода своего сына и его друга, с которым они приехали с учебного заведения накануне, чтобы насладиться их обществом и узнать последние новости из столицы. Графиня В. была изящной, невероятно утончённой барышней, которая, не смотря на свой возраст и двоих детей, выглядела всё так же молодо и свежо, пользовалась успехом на балах и была частой гостьей в имениях по соседству. В отличие от отца, коего Акума побаивался, женщина обладала мягким характером, доброжелательностью и открытым сердцем, но, тем не менее, не лишённая строгости, она без труда управлялась с поместьем, пока муж был на службе при дворе. — Проходите, не стойте в дверях, — сказала она, оставляя кружку на столе, поправляя сползающую с плеч пуховую шаль. — Подайте, наконец, завтрак. Наш дорогой гость, вероятно, устал после продолжительного сна. После её слов столовая оживилась, словно тоже проснулась от долгого сна: заскрипели половицы, зашипел раскрасневшийся щекастый самовар, тонкие фарфоровые чашки заблестели в солнечном свете. Акума учтиво поклонился матери, искоса бросая взгляд на друга, заставляя его сделать то же самое — парень, до этого витавший где-то в облаках, слегка дёрнулся, клоня корпус вперёд, заводя одну руку за спину. — Рад видеть Вас, chère maman, — произнес Акума, подходя ближе и осторожно целуя женскую руку. — Прошу прощения, что мы немного задержались. Надеюсь, Вы не слишком волновались. Госпожа В. тепло улыбнулась сыну. — Что вы, я знаю, что вы оба устали после долгой дороги. Главное, что вы здесь, в этот чудесный предрождественский день, — она слегка кивнула на накрытый стол, полный ароматных угощений. Слуги быстро разливали горячий чай по фарфоровым чашкам, расставляли блюда с румяными булочками, маслом, вареньем, стараясь заполнить пространство огромными тарелками, пребывающими с кухни. — Присаживайтесь, давайте насладимся вкусным завтраком вместе. Оба юноши заняли свои места за столом, чувствуя, как тепло разогретой столовой окутывает их. Предвкушение грядущего праздника витало в воздухе крупными хлопьями, наполняя сердца неким радостным предвкушением, что теплилось внутри, как огонек прикроватной свечки. Акума принял чашку, которую ему подала девушка в белом фартуке, и сделал глоток, что тут же обжигающе побежал вниз по горлу. Его товарищ, сидевший рядом, последовал его примеру, слегка кивнув в знак благодарности. — Сегодня ночью была страшная метель, все дороги занесло снегом, — сказала женщина, на что Акума нахмурился — за ночь он так и не сомкнул век, однако сильного ветра совсем не помнил. — Как прошла ночь? — Дома всегда лучше, чем в корпусе, — Акума соврал, не спуская улыбки с лица. Этому его научил его друг — говорить не совсем правду, при этом выглядеть так, словно искренне в это веришь. Всё это было лишено благородства и явно нарушало несколько заповедей, но пригождалось каждый раз, когда кто-то из учителей находил их двоих в закутках здания после отбоя. — Рада это слышать, — ответила женщина с теплой улыбкой, добавляя предостерегающе. — Но не говори об этом отцу, он будет не в восторге, — она вопросительно взглянула на друга своего сына. — А Вы как спали, дорогой наш гость? — Спал вполне сносно, madame, — произнес он, отставляя в сторону чашку с английским чаем. — Хотя ваш дом, безусловно, превосходит казармы корпуса. Утренним гостем, что приехал вместе с юным барином, был юноша по имени Курсед, учившийся в Пажеском Его Императорского Величества корпусе. Несмотря на свое благородное происхождение, он отличался довольно резким, неуступчивым характером и в отличие от своего друга Акумы, не стремился угождать окружающим, открыто выражал свое недовольство, даже если оно шло вразрез с общепринятыми нормами этикета. В стенах корпуса Курсед держался обособленно, предпочитая уединение шумным развлечениям, которые он считал глупыми занятиями не менее умных участников. Даже сейчас, оказавшись в роскошном поместье семьи В., юноша не спешил поддаваться очарованию домашнего уюта — его пронизывающий прищур внимательно изучал каждую деталь столовой, будто ища изъяны в этом идиллическом семейном гнезде. — В доме такой хозяйки, плохо спать — немыслимый грех, — продолжил Курсед, расплываясь в улыбке, слегка приклоняя голову перед женщиной, добавляя белые густые сливки себе в чай. Акума едва заметно закатил глаза под учтивый материнский смех — они что, кокетничают прямо за общим столом? — Я благодарен вам за гостеприимство, madame. Ваш дом согревает душу и наполняет сердце радостью. Госпожа В. тепло рассмеялась, довольная комплиментами своего гостя. Она чувствовала, что эти молодые люди принесут в их семью еще больше света и веселья в преддверии Рождества. За окнами столовой морозное утро переливалось хрустальной красотой. Солнечные лучи преломлялись в снежных сугробах, создавая сверкающее великолепие зимнего пейзажа. Тонкие ледяные узоры покрывали стекла, придавая им хрупкое, сказочное очарование. Внутри же царила уютная, домашняя атмосфера тихого размеренного утра, разбиваемая лишь постукиванием серебряных ложек и треском комнатного камина. За завтраком, женщина рассказала о том, что ночью ударил сильный мороз, такой, что вся вода в сенях покрылась льдом, а от ветра и снега дороги замело так, что ни одна тройка, и тем более экипаж, с самого утра не мог въехать к ним в губернию. Помимо причитаний о непогоде, графиня также обмолвилась, что небольшое озерцо, находившееся чуть ниже их имения, туда, ближе к полям, где совсем рядом начинались охотничье угодья генерал-губернатора Ш., наконец, застыло. Госпожа В. взглянула на Курседа и Акуму с улыбкой. Седые волосы женщины были аккуратно уложены в изящную прическу, подчеркивающую ее грациозность. Ее величественная осанка и благородные черты лица выдавали в ней истинную аристократку. Однако в ее ясных голубых глазах читалась мягкость и теплота, присущая заботливой матери. — Раз уж вы все равно заперты в имении из-за этой ужасной погоды, почему бы вам не сходить к Ефиму и не взять коньки? Озеро как раз замерзло, а значит, у вас есть прекрасная возможность насладиться катанием, пока не подадут обед. Курсед приподнял бровь, отрываясь от остатков еды на тарелке, слегка сомневаясь в такого рода развлечении. Но Акума неожиданно громко воскликнул, заставляя вздрогнуть всем телом: — Отличная идея, maman! Думаю, Курсед тоже не откажется составить мне компанию. Правда ведь, mon cher ami? — он бросил выжидающий взгляд на парня рядом, надеясь, что тот не станет возражать и Курсед, чуть помедлив, кивнул, понимая, что в этом доме его упрямство на голову уступает чужому. — Как пожелаете, — сухо произнес он, промачивая рот салфеткой. — Раз уж мы действительно заперты здесь из-за непогоды, то могу уделить время и этому занятию. Женщина довольно улыбнулась, радуясь, что ее предложение было принято — она знала, что свежий воздух и физическая активность пойдут на пользу этим молодым людям, отвлекая их от гнетущих мыслей и помогая отвлечься. Просторная гостиная, где совсем скоро соберётся вся семья, сейчас выглядела безмятежной и забытой. Огромный камин, облицованный искусно выложенными изразцами. Его теплое мерцание отражалось в начищенных до блеска медных подсвечниках, расставленных на резных консолях. В нем всё еще тлели угли, отбрасывал мягкий золотистый свет на резную мебель, антикварные вазы и картины в массивных рамах, украшавшие стены. О морозные стёкла то и дело билось солнце, выманивая на улицу. Слуги неслышно сновали вокруг, поддерживая идеальный порядок — если прислушаться, можно было различить их голоса, хлопочущие о том, как скоро привезут продукты для ужина, сколько наволочек еще надо накрахмалить и все ли готово к приезду главы поместья. Массивные дубовые панели на стенах, украшенные тонкой резьбой, были пропитаны этой благородной стариной, коей пропитаны почти все родовые имения. Над небольшим столиком висели семейные портреты, напоминая о самых дорогих сердцу людях — их строгие взоры как будто наблюдали за всем, что происходило в этой комнате. Весь дом дышал историей, традициями и любовью, которые бережно хранились в этих стенах из поколения в поколение. До праздника Рождества оставалось всего два дня, но уже ощущалось предвкушение чуда, которое вот-вот должно было наступить. — Ну что ж, раз уж Madame В. так настаивает, я, пожалуй, составлю тебе компанию на льду, — произнес Курсед, тихо постукивая пальцем об оконную раму. — Хотя не уверен, что мое присутствие добавит тебе веселья. Ты же знаешь, я не особый любитель подобных развлечений. Акума тут же отмахнулся от его слов, как от назойливой мухи, прекрасно понимая, что за этим скрывается. Этот парень как всегда пытается скрыть свою заинтересованность под личиной безразличия, делая вид, словно идет на уступки, хотя сам в душе желает прокатиться на коньках по ровному застывшему озеру не меньше. Акума с Курседом были неразлучны с самого начала обучения в Пажеском корпусе. Их свела нелепая случайность именуемая Судьбой, и она же открыла перед ними дверь в мир, скрытый от глаз общества приличного. Слухи о пажах могли быть только слухами, если бы не ночь, тишина общежития, холод каменных стен и гул в ушах, стоящий от бесперебойно бьющегося сердца — то ли от того, что чужие ладони оказываются слишком низко, то ли от поспешного теплого дыхания где-то в районе шеи, то ли от глухих шагов воспитателя, проверяющего безлюдный коридор с шипящим канделябром. Курсед, несмотря на свою отчужденную манеру поведения, почти сразу начал питать к Акуме самые теплые чувства. Он даже позволял себе порой сбрасывать маску холодного нигилиста, чтобы в спокойной обстановке учебного зала наслаждаться беззаботным времяпрепровождением с другом. Акума, в свою очередь, умел растопить лед в сердце Курседа своей искренней привязанностью и задорным нравом. Они подшучивали над другом, вызывая на дружеские перепалки, но за этим всегда и в каждом случае стояла глубокая юношеская любовь. — Помнишь, как мы спрятались под столом в столовой корпуса, когда нянька застала нас после отбоя? — с легкой улыбкой произнес Акума, его глаза лучились теплом. — Тогда я думал, что моё сердце выскочит из груди от страха. Курсед кивнул, уголок его губ дернулся в едва заметной усмешке. — Да, тот случай был поистине comique. Ты так нервничал, что чуть не выдал нас своим громким дыханием. Акума тихо рассмеялся. Украдкой бросая на друга короткие взгляды, полные чего-то, граничащего с интересом и нежностью, они робко придвигались все ближе и ближе, пытаясь незаметно коснуться открытых кистей рук. Каждое такое прикосновение посылало по их телам волнующие мурашки, заставляя сердца биться чаще. Они оба были дворянами с прекрасными манерами и несколькими классами этикетного образования, но они все еще были пылкими юношами, влюбленными друг в друга. — Ну, зато потом мы от души посмеялись над этим. Разве наши проделки не всегда заканчивались благополучно? — И что же ты задумал на этот раз, mon âme? — Курсед бросил на него задумчивый взгляд, его пальцы коснулись чужой ладони в ответ, вызывая легкую дрожь, что табуном пронеслась по обоим телам. Акума украдкой посмотрел на Курседа, замечая, как свет от окна плавно изгибается на бледной коже. Его темные глаза сияли и поблескивали от нежности и томления, разлитого внутри радужек. — Курсед... mon âme, — тихо произнес он одними губами, кладя свою ладонь поверх ладони друга. — Мы... нам следует быть осторожнее, — прошептал Курсед, аккуратно отстраняясь от Акумы, поправляя пышный воротник своей рубашки. — Не хотелось бы, чтобы нас застали в... таком непристойном виде. Акума кивнул — он как никто другой понимал всю серьезность ситуации. Но искоркам в глазах угаснуть было не так уж и просто, там, на дне бурлящего болота все еще плескалась тихая мольба. — Я знаю, — произнес он тихо, приводя в порядок ломаное дыхание, пытаясь ладонями стереть проступившие румяные пятна с щек. — Все я знаю. Курсед грустно вздохнул, сжимая чужую руку на мгновение. — Я знаю, mon amour, — парень подхватил темный кончик выбившейся пряди, заправляя ее за покрасневшее ухо. — Но я обещаю, что мы найдем способ. Когда-нибудь... Они неловко переглянулись, замечая в глазах напротив такую одинаковую тревогу, медленно перетекающую в надежду — им предстояло вернуться к своим ролям сдержанности и дружбы, скрывая бушующие в их душах чувства. Но они знали, что впереди будет еще немало возможностей украдкой насладиться этими волнующими мгновениями близости. Заскрипели половицы на первом этаже, заставляя их отскочить друг от друга, как от разгорячённой печки — снизу послышались голоса: грубые, как неотёсанные брёвна, пахнущие морозом и мочёной древесиной, и лёгкий, воздушный, словно гусиные перья голос матери, встречающей гостей. — Наверно, почта, — сказал Акума, прикладывая руку к груди. Там неспокойно клокотала сердце, выстукивая шесть букв по одной: К-У-Р-С-Е-Д. Выстукивало так громко, что затмевало все сторонние звуки рядом. Акума упал в кресло, протяжно выдыхая — пронесло, снова пронесло. В этот момент в гостиную быстрыми шагами вошла госпожа В. с большим распечатанным наспех помятым конвертом в руке, — Почта? — небрежно спросил Акума, пытаясь скрыть недавнее происшествие, замечая большие листы в руках матери. Та хаотично бегала по ним глазами, сжимая тонкую бумагу пальцами, так, что на той появлялись вмятины и складки. На её лице блеснула тень разочарования и печали, но эмоции быстро рассеялись, позволяя спокойной улыбке осесть на губах. Курсед, до этого молча стоявший у окна, украдкой наблюдал за происходящим. Он заметил, как напряглись плечи хозяйки дома, и понял, что что-то не так. — Да, это, — женщина сделала паузу, не решаясь оторвать от себя листы, почти прижимая их к груди, покрытой шалью. — Это от твоего отца, — она сделала несколько быстрых шагов, стуча каблучками домашних туфель, передавая письмо сыну. — Он пишет, что задержится в столице, столько снега — ах, этот дурацкий снег! — столько снега выпало за ночь, что он вряд ли сможет приехать, не раньше, чем к послезавтрашнему утру. Акума встал с кресла и подошел к окну, ловя белые лучи зимнего света. Он пробежал глазами по строкам, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. В письме отец говорил, что уже выехал к дому, но на пути их застал буран, заставив остановиться в дорожке станционного смотрителя, и как только снег поутихнет, погода наладится, он тут же седлает коня, спеша к празднику. К слову о праздниках, — писал он строгим отточенным подчерком — в подарок каждому члену семьи были куплены сувениры с царского базара, а так же множество сладостей для рождественской ёлки. Акума внимательно вчитывался в строки, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Он понимал, что отец задерживается, и это явно расстраивает его мать. Курсед, стоявший все это время у окна, бросил последний взгляд на своего друга, давая понять, что понимает необходимость оставить их наедине. Он откланялся и тихо направился к выходу, стараясь не привлекать лишнего внимания. Госпожа В., протяжно вздохнув, отложила конверт в сторону и опустилась в мягкое кресло, закутываясь в теплую шаль. Акума ощущал смешанные чувства. С одной стороны, он был рад, что отец не вернется так скоро, ведь это означало, что он сможет провести больше времени наедине с Курседом. Но в то же время, юноша понимал, что такие их тайные встречи теперь будут окутаны еще большим напряжением, ведь риск быть пойманными значительно возрос. — Не волнуйтесь, мама. Отец обязательно вернется как можно скорее, — Акума накрыл ее ладонь своей, пытаясь хоть немного утешить. Женщина слабо улыбнулась, благодарно сжав его руку в ответ. — Я знаю, мой дорогой. Просто... Мне так не хватает его рядом, особенно в это время года. Акума кивнул, понимая, что мать нуждается в поддержке. Он решительно сжал ее ладонь, давая понять, что всегда будет рядом. Его сердце неприятно сжалось, по нему словно пробежала трещинка, маленькая, но ощутимая — они с Курседом обещали друг другу провести Рождество вдвоем, наедине, но теперь, смотря на свою мать, что изо всех сил старалась сохранить лицо перед случившимся, что-то горькое коснулось языка, покрывая его мелкими язвочками. Он не мог оставить ее одну, тем более в такой день. Украдкой взглянув на мать, что завела разговор о случившемся с вечно следующей за ней по пятам немкой, парень незаметно выскользнул из гостиной, направляясь в сторону библиотеки. Он почему-то знал, что из всего разнообразия комнат Курсед, скорее всего, будет ждать его там, листая том Карамзина, переводы Байрона или Канта. Толкнув массивные двери, Акума оказался в знакомом уютном пространстве, наполненном запахом книг и размеренным боем часов. Его взгляд сразу же выхватил знакомую фигуру, устроившуюся в одном из стульев за скругленным столом. Зажжённая свеча испускала струи горячего воздуха, пока пламя робко трепетало, окутывая сгорбленный фитиль. Курсед откинулся на спинку, оббитую мягкой тканью, заложив одну ногу на другую — в руках он держал слегка потрепанный томик Гейне, не спеша переворачивая тонкие страницы. — Твой отец задерживается? — спросил он, не отрываясь от чтения и не поднимая головы. Он уже знал ответ. — Маман расстроена, — Акума кивнул, подходя ближе, минуя забитые книгами ряды длинных полок. Стук его домашних башмаков эхом отразился от стен, перебивая рокот напольных часов в углу. Те еще не пробили и одиннадцати, мерно покачивая маятником то влево, то вправо. — Пусть она никогда не признает этого вслух, но это письмо явно подорвало ее дух. Курсед понимающе качнул головой, наконец отрывая взгляд от страниц. Он протянул руку, сжимая чужую ладонь, аккуратно проводя по ней пальцами. — Ей должно быть нелегко сейчас, — темные глаза приковали к себе не менее светлые, заставляя внутри что-то плавиться и шипеть, точно так же, как эта несчастная свечка, обливающаяся собственными крупными слезами белого воска. — Но ты рядом, и это самое главное. За окном кружились в хаотичном танце пушистые снежинки. Как плохие танцоры они сталкивались друг с другом, цеплялись за хрупкие телеса своими игольчатыми руками, ломались и в конечном итоге грузными хлопьями летели вниз. Там, внизу, они сливались с такими же снежинками, навсегда теряя свои узорчатые лица, утопая в беспросветной массе сугроба. Вьюга осталась где-то там, на выезде из столицы, а здесь было всего-лишь светлое морозное утро, наполненное запахом холода, свежести и дыма, что исходил из окрестных труб. Внутри дома трещали дрова в каминах, все еще пахло съеденным завтраком, свежими елями, что стояли почти в каждой комнате. Тишина библиотеки прерывалась лишь бесконечным бормотанием часовых стрелок и дыханием, что с каждой пробитой секундой теряло ритм. Курсед отложил книгу, небрежно повернув ее страницами к столу. Он приподнялся со стула, провел пальцами по щеке Акумы, чувствуя, как тот подается навстречу его прикосновению. Неровная кожа быстро вспыхнула, разгорелась, как августовский закат, окрашивая вечно бледное лицо пунцовыми пятнами. Это было хрупкое, такое же, как лепестки-снежинки, мгновение счастья, которое они нагло выхватили из рук у судьбы — они оба это прекрасно понимали, и потому спешили насладиться им сполна, пока не грянула неизбежная вьюга, что закружит, сметет, уничтожит. Акума накрыл ладонь Курседа своей, слегка сжимая ее, неосторожно оставляя две белёсые полосы от ногтей. Он прикрыл глаза, стараясь не дышать лишний раз, хотя хотелось, очень — хотелось вдохнуть, да так, чтоб без остатка, чтобы человек напротив рассыпался, истерся в порошок, поцарапал слизистую носа и вызвал несварение, но оказался внутри — навсегда, как живое естество, как часть большого целого. Как цельная часть двух половин. Навеки и навсегда. Под стук часов их губы внезапно встретились в совсем легком, невесомом, исполненном трепета поцелуе. Акума обвил руками шею Курседа, притягивая его ближе. В этот момент он забыл обо всем на свете, растворяясь в этом пьяняще сладостном ощущении близости. Курсед ответил ему тем же — его руки обвили чужую талию, прикрытую плотной тканью жилета, желая слиться в это единое целое. Время словно замерло, оставляя их наедине в этом уютном уголке библиотеки. Мир за пределами этой комнаты больше не имел значения — на всем свете существовали только они вдвоем. Акума прижался лбом ко лбу Курседа, его дыхание участилось. Он чувствовал, как сердце готово выпрыгнуть из груди от переполняющих его эмоций. — Je t'aime, — прошептал он, глядя в глаза Курседа. Тот улыбнулся, нежно проводя рукой по волосам Акумы. — Et je t'aime, — ответил он, вновь накрывая его губы своими. Внезапно дверь библиотеки со скрипом распахнулась. Акума почувствовал, как земля в мгновение ушла из-под ног. Он беспомощно взглянул на Курседа, в глазах которого отразился такой же ужас. Старый учитель — мистер Л. — некогда учивший Акуму и его сестру французскому языку, медленно вошел в комнату, укрытый в тёплый камзол. Он плавно двинулся вдоль стены, делая по памяти легкие старческие шаги, уткнувшись своим бледным лицом, с маленькими круглыми очками на кончике носа, прямо в книгу. Детей в доме больше не было — графиня вышла замуж за придворного камергера и уехала в столицу, став хозяйкой одного из дворцов близ центральной реки. А Акума вот уже третий год учился в Пажеском корпусе, обучаясь там военному делу, делам экономическим и политическим, латыни и греческим трактатам. Нужда в домашних учителях отпала, и все они отправились в другие имения по рекомендации их маменьки, но учитель французского, мистер Л, уж больно приглянулся графине, оставившей его подле себя для бесед долгими вечерами, пока муж отсутствует по долгу службы. Неторопливо ступая по мягкому ковру, господин Л. направился вглубь библиотеки. Его рука скользила по корешкам книг, казалось, он что-то искал. Пока глава семейства отсутствовал, именно старый учитель следил за внушительным архивом, приводя в порядок имеющееся и периодически выписывая что-то новое: учебные книги уже были ни к чему, однако хозяйка любила на досуге почитать сентиментальные романы, модный в столичных кругах журнал «Телеграф» и не чуралась Вальтера Скотта. Поэтому, книжный фонд пусть и медленно, но пополнялся хлопотами одного старого учителя. В библиотеке воцарилась напряженная тишина. Даже часы, казалось, перестали так громко отбивать минуты, что длились теперь дольше часов, дольше всей вечности, коей так любят клясться в любви. Сейчас эта вечность была для них мукой — юноши замерли за одним из высоких стеллажей, пытаясь слиться с окружившей их тенью. Их сердца бешено колотились, чудом не выдавая их присутствие. Акума сжал руку Курседа, пытаясь унять бившую его дрожь. Осторожно выглянув из-за стеллажа, стараясь не выдать своего присутствия, он заметил, что господин Л. остановился напротив одной из полок, скользнув по ней взглядом потускневших от старости глаз. Он лишь слегка провел пальцами по корешку, без труда опознавая нужную книгу — сборник рождественских романов Чарльза Диккенса, недавно появившегося в семейной коллекции. По всей видимости, госпожа В. попросила старого учителя прочесть ей что-нибудь для поднятия настроения — что-нибудь праздничное и обязательно чудное. Книга без труда выскользнула с полки, шаги тяжелым эхом отдавались в тишине библиотеки, пока, наконец, дверь не закрылась, вновь оставляя юношей наедине. Акума облегченно выдохнул, чувствуя, как напряжение тут же куда-то испарилось. Он повернулся к Курседу и, заметив, как его осанка расслабляется, не смог сдержать тихого смешка. Плечом к плечу они вышли из библиотеки, не сдерживая улыбки, что ломала слегка покрасневшие губы — это будет еще один их маленький секрет, еще одна мелкая щепка в огромном бушующем костре юношеской страсти. Они направились в сени, где, по словам графини, хранились коньки. Покинув отапливаемые помещения, холод ощутимо лизнул их за открытые участки кожи — в продолговатом коридоре пахло свежим сеном, морозом, и чуть заметно ощущался аромат еловой хвои. На протертых досках пола остались следы принесенного рабочими снега — крупные и маленькие комья, словно камушки, были разбросаны около дверей, сверкая зимним жемчугом в полумраке пристройки. Подойдя к знакомому месту, их встретил встревоженный слуга. — Господа, я боюсь, что вам придется немного подождать, — обратился он к юношам, снимая с головы приплюснутую шапку. — Ваши коньки совсем уж затупились, их необходимо наточить. Это займет какое-то время. — Неужели нет запасных? — спросил Акума, неловко переступив с ноги на ногу, пытаясь сбросить с себя проникающий снаружи холод. — Нет, господин, — покачал головой мужик. — Только Ваши да вашего батюшки коньки и остались, да и те заточки просят. Просто так-то на лед и не выйти, небось упадете еще, заболеете. Графиня переживать будет. — Ничего страшного, — сказал Курсед. — Мы подождем. До обеда еще много времени. Слуга быстро откланялся, скрываясь за дверью коморки, оставляя двух баринов наедине. Они молча переглянулись, понимая, что зимние забавы им придется отложить. Заметив огорчение на лице Акумы, Курсед на мгновение сжал его замерзшую руку — в конце концов, разве не все равно, чем они будут заниматься, если они будут вместе? Чтобы не проводить остаток дня за слушанием рассказов господина Л., переодевшись в теплые шубы из соболиного меха и шапки, защищаясь от пронизывающего зимнего ветра, юноши решили отправиться на прогулку верхом по окрестностям деревни, принадлежащей родителям Акумы. На улице светило яркое зимнее солнце, почти севшее в свое обеденное гнездо. Снег хрустел и скрипел под ногами, продолжая медленно осыпаться вниз откуда-то с Неба — низкие бесконечные облака пеленали все пространство огромными простынями, убаюкивая землю в ее долгом декабрьском сне. Подходя к конюшням, Акума и Курсед невольно замедлили шаг. Перед ними высилось внушительное здание, сложенное из массивных бревен, увенчанное острой, украшенной белой патокой крышей. Резные наличники окон и ворот придавали ему почти сказочный вид, словно это был не просто хозяйственный объект, а часть большого поместья прямиком из сказки. Они подошли к широким дверям, и Акума громко окликнул старшего конюха, который, как всегда, занимался делами в этом царстве лошадей. — Добрый день, Павел! — поприветствовал он знакомого седовласого мужчину. — Не могли бы вы оседлать для нас двух лучших скакунов? Мы хотели бы отправиться на прогулку. Павел, услышав знакомый голос, тут же поспешил навстречу, вытирая руки о грубую холщовую тряпицу. — Молодой господин! — воскликнул он, приветливо улыбаясь. — Рад вас видеть. Конечно, сейчас же все подготовим. Он быстро скрылся в глубине конюшни, оставляя юношей одних, позволяя гостю внимательно разглядывать окружающее пространство. Стены были увешаны сбруей, уздечками и другим конным снаряжением. Высокие стойла, устланные свежим сеном, вмещали благородных скакунов, которые с любопытством выглядывали из своих укрытий, приветствуя гостей мягким ржанием и фырканьем. — Отец выписывает их из столицы, — сказал Акума, кивая головой на ряд лошадей. — Каких-то скакунов ему дарили друзья, тех, гнедых. Есть даже андалузцы и одна черноморская. Ее привезли офицеры с юга. — Они выглядят великолепно, — произнес Курсед, оглаживая морду одного очень любопытного коня, что фыркнул от прикосновения к подвижному носу. — Твой отец знает толк в лошадях. Он хотел сказать что-то еще, но вернувшийся Павел не дал ему это сделать — он вел под уздцы двух великолепных бурых коней. Их блестящие бока источали пар, а копыта нетерпеливо постукивали по утрамбованной земле. — Вот, молодые господа, — довольно произнес конюх, передавая Акуме поводья. — Самые резвые и выносливые в нашей конюшне. Надеюсь, вы получите истинное удовольствие от прогулки. — Спасибо, Павел, — сказал он, укладывая вторые поводья в ладонь Курседа. — Передайте маменьке, что мы обязательно вернемся до наступления темноты. Конюх улыбнулся, понимающе кивнув, и отступил, давая им дорогу, отворяя шире выездные ворота. Акума ловко вскочил в седло своего коня, похлопывая бока статного скакуна. Это было изящное, грациозное, с благородным и чутким нравом животное. Его блестящая шерсть отливала золотом в лучах зимнего солнца, а темные, умные глаза словно излучали внутренний свет. Акума провел ладонью по гладкой шее коня, чувствуя, как тот тянется к его прикосновению, фыркая и качая головой. Курсед, не смея медлить, тоже оказался в седле. Обменявшись полными предвкушения взглядами, Акума и Курсед пустили коней рысью за пределы двора, увлекая их в зимнюю сказку, где они могли забыть обо всем на свете и наслаждаться такими редкими моментами свободы. Вскоре они уже неслись по заснеженным дорогам вдоль деревенских домов, привлекая к себе внимание жителей, оставляя за собой клубы пара. Снег лежал ровным белоснежным ковром, покрывая все вокруг. Казалось, что зима окутала окрестности поместья плотным, нетронутым одеялом. Она выдалась особенно суровой. Ветер пронизывал насквозь, пробираясь под одежду и заставляя жителей поплотнее кутаться в теплые тулупчики. Дыхание вырывалось изо рта белыми облачками, а ресницы покрывались тонким слоем инея. По заснеженным улочкам неспешно брели кошки, стараясь поскорее добраться до домов, укрывшись от лютого холода. Изредка слышен был скрип полозьев саней, да лай собак, пытающихся согреться. Дым из труб вился вверх, теряясь в сером зимнем небе. Но мощные копыта легко пробивали путь через глубокие сугробы, оставляя за собой четкие следы. Заснеженные деревья, словно хрустальные кружева, тянулись к небу, а вдали виднелись очертания замерзшего озера. Акума ловко управлял своим конем, время от времени оглядываясь на Курседа, чтобы убедиться, что тот чувствует себя комфортно. Он был рад, что им удалось сбежать от обязанностей и сковывающих стен поместья, пусть и на короткое время. Они пустили лошадей в галоп, чувствуя, как ветер треплет волосы под шапкой. Мчась по заснеженным полям они ощущали себя свободными, словно птицы, наконец распахнувшие крылья. Акума наблюдал, как Курсед, раскрасневшийся от мороза, украдкой осматривает окрестности. Время от времени они замедляли ход, чтобы полюбоваться окружающей красотой. Белоснежные пейзажи, словно сказочные декорации, окружали их со всех сторон, создавая атмосферу волшебства. Лошади, словно чувствуя нетерпение всадников, стремительно неслись вперед, пробираясь сквозь белоснежные просторы. Их мощные мышцы напрягались с каждым шагом, но они не сбавляли хода, уверенно ведя своих наездников по намеченному маршруту. Вскоре впереди показалась вычищенная дорога, протоптанная местными жителями. Здесь снега было значительно меньше, и лошади перешли на более размеренный аллюр, позволяя насладиться окружающими пейзажами. Заснеженные деревья, словно хрустальные кружева, тянулись к серому зимнему небу. Курсед, почувствовав на себе взгляд Акумы, повернулся к нему и улыбнулся. В его глазах плясали озорные искорки, а ветер неустанно трепал его светлые волосы. Не сговариваясь, замедлили ход. Наконец, они достигли небольшой полянки, укрытой от посторонних глаз высокими деревьями. Здесь, вдалеке от поместья, было тихо и спокойно. Лишь мягкий шелест ветра нарушал эту идиллическую картину. — Здесь я проводил много времени в детстве, — тихо произнес Акума, натягивая поводья. — Когда мне нужно было сбежать от учителей или отца, я приходил сюда, чтобы побыть в тишине и покое. Иногда я просто сидел здесь, наблюдая за птицами, — продолжил он, чувствуя на себе заинтересованный взгляд. — Или забирался на ветви, чтобы полистать любимые книги в тишине. Здесь я чувствовал себя в безопасности, словно этот дуб был моим убежищем, — он посмотрел на Курседа, в его глазах отражалась нежность и признательность. — Теперь, когда ты здесь, со мной, это место стало еще дороже, — тихо произнес юноша. — Я хочу, чтобы мы провели так всю нашу жизнь, — сказал Курсед, окидывая взором бескрайние окрестности. — Вдали от всех, в этом тихом уголке, где мы будем принадлежать только друг другу. Здесь, в этом укромном месте, они были свободны. И Акума знал, что готов провести здесь всю свою жизнь, если рядом будет Курсед. С неохотой покинув укромное место, юноши направились в обратный путь. Их лошади, преодолевшие немалое расстояние, утомленно переставляли ноги, оставляя глубокие следы в снегу. Несмотря на усталость, эта прогулка стала для них настоящим подарком, возможностью побыть наедине и насладиться красотой зимнего пейзажа. Акума, ощущая на себе взгляд Курседа, украдкой улыбался, чувствуя, как тепло разливается по его телу. Он был рад, что смог показать ему это особое для себя место. По мере приближения юноши заметили, как в окнах начинают зажигаться теплые огни свечей. Мягкое золотистое сияние разливалось по заснеженным буграм, заставляя блестеть белоснежную рябь. Подъехав к поместью, их взору предстало величественное здание, освещенное вечерним светом. Массивные стены, сложенные из бревен, возвышались над заснеженным пейзажем, словно неприступная крепость. Высокие окна, словно глаза, смотрели на подъездную дорогу, встречая возвращающихся путников. Подъехав к главному входу, их встретил встревоженный Павел. Старый конюх поспешил к ним, с тревогой оглядывая их разрумянившиеся лица и растрепанные волосы. — Молодые господа, я уж было начал волноваться! — воскликнул он. — Скоро стемнеет, а вас все нет. Акума успокаивающе поднял руку, спешиваясь с коня. — Все в порядке, Павел, — сказал он. — Мы просто немного задержались. Но теперь нам нужно отдохнуть. Курсед тоже спешился, принимая помощь конюха, передавая ему грубые ленты поводьев. Он чувствовал, как онемели его замерзшие ноги, а усталость начинает брать свое. Поднявшись по широкой лестнице, юноши оказались в коридоре, где их встретил лакей. Он с поклоном поприветствовал их, сразу же предложив отдохнуть в одной из комнат, где горел уютный камин. Акума и Курсед устроились в креслах, с наслаждением вдыхая аромат сгорающего дерева. Усталость постепенно отступала, уступая место умиротворению, что протекало по телу густой негой. Немного отдохнув и согревшись после своей зимней прогулки, слуги пришли сообщить, что ужин готов, и юноши с неохотой покинули уютную гостиную. Акума, вставая из кресла, почувствовал, как онемевшие ноги немного ноют. — Пойдем, — обратился он к Курседу, протягивая ему руку. — Нам нужно переодеться к ужину. Тот в свою очередь лениво улыбнулся, поднимаясь с софы.

***

Когда Акума с Курседом вновь вошли в просторную столовую, та оказалась окутана в темные вечерние одеяния — трещал камин, выплевывая искорки сквозь узорную решетку, на столе блестел жареной кожицей гусь, склонив шею перед хозяевами дома. По скатерти струился робкий свет разгорающихся свечей, чьи восковые слезы стекали вниз неровным озером. — Ах, вот и вы, мои дорогие мальчики! — воскликнула госпожа В., протягивая руки, чтобы приветствовать юношей. — Я так волновалась, когда вы задержались и не явились к обеду. Рада, что с вами все в порядке. — Простите нас, матушка, — ответил Акума, почтительно склонив голову. — Мы немного задержались, прогуливаясь по окрестностям. Я показал господину Курседу нашу деревню, вплоть до лесных угодий. — И я был весьма признателен, — добавил Курсед, оставляя короткий учтивый поцелуй на протянутой женской ладони. Если бы госпожа В. знала, каких еще мест они касались еще совсем недавно, вероятно, не была бы так благосклонна. Но секреты на то и секреты, чтобы жить только в покровах темноты и длинной ночи. — Ну что ж, я рада, что вы смогли насладиться зимним днем, — сказала женщина, усаживаясь во главе стола. — Расскажите же мне, как прошла ваша прогулка? Вы, должно быть, очень устали. Акума и Курсед переглянулись, на их лицах на толику секунды проявилась улыбка, что почти тут же была сметена, как сметают комья снега из сеней обратно на крыльцо. Акума не имел привычки утаивать что-то от родителей, особенно что касалось его досуга — чтение, карты, маскарады, они знали обо всем и на все предпочитали закрывать глаза — молодой еще, нагуляется. Он не имел привычки утаивать что-то, но с недавнего времени научился говорить не всю правду, в особенности если эта правда каким-либо образом пересекалась с его ученическим товарищем. Да и разве виноват Акума в том, что теперь почти вся его жизнь тугим узлом повязана с жизнью чужой? Матушка назвала бы его ветреной девицею, Курсед говорил, что это нормально для юноши. Он всецело и полностью верил Курседу. — Это было восхитительное приключение, maman, — мягко произнес Акума, занимая свое место. — Господин Курсед остался в полном восторге от нашего укромного местечка. — Да, ваша милость, — Курсед кивнул в знак согласия, пододвигаясь ближе к столу. Он поправил манжеты своего пиджака, прежде чем взять в руку столовый прибор. — Это место умиротворяет. Я был очарован. — Я рада, что вы смогли хорошо провести время, — сказала графиня, подзывая жестом стоящих у стены слуг, чтобы те начинали подавать вино к ужину. — Теперь вам нужно как следует отдохнуть и восстановить силы. Акума благодарно кивнул, чувствуя, как усталость от долгой дороги понемногу сходит на нет. Еда заполняла опустевший желудок, постепенно исчезая с изящных фарфоровых блюд — замерзшие руки отогрело паром, исходящим от нежного, сочного утиного мяса, политого золотистым, пряным соусом, а продрогшее нутро распалило терпкое домашнее вино, бьющее в нос диким, благородным ароматом спелого винограда. — Матушка, вы как всегда превзошли себя, — произнёс он, промокнув тонкие губы кружевной салфеткой. — Эта трапеза поистине восхитительна. Ваши стряпухи просто волшебницы. — Я рада, что Вам по вкусу мое скромное угощение, дорогой мой, — ответила она мягким, ласковым тоном. — Для меня большая радость видеть, как Вы наслаждаетесь плодами нашего семейного труда. Все постарались на славу, чтобы сделать Ваш приезд домой по-настоящему уютным и приятным. Женщина повернулась к Курседу, одаривая его теплой, приветливой улыбкой. — И вы, молодой человек, прошу, не стесняйтесь, угощайтесь от души. Уверена, вы найдете здесь множество вкусных блюд, что придутся вам по вкусу, чтобы как следует подкрепиться. — Вы правы, уважаемая матушка, конная прогулка выдалась весьма освежающей, но в то же время и изрядно утомительной, — произнёс он, слегка склоняя голову вперед. — Ваше восхитительное угощение пришлось как нельзя кстати. Я с большим удовольствием отведаю ваших изысканных блюд. — Должен признать, ваши кухарки поистине виртуозы своего дела, — продолжил Курсед, аккуратно разложив на тарелке кусочки сочной утятины. Глоток терпкого вина согрел его изнутри, разливаясь по венам приятным теплом. — Я редко пробовал блюда, столь же восхитительные по вкусу. — Не стоит, — махнула рукой женщина, поправляя вязаную пуховую накидку, что съехала с плеча. — До Рождества осталось совсем немного времени. Вы уже обсуждали, как проведете праздники? Курсед бросил быстрый взгляд на Акуму, ожидая, что тот сообщит об их планах двинуться дальше в сторону имения их общего знакомого, где они планировали провести все рождественские праздники до начала учебы в корпусе. Но Акума молчал, сжав поблескивающую вилку в руке. — Признаюсь, мы еще не успели обсудить наши планы на Рождество, — ответил он, отставляя пустую тарелку в сторону. Ее тут же подхватила служанка, убегая на кухню. — Неужели? — брови женщины дрогнули от удивления. — Я думала, вы, возможно, решите отправиться с нами в поместье моей сестры. Она всегда так ждет нашего приезда. Акума, наконец, поднял глаза, встречаясь с вопрошающим взглядом Курседа. — Матушка, если вы не возражаете, я бы хотел предложить нашему гостю сопроводить нас в поместье тети, — сказал Акума, медленно переводя взгляд с парня рядом на свою мать, что светилась от нетерпения ярче, чем огоньки на царской елке. — Думаю, он найдет там немало интересного и приятного для себя, — он вновь обратился к Курседу, слегка склоняя голову в бок. — Что скажете, мой друг? Присоединитесь ли вы к нашей семье в эти праздничные дни? Уверен, тетушка будет рада новому гостю. — Учитывая теплый прием, который я здесь получаю, мне бы хотелось провести эти торжественные дни в вашем гостеприимном доме, если вы не будете против, — Акума чуть заметно сжал руку Курседа, скрытую под свисающими полами скатерти, давая ему понять, что поговорит с ним позже. Тот ответил ему успокаивающим взглядом, пытаясь скрыть свое разочарование. — Я был бы искренне рад разделить с вами и вашей семьей радость рождественских праздников. — Что ж, я буду ждать ваших новостей, — произнесла женщина. — Вы знаете, как я люблю, когда все мои близкие собираются вместе на Рождество. Оставшаяся часть ужина пролетела совсем незаметно. Снаружи сгустилась темнота, и лишь изредка порывы ветра налетали на окна, заставляя их тихонько поскрипывать. Вдали слышался приглушенный звук вьюги, напоминающий о цветущей зиме. Просторная гостиная дворянского особняка утопала в праздничной атмосфере. Потрескивающий камин отбрасывал мягкий свет на резную мебель и расшитые гобелены с изображением сцен охоты и сражений на стенах. На массивном столе стояли остатки угощения, окруженные хрустальными бокалами с рубиновым вином. В углу комнаты притаилась небольшая елочка, украшенная разноцветными шарами. Тонкий аромат хвои и корицы наполнял воздух, создавая атмосферу уюта и предвкушения праздника. Акума и Курсед расположились на уютной кушетке у огня, продолжая свою неспешную беседу. Их негромкие голоса сливались с потрескиванием поленьев. Казалось, что в этом уютном убежище от холодной зимы время замедлило свой ход, позволяя насладиться покоем и тишиной в ожидании Рождества. Акума откинулся на спинку кушетки, держа в руках потрепанную книгу о приключениях моряка по фамилии Крузо. Но сколько бы он не пытался сосредоточиться на описании острова и выращивании ячменя, текст то и дело разлетался со страниц, как небрежно рассыпанный песок. Буквы улетали, точки и тире становились блеклыми и оказывались съедены пожелтевшими листьями бумаги. Взгляд Акумы, замыленный прыгающими в камине огоньками, постоянно возвращался к Курседу, сидевшему рядом, откинувшемуся на второй подлокотник, сжимавшему в руке рукописный сборник стихов. Тот, в свою очередь, не сводил глаз с друга, смотря на него поверх хлипкого корешка. Повисшая между ними тишина казалось, обрела объем и была наполненной невысказанными словами и тонкими нитями напряжения. Казалось, что в этот момент они оба находились в своем особом мире, где не существовало ничего, кроме их взаимного притяжения и неуловимой связи. Пламя в камине потрескивало, отбрасывая причудливые тени на стены, но Акума и Курсед словно забыли обо всем вокруг, погруженные в свои мысли и чувства. Лишь изредка их глаза встречались, и в этих мимолетных взглядах читалось столько невысказанного, что казалось, будто между ними происходит немая, но глубокая беседа. Книги давно были забыты, небрежно используемые как щит, как веер, что кисейные барышни раскрывают на балах, скрывая блеск интереса в своих глазах. Между юношами возникло ощущение близости, наэлектризованное воздухом. Курсед протянул руку и коснулся пальцами запястья Акумы, медленно поглаживая кожу. Этот простой жест словно разрядил накопившееся напряжение, позволив им ощутить глубину своей связи. Акума встретил взгляд Курседа, в его глазах отразились тепло и нежность. Он накрыл ладонь друга своей, переплетая их пальцы в мягком, почти целомудренном жесте. Время словно замерло вокруг них, оставляя лишь ощущение уюта и безмятежности, наполняющее это тихое пространство. Потрескивание огня и завывание ветра за окном казались далекими, почти неслышными, пока они погружались в свой собственный мир, наполненный невысказанными чувствами. В этот момент Акума и Курсед ощущали себя в полной безопасности, защищенными от холода и невзгод внешнего мира. Здесь, в объятиях пламени и друг друга, они могли найти пристанище и покой. — Мы же едем завтра? — спросил Курсед, пальцами перебирая тонкие пряди на чужой голове. Акума нахмурился, поджимая губы и втягивая в себя как можно больше воздуха — сколько к беде не готовься, в реальности она всегда страшнее. Парень бросает взгляд в небольшое окошко, где бликовал огонёк свечи со стола — липкая кромешная тьма, и ветер, что бился о стены дома. — На улице уже который день непогода, — вздохнул Акума. — Матушка сказала, что экипажи не могут ни въехать, ни выехать из губернии. — До рождества ещё день, — заметил Курсед. — Мы можем просто попробовать. — А ты не хочешь, — Акума запнулся, подбирая слова, но правильных словно не было в его голове. — Остаться? — продолжил он с нотками надежды в голосе. — Знаю, это совсем не то, что мы хотели, просто… Перед глазами Акумы возникло одновременно грустное лицо матери, одиноко сидящей за накрытым столом в канун Рождества, покинутой не только своими детьми, но и чужими, и лицо Курседа, сначала радостное от предвкушения, а потом такое же тоскливое, когда их общие надежды рухнули. Курсед молчал несколько мгновений, продолжительно вздыхая, прежде чем сказать: — Ладно. — Ты злишься? — Нет, — ответил Курсед, осторожно сжимая его руку. — Мне всё равно, где и как праздновать Рождество, главное, — он медленно провёл пальцами по тыльной стороне ладони, соединяя их в крепкий замок. — Чтобы было вот так. Они замерли, разделенные лишь тонкой гранью дозволенного. Акума ощущал, как стучит его собственное сердце, скованное клеткой из костей, где предвкушение и страх сплелись в тугой клубок внутри. Но в этот момент он был готов отбросить все сомнения, подавшись навстречу знакомым губам. Пусть их планы немного и изменились, но они будут вместе. А это значит, что праздник обязательно станет особенным. — Курсед... — тихо прошептал Акума, прикрывая с трепетом глаза. Чужая рука внезапно оказалась на талии, притягивая ближе. — Акума, — выдохнул Курсед, их лица были так близко, что Акума чувствовал теплое дыхание друга на своих губах. — Я так давно хотел сделать это. Медленно, почти нерешительно, Акума поднял руку, проводя кончиками пальцев по чужой точеной скуле. Его сердце бешено колотилось, заглушая все сторонние звуки, образуя непроницаемый купол, где все ненужное было стерто и выброшено, как мусор в пылающий камин. — Тогда... почему не сделал этого раньше? — прошептал он, подаваясь вперед, пока их губы не соприкоснулись в нежном, трепетном поцелуе. Они целовались, цепляясь друг за друга руками, теряясь в ощущениях. Время снова замерло, оставляя их наедине, в этом сокровенном мгновении, когда ничего, кроме них двоих, не имело значения. Они друг для друга — рождественский подарок, что разворачивать нужно медленно, а смаковать так приятно, невольно дрожа от предвкушения. Пальцы Курседа зарылись в темных волосах Акумы, притягивая того еще ближе, не боясь испортить прическу. Они целовались, отчаянно цепляясь друг за друга, будто боясь, что этот момент исчезнет, как дым. Тела их соприкасались, сердца бились в унисон, а мысли путались. Этим вечером они не могли насытиться друг другом, каждое прикосновение, каждый вдох посылали по телу волны дрожи. Акума первым нарушил поцелуй, чтобы вобрать в легкие как можно больше воздуха. Его зеленые глаза засияли, как елочные ветки, украшенные стеклянными шарами, а на щеках играл проступивший румянец. Он провел кончиками пальцев по губам Курседа, будто запоминая их форму, текстуру. — Я тоже… долго этого ждал, — прошептал Акума, его голос дрожал от волнения. Курсед накрыл его ладонь своей, переплетая пальцы. Он хотел сказать что-то, когда тишину гостиной нарушил громкий стук. Они отпрянули друг от друга, словно обжегшись, когда в комнату ворвался господин В., отец Акумы. Его лицо было покрасневшим от холода, а на плечах виднелись снежные хлопья. Он замер, уставившись на застывших в неловкой позе молодых людей, что едва успели отпрянуть друг от друга. Его взгляд метался между своим сыном и Курседом. Его лицо исказилось гневом, брови сошлись на переносице, образуя глубокие морщины. Широкие плечи, обтянутые черной шубой, напряглись, словно готовые в любой момент броситься на незваных гостей. Снежные хлопья, налипшие на грубую ткань, медленно таяли, оставляя влажные следы. Тяжелые сапоги гулко стукнули по паркету, когда он сделал шаг вперед, выходя на слабый свет, исходивший от камина. Крупные кулаки сжались, готовые обрушить на них свой гнев. — Что здесь происходит?! — рявкнул он, его голос, низкий и раскатистый, подобно грому, отразился от стен гостиной. — Почему я застаю вас в столь непристойном положении! Акума почувствовал, как внутри все сжалось. Неминуемая буря все же настигла их — он беспомощно посмотрел на Курседа, и глазах друга читался такой же ужас. Обе жизни словно рухнули в одночасье — разошлись по швам, сломались, как ломаются лапки снежинок под ногами грубых сапог. Когда шум в доме стих, в камине истлели все угли, превращаясь в черную рассыпчатую труху.

***

Утром семья собралась за завтраком в мрачной тишине. Отец грузно сидел во главе стола, изредка бросая недовольные взгляды на Акуму, который не поднимал глаз от тарелки. Мать суетилась, никак не решаясь занять свое место подле мужа — ее обычно спокойное лицо было напряжено. Она старалась поддерживать видимость нормальности, но ее движения выдавали внутреннюю тревогу. Место, что еще за ужином было занято одним очень дорогим для сердца человеком, пустовало, и эта пустота, словно смеясь, то и дело заглядывала Акуме в лицо, покалывая его иголочками стыда, напоминая о событиях прошедшей ночи. Ужас и отвращение на лице господина В. навсегда впечатались в стены гостиной, его гневные крики сотрясли стены и что-то невидимое осыпалось внутри каждого — разбуженных слуг, бледной матушки и молодого господина В., не смевшего сейчас поднять головы. Тяжелое молчание висело в воздухе, пока отец тихо бормотал себе под нос: — Непристойное, отвратительное поведение... Я никогда не думал, что мой сын может оказаться... таким. Акума сжал вилку в руке, пытаясь сдержать подступившую к горлу горечь. Мать бросила на него встревоженный взгляд, но не решилась нарушить тишину, наконец опустившись на стул. Она понимала, что сейчас любые слова будут бессильны что-либо изменить. Ее муж был прославленным придворным офицером, который славился своим взрывным характером и непринятием всего, что перечило Его Императорскому Величеству и воле Господу Нашему Иисусу Христу. К его великому сожалению, то, что он увидел, вернувшись домой противоречило обоим этим принципам. Атмосфера в столовой была тяжелой, как свинец. Акума молча ковырял еду в тарелке, понимая, что с этого момента его жизнь больше никогда не будет прежней. Господин В. грозно сжал кулаки. — Этот мальчишка, — процедил он сквозь зубы. — Он испортил моего сына! Погубил его душу своими дурными влияниями! Мать Акумы тревожно посмотрела на мужа, пытаясь успокоить его. — Дорогой, пожалуйста, не будь так категоричен, — мягко произнесла она. — Возможно, это всего лишь заблуждение. Все можно исправить. Но отец лишь раздраженно отмахнулся от ее слов. — Исправить? — воскликнул он, ударяя по столу так, что кружки с чаем тихо задребезжали от страха. — Ты видела, в каком виде я застал их? Что они делали!? Это отвратительно, непристойно! Я не позволю, чтобы мой наследник был запятнан таким позором! Графиня вздрогнула от такого гневного тона. — Но он ведь все еще наш сын, — возразила она. — Разве мы не должны проявить к нему хоть немного сочувствия и понимания? Возможно, мы можем помочь ему справиться с этим... Не дав ей договорить, отец резко ударил кулаком по столу, заставив посуду вновь жалобно звякнуть. — Сочувствия? — прорычал он. — Этот мальчишка не достоин ни капли сочувствия! Он должен быть изгнан из нашего дома, чтобы не запятнать честь нашей семьи! Лишен наследства! Лишен титула, что его родители благосклонно ему подарили! — Но, дорогой... — пролепетала женщина, однако ее мольбы разбились о непреклонную стену гнева мужа. — Довольно! — рявкнул отец. — Я запрещаю тебе даже упоминать это имя в моем присутствии. Курсед больше не существует для нас и нашей семьи! — мужчина перевел свой суровый взгляд на сына. — А ты, — произнес он, с трудом сдерживаясь. — Как ты мог позволить себе такое!? Неужели ты настолько хотел опозорить нашу семью? Акума медленно поднял глаза, встречаясь с пронзительным взглядом своего отца. Он чувствовал, как внутри него борются страх, боль и решимость, сплетаясь в один тугой узел, что начал медленно сжимать шею, лишая его кислорода. — Отец, я... — начал было он, но отец тут же оборвал его. — Молчать! — крикнул тот голосом, которым обычно отдавал приказы в полку. — Я не желаю слышать твоих жалких оправданий. Ты опозорил меня, опозорил нашу семью своим... своим отвратительным поведением! — Пожалуйста, дорогой, давай обсудим это спокойно, — попыталась вновь вмешаться женщина, но господин В. отмахнулся от ее руки. — Нет, — отрезал он. — Я уже все решил. Этот... этот Курсед должен быть изгнан из нашего дома навсегда. И ты, — он вновь обратился к Акуме. — Ты будешь держаться от него подальше. Я не позволю, чтобы ты продолжал осквернять себя этой... этой мерзостью! Я буду писать письмо о переводе! Пойдешь в юнкера! А не хочешь туда, так пойдёшь в монастырь! — крикнул отец, вскакивая со стула, так, что тот, пошатнувшись, с грохотом упал на спинку. Лицо мужчины покраснело, покрывшись тонкими прожилками вен, в уголке губ блестела вязкая нить слюны — сейчас он более походил на собаку в приступе бешенства, нежели на человека. — Не хватало, чтобы !мой сын! раздвигал ноги, как барышня в публичном доме! И чему вас только учат в этом корпусе, пороча имя Его Императорского Величества! Слуги, до этого стоявшие по струнке вдоль стены, бросились поднимать упавшую мебель. Акума сжал кулаки, чувствуя, как внутри него начинает закипать гнев. Графиня тревожно переводила взгляд с мужа на сына — ее глаза умоляли его не провоцировать отца. Акума глубоко вдохнул, с болью проглатывая рвущиеся наружу слова. — Да, отец, — тихо ответил он, опустив голову, откладывая вилку из трясущейся руки. — Я понимаю. Отец удовлетворенно кивнул, переводя дух, усаживаясь на место. — Хорошо, — произнес он, накручивая один потрепавшийся ус на палец, забирая из рук лакея дымящуюся трубку. — Я надеюсь, ты усвоил этот урок. Впредь я не потерплю никаких отклонений от нормы в этом доме. После того, как глава семейства разразился гневной тирадой, повисла напряженная тишина, пропахшая сгорающим табаком. — Дорогой, неужели ты не можешь сделать исключение хотя бы в такой день? — мягко произнесла госпожа В. Она сидела, опустив взгляд, ее руки дрожали. Сам же Акума был погружен в свои мысли, пытаясь собраться с силами. — Ведь это Рождество, время для прощения и примирения. Но отец лишь презрительно фыркнул. — Прощение? — процедил он. — Я не намерен прощать это... это отвратительное преступление против природы. Но, довольно этих разговоров, — громогласно заявил мужчина, поднимаясь из-за стола. Его лицо разгладилось, а черты лица приобрели увеселительный вид. — Сегодня вечером у нас состоится праздничный бал по случаю Рождества, и я хочу, чтобы все прошло безупречно, — он обвел строгим взглядом застывших слуг, стоявших у стены. — Немедленно приступайте к подготовке! Украсьте весь дом к вечеру, чтобы он сиял, как хрустальный дворец. Я хочу, чтобы все было безукоризненно, вы меня поняли? Слуги тут же засуетились, поспешно кивая и бросаясь выполнять распоряжения. — Праздник состоится, и я ожидаю, что все члены семьи будут присутствовать, — взгляд господина В. на мгновение задержался на Акуме. — Ты меня понял, сын? Тот судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри него все сжимается. — Да, отец, — тихо ответил он. — Я буду там. — И еще, — добавил мужчина, обращаясь к своему лакею. — Обязательно пригласите всех наших соседей на праздничный бал. Особенно тех, у кого есть незамужние дочери на выданье. Мать Акумы тревожно взглянула на мужа, ее брови сошлись на переносице. — Дорогой, неужели это действительно необходимо? — мягко произнесла она. — После всего, что произошло, я думала, мы проведем Рождество в кругу семьи. Но отец лишь отмахнулся от ее слов. — Необходимо? Разумеется, необходимо! — воскликнул он. — Наш род должен продолжаться. Я хочу, чтобы мой сын Акума наконец-то выбрал себе достойную невесту и обеспечил будущее семьи! Акума, до этого момента молча сидевший за столом, вздрогнул, услышав слова отца. Он понимал, что после случившегося он будет настаивать на его женитьбе, чтобы исправить «позор», который, по его мнению, его сын навлек на семью. — Но, дорогой, разве это справедливо по отношению к Акуме? — возразила женщина. — Ведь он еще так молод, может быть, нам стоит подождать? — Нет. Я уже принял решение. Акума должен жениться, и как можно скорее. Это единственный способ искупить его грехи и восстановить честь нашей семьи, — мужчина тяжело вздохнул, а затем обратился к слугам. — Ну что же, вы ждете? Отправляйтесь и пригласите всех наших соседей. Пусть они приведут с собой и своих дочерей. Я хочу, чтобы этот бал стал началом новой страницы для нашего рода. Удовлетворенный, господин В. покинул столовую, по ходу отдавая последние указания слугам. Акума тяжело опустил голову, чувствуя, как застывшие слезы обжигают глаза.

***

По всему поместью царило оживление. Слуги сновали туда-сюда, готовя дом к предстоящему балу в честь Рождества. В просторной гостиной стояли несколько служанок, украшавших массивные каминные полки пушистыми ветками свежих елей и красными бантами. Они бережно зажигали сияющие свечи в каждом канделябре, создавая уютную и праздничную атмосферу. В соседней комнате другие слуги расставляли на столах серебряные подносы с разнообразными угощениями — от мясных заготовок до хрустящих печений. Старший управляющий отдавал последние распоряжения, проверяя, чтобы каждый гость был встречен с подобающим радушием. Он строго следил за тем, чтобы ни одна деталь не была упущена. Акума находился в своей спальне, погруженный в тяжелые раздумья. Его лицо было серьезным, а зеленые глаза, обычно сверкавшие весельем, теперь казались потухшими. Один из камердинеров аккуратно расправлял складки на его парадном мундире, бережно разглаживая каждую деталь. Любовь и верность — эти лучшие человеческие чувства, в конечном итоге, привели к огромной горечи и разлуке. Акума невольно вспомнил, как все начиналось: их нежные прикосновения, трепетные поцелуи, мечты о совместном будущем. Теперь от них остался лишь пепел, липкая пустота и угловатая, удушливая боль. Он бросил взгляд в завешанное окно — теперь он более не смел осуждать того глупого Вертера, над коим смеялся в ученичестве. Теперь он чувствовал, что стоит на грани — где-то внизу находится пропасть, а под ногами — хлипкий, раскачивающийся на ветру мост. Взять отцовское ружье для охоты… да упасть в эту бездонную яму… Он сжал кулаки, ногти впились в кожу ладоней. Почему все случилось именно так? Почему все рухнуло, словно карточный домик? Акума не находил ответов, лишь бесконечные вопросы жужжали у него в голове. Он тяжело вздохнул, осознавая, что ничего уже не вернуть. Шрамы на сердце никогда не исчезнут полностью. — Ваша светлость, вам следует поторопиться, — мягко напомнил камердинер. — Гости скоро начнут прибывать. Акума молча кивнул, последний раз оглядывая себя в зеркало — в двух зеленых фонариках не было ничего, кроме печали и тревоги. В просторном, роскошно обставленном доме собрались высокородные гости, чьи имена были известны далеко за пределами этих мест. Здесь царила атмосфера изысканности и утонченности, присущая лишь кругам дворянской элиты. Дамы, облаченные в шикарные платья из дорогих тканей, элегантно расположились в мягких креслах, ведя неспешные беседы. Их украшения сверкали в свете горящих каминов, а тонкие пальцы держали изящные бокалы с благородными винами. Мужчины в строгих, но безупречно сшитых костюмах, степенно прогуливались по залам, обсуждая последние новости. Слуги, одетые в безупречные ливреи, бесшумно сновали между гостями, наполняя бокалы, предлагая изысканные закуски и следя за тем, чтобы ни одна деталь не смогла нарушить эту идеальную картину рождественского приема. Атмосфера здесь была пропитана ароматами дорогих духов, звоном хрустальных бокалов и приглушенным гулом неспешных разговоров. Каждое движение, каждый жест выдавали воспитание и безупречные манеры собравшихся, выставляя их напоказ. Для Акумы все это казалось пустым и бессмысленным. Он стоял в стороне, около лестницы, наблюдая за всем, и чувствовал, как краски вокруг него тускнеют и теряют яркость. Его взгляд словно притягивался к пустому месту в центре гостиной, где еще прошлым вечером они с Курседом читали книги, шурша их страницами в тишине просторного зала. Теперь этот угол был пуст, и Акума ощущал эту пустоту всем своим существом. Его сердце сжималось. Он чувствовал, как радость от момента покидает его, оставляя лишь серость и тоску. Акума медленно перевел взгляд на кушетку, стоявшую в углу гостиной. Эта небольшая мягкая софа быстро стала их с Курседом любимым местом. Он вспомнил, как они лежали там вместе, наслаждаясь близостью друг друга. Курсед обычно устраивался головой у него на коленях или положив ее на плечо Акумы, и они часами беседовали, обнимаясь и обмениваясь поцелуями. Эти моменты были для них самыми драгоценными в жизни. Именно здесь, на этой кушетке, они открывали друг другу свои сердца, делились мечтами и строили планы на будущее. Это место было наполнено воспоминаниями об их любви. Любви, что вынуждена была угаснуть. Потухнуть, как огонек в камине. Глядя на пустую софу, Акума чувствовал, как его сердце сжимается. Курсед больше никогда не будет лежать рядом с ним, не станет шептать ему на ухо нежные слова. Он был изгнан из этого дома. Вычеркнут из его жизни. В центре просторной гостиной возвышалась величественная рождественская ёлка, ярко сияя в лучах множества горящих свечей. Ее пушистые ветви были украшены сверкающими камушками и сотнями разноцветных игрушек, создавая волшебную картину. Стройный пушистый ствол ёлки тянулся к высокому потолку, увенчанный огромной золотой звездой, которая, казалось, освещала весь зал своим ослепительным сиянием. Игрушки самых разных форм и размеров, от маленьких стеклянных шаров до изящных фигурок ангелов, покрывали ветви, создавая причудливый узор. Аромат хвои, смешиваясь с запахами вина и выпечки, витал в воздухе, наполнял все пространство вокруг, напоминая о волшебстве и чудесах этого праздника. Пока Акума, погруженный в свои печальные мысли, стоял, окроплённый сиянием великолепной рождественской ёлкой, к нему неожиданно подошел отец. — Сын мой, что ты тут делаешь в одиночестве? — строгим тоном произнес мужчина. — Почему ты не присоединишься к гостям? Они ждут, чтобы ты принял участие в празднике. Юноша вздрогнул, услышав голос отца, и поспешно обернулся. В глазах молодого человека мелькнула тревога, но он тут же постарался скрыть её, принимая подобающий почтительный вид. — Простите, отец, — тихо ответил Акума. — Я... задумался на мгновение. Сейчас же присоединюсь к гостям. Однако отец внимательно всмотрелся в лицо сына и нахмурился. — Ты выглядишь расстроенным, — заметил он. — Неужели тебе не нравится, как мы организовали этот праздник? Или ты чем-то недоволен? Акума поспешно покачал головой, не желая вызывать недовольство родителя. — Нет, что вы, отец! Все великолепно, — поспешно заверил он. — Я просто... задумался на мгновение. Вот и все. — Ну что ж, тогда не задерживайся здесь. Иди, развлекай гостей. Помни, что от твоего поведения зависит честь нашей семьи! — Да, отец, — Акума почтительно кивнул, понимая, что отец вряд ли оценит его истинные переживания. Он знал, что теперь должен играть роль радушного хозяина, даже если внутри его сердце разрывает от боли. — Я буду достойно представлять нашу семью. С этими словами он развернулся и направился к гостям, оставляя отца наедине с пышной рождественской ёлкой. Акума подошел к небольшой группе, собравшейся вокруг низкого столика в центре гостиной. Они оживленно беседовали, потягивая дорогие вина и поглощая изысканные закуски. — Ваша светлость! — воскликнул один из гостей, заметив хозяйского сына. — Мы как раз обсуждали, как великолепно Ваши родители устроили этот праздник! — Я рад, что вам все нравится, — Акума вежливо улыбнулся, стараясь придать голосу больше энтузиазма. — Маменька с отцом постарались, чтобы наши гости чувствовали себя как дома. Дама, одетая в роскошное бальное платье, укутанная в лисью шкуру, кокетливо взглянула на юношу. — Вы сегодня просто очаровательны, — пролепетала она. — Я уверена, что у вас сегодня будет так много поклонниц, что вы не пропустите ни один танец! — Благодарю вас, миледи, — ответил Акума, стараясь поддерживать светскую беседу. Он изо всех сил старался не выдать своих истинных чувств, понимая, что отец следит за каждым его движением. — Я рад, что вам нравится праздник. Гости продолжали оживленно болтать, восхваляя организацию праздника и восхищаясь нарядами друг друга, но Акума слышал их лишь краем уха, его мысли были далеко отсюда. Он снова и снова думал о Курседе, гадая, где он сейчас находится, как отмечает Рождество, которое они собирались провести вместе? Быть может, если бы Акума не настоял на смене планов, ничего этого бы не случилось? Они бы сели в сани и еще до ужина отбыли в другое имение, прижавшись друг к другу, укутавшись в одну шубу на двоих. Внезапно среди гостей юноша заметил знакомое лицо — это был его старый друг детства, Мапп, который только вернулся из Германии, где долгое время обучался. — Максим! — воскликнул Акума, искренне обрадовавшись встрече. — Я и не ожидал, что ты приедешь на праздник. Молодой человек, одетый в элегантный фрак на иностранный манер, широко улыбнулся, заметив старого приятеля, и поспешил к нему. — Акума, старина! Как же я рад тебя видеть! — воскликнул Мапп, крепко пожимая руку своему другу. — Ты совсем не изменился с тех пор, как я уехал. — А ты возмужал, мой друг, — заметил Акума, окидывая взглядом фигуру Мура. — Похоже, учеба в Германии пошла тебе на пользу. Тот рассмеялся и похлопал парня по плечу. — Я должен рассказать тебе одну весть, — сказал Мапп, медленно уводя товарища в сторону от шумных групп гостей. Он глубоко вздохнул и, понизив голос, продолжил. — Я помолвлен. Акума на мгновение застыл, несколько раз глупо хлопнув глазами. Его рука замерла на чужом плече, он не знал, как отреагировать на сказанное. — Ты не шутишь? — Нет, — Мапп улыбнулся, похлопав друга по спине. — Все вполне серьезно. Ее зовут Марина, мы встретились в Германии, на берегу Рейна. Я обязательно представлю вас, когда будет возможность. Акума ощутил, как внутри него словно что-то оборвалось. Новость о женитьбе Маппа неожиданно стала для него настоящим ударом, сокрушительным и болезненным. Он вновь невольно вспомнил все те моменты, когда они с Курседом строили планы на будущее, делились своими надеждами и чаяниями. Теперь все это казалось таким далеким и нереальным. — Я уверен, у вас все будет хорошо, — сказал он, выдавливая на лицо улыбку. Пока они беседовали, к ним неожиданно приблизился высокий и статный юноша, одетый в ливрею слуги. Однако в его осанке и манере держаться не было ничего обычного для прислуги, что-то странное исходило от всего его естества. — Господа, не желаете освежиться? — произнес он низким, бархатистым голосом, протягивая бокал с вином, стоявший на подносе. Акума удивленно взглянул на незнакомого слугу, отмечая его необычную внешность. Этот человек не походил ни на одного из прислужников, которых парень обычно видел в своем доме — высокая шапка, почти скрывающая брови, торчащие из-под нее светлые волосы и небрежные черные усы гребнем. — Благодарю вас, — ответил Мапп, принимая бокал. Незнакомец слегка склонил голову, словно в почтительном поклоне. Акума нахмурился, чувствуя, как внутри него просыпается настороженность. Что-то в этом человеке заставляло его напрячься. — Позвольте вас заверить, ваша светлость, это отличное вино, — проговорил лакей, замечая, что младший господин В. не проявляет интереса к напитку. — Благодарю вас, но я не буду ничего пить, — ответил Акума. — Как пожелаете, ваша светлость, — произнес слуга. — Но если вы передумаете, я буду неподалеку. С этими словами он отступил, оставляя двух старых друзей. Обменявшись еще несколькими словами, Мапп отошел, чтобы поприветствовать других гостей. Акума хотел было перевести дух, как в его сторону направилась изящная женщина в роскошном платье — его мать. — Акума, дорогой, — проговорила она мягким, но властным тоном. — Почему ты прячешься в уголке? Ты должен быть с гостями. — Простите, мама, — ответил юноша. — Я просто... разговаривал с Маппом. Давно его не видел. — Твой отец желает, чтобы ты как можно больше времени проводил с гостями, — напомнила женщина, переводя взгляд на мужа, стоявшего неподалеку и беседовавшего с каким-то важным гостем. — Ты ведь знаешь, как важно для нашей семьи поддерживать связи с влиятельными людьми. — Да, мама. Я постараюсь быть более общительным. — Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнула она. — А теперь, будь любезен, присоединись к отцу. Он хочет, чтобы ты поприветствовал прибывшего к нам министра К. Акума поклонился матушке и, бросив на нее последний взгляд, направился к отцу. Тот встретил его сдержанным кивком, давая понять, что ожидает от сына безупречного поведения, чтобы сгладить ночное происшествие. Парень изо всех сил старался держать лицо, здороваясь с министром и поддерживая легкую светскую беседу. Но в глубине души он чувствовал, как внутри него нарастает тревога. Он знал, что отец внимательно следит за каждым его шагом, и малейшая ошибка может стоить ему слишком дорого. Пока Акума беседовал с министром К., к ним неожиданно подошла молодая девушка. — Ваша светлость, — обратилась она к молодому господину В. с очаровательной улыбкой. — Я столько о вас слышала, но мы еще не были знакомы. Акума замер, застигнутый врасплох появлением незнакомки. Это была очаровательная молодая девушка, чья внешность невольно привлекла внимание собравшихся в зале гостей. Ее светлые волосы, уложенные в изящную прическу, обрамляли нежное лицо с большими выразительными глазами. Она двигалась плавно и грациозно, словно все время танцуя. Ее элегантное платье пастельных тонов подчеркивало стройную фигурку — нельзя было не заметить, как ткань облегала ее формы, туго затянутые расшитым бусинами корсетом, очерчивая изящные линии. Акума бросил быстрый взгляд на отца, пытаясь понять, как себя вести. — Простите, mademoiselle, — ответил он, слегка поклонившись. — Кажется, я не имею чести быть представленным Вам. Девушка рассмеялась, и смех ее разлился перезвоном мелких колокольчиков, заставляя стоящих рядом гостей невольно обернуться. — О, как невежливо с моей стороны! — она изящно присела в реверансе, бросив на Акуму многозначительный взгляд. Она смотрела на него с неподдельным интересом, как смотрят юные девушки на роскошные украшения, представленные на ярмарках заморских в периоды бесконечных праздников. — Меня зовут Мери, я дочь министра, господина К. — Рад познакомиться с вами, mademoiselle, — ответил Акума, стараясь придать голосу больше энтузиазма. — Позвольте представиться — Акума. — Очень приятно, ваша светлость, — девушка кокетливо опустила ресницы, громко раскрывая свой пушистый веер, скрывая за ним добрую половину лица. — Надеюсь, вы хорошо проводите время на нашем празднике, — сдержанно ответил юноша. Он почувствовал, как отец одобрительно кивнул, назидательно наблюдая за их разговором со стороны. — О, я уверена, что проведу его прекрасно, — Мария кокетливо улыбнулась, придвигаясь ближе к Акуме, так, что объемные рюши ее бального платья почти коснулись его ног. — Особенно если Вы уделите мне немного своего внимания. — Похоже, наши дети весьма неравнодушны друг к другу, — с улыбкой и полу смешком произнес господин В, привычно накручивая ус на толстый палец. Министр К. посмеялся в ответ, таким сухим, почти лающим смехом, похлопывая старого приятеля по плечу. — Да, похоже, что так, — ответил он, довольно потирая руки. — Наша Мария весьма очаровательна, не правда ли? Думаю, твой сын станет отличной партией. — Разумеется, мой друг, разумеется. Для наших семей это будет замечательный союз. Пора воплощать наши планы в жизнь. Оба мужчин рассмеялись — каждый был доволен по-своему: господин В., что его сын прислушался к его словам и выбросил всякую содомскую дурь из своей головы; министр — что смог так просто пристроить одну из своих дочерей, и не за абы кого, а за сына придворного офицера, а это не менее восьми лошадей! Акума, не смея вставить слова, был вынужден просто стоять, терпеливо слушая новости о своей помолвке. Его сердце продолжало сжиматься, но никому до этого не было дела. Внешне он сохранял спокойствие, лишь слегка нахмурив брови. Внутри же бушевал настоящий шторм из эмоций. Он не мог поверить в то, что происходит — его отец, похоже, был непреклонен. Это должно было произойти, это было просто неизбежно, но так скоро… Время, ах это хрупкое время, такое же хлипкое и ломкое, как тонкий фарфор — бросаешь кружку на пол, позволяя ей расколоться надвое, а потом злишься, льешь горячие слезы, что она не собирается обратно. И не соберётся — время ушло. Акума украдкой бросил взгляд на Мери, пытаясь понять, как она реагирует на эту новость. Ее лицо оставалось безмятежным, лишь легкая улыбка играла на пухлых губах. Казалось, она вовсе не была удивлена или шокирована. — Ваша светлость, — пролепетала она. — Я слышала, что у вас в особняке есть прекрасная рождественская ёлка. Не могли бы вы показать её мне? Прочистив горло, Акума вежливо ответил: — Конечно, mademoiselle, я буду рад показать вам нашу ёлку. Пройдемте со мной. Мария просияла от радости и с готовностью взяла юношу под руку, следуя за ним. Акума почувствовал, как его сердце жалко дрогнуло от этого прикосновения. Еще совсем недавно это нежное прикосновение ощущалось так приятно, но теперь оно было сродни веревке, затянутой вокруг шеи. И, да простит его Господь, лучше чтоб это была веревка. Стараясь держаться уверенно, Акума повел Марию к главной праздничной ёлке, украшенной множеством огней и игрушек. Он указывал ей на особенно красивые украшения, стараясь поддерживать непринуждённую беседу. Однако внутри все было напряжено. Акума старался не думать о только что услышанных новостях, которые разбили его и без того покалеченное сердце. Сейчас его единственной задачей было очаровать эту юную леди, чтобы загладить вину перед семьёй. А Мария, казалось, была очарована вниманием Акумы. Она внимательно слушала его и восхищалась убранством ёлки, время от времени бросая на него заинтересованные взгляды из-под пушистого края большого веера. Акума старался отвечать ей с должной учтивостью, хотя мысли его бродили где-то далеко за пределами усадьбы. — Ваша ёлка просто восхитительна, ваша светлость, — восторженно проговорила девушка, аккуратно притрагиваясь кончиками пальцев к колючим веточкам. — Я рад, что она вам нравится, mademoiselle, — ответил Акума. — Но не пора ли нам возвращаться к гостям? Не дав Марии ответить, около них внезапно вновь появился тот самый странный слуга, что ранее предлагал выпивку в этом зале. — Ваша светлость, — проговорил он все тем же низким, бархатистым голосом. — Я вижу, вы развлекаете гостью, молодую mademoiselle. Могу ли я предложить ей напиток? Акума невольно дернулся, застигнутый врасплох появлением этого человека. Он не знал, кем именно тот был, но у него явно был талант появляться в самых ненужных местах в самое ненужное время. — Благодарю вас, — ответил юноша, расправив на мгновение опавшие плечи, стараясь держаться спокойно. — Думаю, mademoiselle будет рада освежиться. Бросив взгляд на Марию, Акума увидел, что она с любопытством рассматривает незнакомца, хлопая ему ресницами, что выглядывали наружу. — Как скажете, ваша светлость, — проговорил лакей, протягивая даме поднос с напитками. — Желаю вам хорошо провести этот вечер. Слуга поклонился и исчез так же внезапно, как и появился, оставив двух молодых людей около елки. Акума проводил его прямую спину напряженным взглядом, чувствуя, как внутри него нарастает беспокойство. Что-то в этом человеке вызывало у него странное предчувствие, но он не собирался что-либо делать, связываясь с ним. — Кто это был, ваша светлость? — спросила девушка, пробуя вино на вкус. Ее миловидное лицо скривилось на долю секунды, прежде чем она опять улыбнулась. — Всего лишь один из слуг, — Акума нахмурился, не желая вдаваться в подробности. — Ничего особенного. Мария кивнула, но по ее взгляду было видно, что она не до конца поверила его словам. — Ваша светлость, не могли бы вы проводить меня в комнату наверху? — промурлыкала она. — Здесь так много людей, я чувствую себя дурно. Бросив осторожный взгляд в сторону отца, Акума заметил, что тот внимательно наблюдает за ними, явно ожидая, что сын проявит интерес к дочери министра. Прочистив горло, он ответил: — Конечно, mademoiselle, пройдемте. Мария просияла от радости и с готовностью последовала за Акумой, взяв его под руку. Ведя даму наверх, Акума старался более не встречаться взглядом с отцом. Он понимал, что тот ожидает от него проявления интереса к девушке, но сам юноша чувствовал себя крайне неуютно во всей этой ситуации, словно пойманным в ловушку, вынужденным играть роль, которая совершенно не соответствовала его истинным желаниям. Поднявшись в уединенную комнату, он осторожно усадил Марию в кресло, стараясь держаться любезно, но отстраненно. — Надеюсь, здесь вам будет комфортнее, mademoiselle, — произнес он. — Если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам. Мария одарила его очаровательной улыбкой. — Благодарю вас, ваша светлость. Думаю, здесь будет гораздо лучше. Акума слегка поклонившись, он хотел было направиться к двери, но женская ладонь остановила его — легко и решительно. — Mademoiselle, я... — начал было юноша, но Мария вдруг встала с кресла и шагнула ближе, громко складывая веер, смотря прямо ему в глаза. Ей пришлось слегка привстать на носки, чтобы оказаться на одном уровне с юношей, из-за чего ее наклонило вперед — между ними было все меньше и меньше расстояния, настолько, что светлые дамские кудри коснулись груди Акумы, а в нос ударил стойкий запах иностранных духов. — Ваша светлость, — прошептала она. В двух небольших глазках отразилось мерцание огоньков, исходивших от расставленных в комнате свечей. Все замерло в этот момент — звук с первого этажа, ветер снаружи, чертово время и дыхание, внезапно ставшее непозволительно громким. — Может быть, мы могли бы... узнать друг друга получше? Акума почувствовал, как внутри него расцветает тревога. Он не знал, что делать в этой ситуации. Неловко переминаясь с ноги на ногу, юноша смотрел на Марию, пытаясь найти подходящие слова. Осторожно высвободившись из хватки Марии, Акума ответил: — Простите, mademoiselle, но я должен вам отказать. Девушка нахмурилась, явно разочарованная его ответом. — Но ваша светлость... — начала было она, но Акума поднял руку, останавливая ее. — Простите, — твердо сказал он. — Я не могу ответить на ваши чувства. Мое сердце принадлежит другому человеку. Мария смотрела на него с недоумением, явно не понимая, что происходит. Неловкое молчание повисло между ними. Пока Акума пытался найти слова, чтобы все объяснить, девушка вновь придвинулась ближе, и осторожно коснулась его руки. — Ваша светлость, — тихо произнесла она. — Я уверена, что смогу завоевать ваше сердце. И прежде, чем Акума успел отреагировать, Мария потянулась к нему, явно намереваясь поцеловать. Парень резко отстранился. Он не мог позволить этому произойти. Предать свою любовь было для него немыслимо. — Прошу, mademoiselle, — произнес он, стараясь говорить спокойно, но твердо. — Я не могу отвечать на ваши чувства. Я уже давно отдал свое сердце другому человеку. Мария замерла, явно смущенная его реакцией. Акума видел, как в ее глазах разлилось разочарование, но он попросту не мог поступить иначе. В его сердце не было места для этой девушки. В его сердце не было места ни для какой девушки. — Простите, что ввел вас в заблуждение, — продолжил Акума. — Но я не могу дать вам то, что вы ищете. Мое сердце занято. Девушка отстранилась, и было заметно, как ее лицо омрачилось. Сейчас она была не лучше глупой Тани, что бросила свое к чужим сердце и была осмеяна за письмо — но Акума хотел быть с ней честен, несмотря на возможные последствия. — Но почему, ваша светлость? — тихо спросила она. Ее голос дрогнул, медленно пропитываясь горечью соленых слез, что подступали к горлу. — Разве я не достойна вашего внимания? — Дело не в вас, госпожа Мери, — ответил он. — Просто... Я люблю другого человека. — Другого?.. — переспросила она. Акума кивнул, решительно глядя ей в глаза, видя, как те наполняются слезами разочарования. — Да, — подтвердил он. — Я люблю Курседа, и никто и ничто не заставит меня предать эту любовь. Услышав это омерзительное признание в любви к мужчине, Мери ахнула. Она несколько мгновений стояла, глядя на Акуму широко раскрытыми глазами, а затем, всхлипнув, развернулась и бросилась прочь, убегая по лестнице. Юноша проводил ее взглядом, не чувствуя уже ничего. Он понимал, что его откровенность может навлечь на него гнев отца и министра, которые явно рассчитывали на их с Марией союз. Но все же… И отчего же так бывает в жизни, что источник блаженства превращается в источник страданий? Акума вздохнул. Не надо было обладать даром провидца, чтобы понять, как именно отреагирует отец, когда узнает о его признании. Он, несомненно, будет разгневан, ведь возлагал большие надежды на эту помолвку, а еще большие на своего сына, который теперь был не более чем позорным пятном на семейном древе. Оставшись на втором этаже, Акума опустился в кресло, прикрывая руками лицо. Он понимал, что эта новость взбудоражит весь дом и, скорее всего, навлечет на него гнев отца, который непременно пойдет искать его. И найдет. Он не будет прятаться — разве для игр в прятки уже не стало слишком поздно? В дверь раздался тихий стук. Акума напрягся — вот и он. И правду говорят офицеры — перед сражением воздух кажется в разы чище, возможно даже опьяняет. Жаль, что им нельзя дышать вечность. Так уж устроены люди. Собрав все свое мужество, юноша поднялся и направился к двери. Он знал, что предстоящий разговор с отцом будет непростым, но был готов встретить его лицом к лицу. Но, к его удивлению, на пороге появился тот самый странный слуга, который ранее несколько пытался заговорить с ним. — Ваша светлость, — проговорил он, заходя внутрь комнаты, склоняясь в почтительном поклоне. — Я извиняюсь, что беспокою вас. Но я слышал о том, что произошло, и хотел бы предложить вам свою помощь. — Я не нуждаюсь в вашей помощи, — нахмурился Акума, недоверчиво глядя на незваного гостя. — Прошу, оставьте меня в покое. Но слуга не отступал, продолжая пристально смотреть на молодого господина. Что-то в нем явно было не так, но не успели мысли сложиться в цельный паззл, как слуга неожиданно резко стянул свою шапку, а затем и отклеил усы. И Акума замер, пораженный тем, что перед ним стоит не кто иной, как Курсед. — Курсед? — выдохнул Акума, не веря своим глазам. — Что ты здесь делаешь? Курсед улыбнулся и шагнул ближе, осторожно касаясь чужой руки. — Я пришел, чтобы помочь тебе, mon amour, — проговорил он тихим, спокойным голосом и Акума почувствовал, как внутри него вспыхивает потухший огонек надежды. Он не мог поверить, что Курсед снова здесь, рядом с ним. — Но как ты... — начал было парень, но Курсед приложил палец к его губам, останавливая. — Тш-ш, — прошептал он. — Я все объясню. Но сейчас нам покинуть этот дом. Акума кивнул. — Что ты предлагаешь? — спросил он, внимательно глядя на человека, которого, как он думал, потерял навсегда. Тот улыбнулся, сжимая теплую ладонь. — Я знаю, что твой отец и министр К. хотят, чтобы ты женился на Марии, — проговорил он. — Но я не позволю им разлучить нас. — Что ты предлагаешь сделать? — Я помогу тебе сбежать, — Курсед наклонился ближе, понизив голос до едва слышного шепота. Горячее дыхание распаляло кожу, заставляя ее покрываться озерцами красных пятен. — Мы уедем отсюда и будем вместе, несмотря ни на что. Акума почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он крепко обнял знакомое тело, вдыхая запах, который, к своему стыду, не смог различить в облаке всевозможных духов, позволив себе поверить в то, что у них есть шанс на будущее. Сжав руку в ответ, Акума кивнул. Курсед просиял и, притянув его ближе, оставил на губах легкий поцелуй, что неизбежно разжег пламя надежды, готовое оставить после себя лишь черный пепел. Вместе, они были готовы на все. Быстрыми шагами они спустились по лестнице в сени усадьбы. Пробираясь по темному коридору, вскоре показались двери парадного входа. Курсед осторожно выглянул наружу, проверяя, нет ли кого-то поблизости. — Быстро, за мной! — шепнул он Акуме и первым выскользнул из усадьбы, что продолжала медленно покачиваться в неспешном ритме рождественского приема. Они быстро пересекли двор и направились к конюшням. Кони приветственно заржали, фыркая и ударяя копытами землю. Стараясь не создавать лишнего шума, Курсед отвязал лошадь, на которой прибыл обратно, выводя ее во двор. — Садись скорее, — торопил он, забираясь в седло. Акума не заставил себя упрашивать и быстро забрался на лошадь, усаживаясь позади. Курсед пришпорил коня, и они галопом помчались прочь в темноту зимней ночи. Акума крепко обнял юношу за талию, прижимаясь к его спине. Теперь им предстояло скрыться как можно дальше, пока их не хватились в доме. Они мчались по темным, безлюдным деревенским улицам, усыпанным снегом. Ветер свистел в ушах, сердце бешено колотилось. Наконец, подъехав к лесным угодьям, они замедлили ход. Внезапно впереди показалось небольшое озеро, на берегу которого, к их удивлению, развернулась ярмарка. Оттуда доносились веселые голоса, слышалась музыка и детский смех. Курсед осторожно подвел лошадь ближе, оглядываясь по сторонам. — Кажется, здесь безопаснее, — проговорил он, спрыгивая на землю и помогая Акуме спуститься. — Давай немного отдохнем. Акума кивнул, ощущая, как его ноги затекли от долгой скачки. Он последовал за Курседом, укрываясь в тени деревьев, откуда они могли наблюдать за происходящим на льду: вокруг озера собралось много людей, торговцы предлагали свои товары, звучала музыка. — Думаю, мы сможем остаться здесь на какое-то время, — сказал Курсед, осторожно доставая бутылку вина, которую незаметно прихватил с собой в особняке. — Нам нужно восстановить силы, прежде чем двигаться дальше. — Куда мы поедем дальше? — тихо спросил Акума, глядя на возбужденную толпу. — Куда угодно, — улыбнулся Курсед, накрывая ладонью чужую покрасневшую от холода руку. — Я найду для нас безопасное место, где мы сможем быть вместе. Я не позволю им разлучить нас. Акума и Курсед, крепко держась за руки, осторожно приблизились к оживленной ярмарке на берегу озера. Когда они подошли ближе, их взору открылось удивительное зрелище — люди с радостными улыбками катались на коньках по гладкой ледяной поверхности. — Они выглядят такими счастливыми, — проговорил Акума, не в силах отвести взгляд от танцующих на льду фигур. Пусть неуклюже и местами нелепо, то и дело падая на разные бока. — Да, — ответил Курсед, крепче сжимая его руку. — Может быть, мы тоже сможем присоединиться? Деревенская ярмарка на берегу озера представляла собой яркое, живое зрелище. Вокруг разворачивалось настоящее веселье, наполняя воздух звуками музыки, смехом и оживленными разговорами. Ярмарочные ряды пестрели разнообразными товарами — от еще горячих лепешек до изящных изделий местных мастеров. Торговцы громко расхваливали свои предложения, пытаясь привлечь внимание покупателей. В центре всего действа с восторгом катались жители деревни. Они скользили по льду, выписывая кривые, но изящные в своем уродстве па и весело смеясь. Некоторые из них даже пытались исполнять небольшие танцевальные номера, вызывая восхищенные возгласы публики. По краям озера располагались палатки с горячими напитками и сладостями. Люди с удовольствием наслаждались ароматами пряностей и выпечки. Звучала веселая народная музыка, подбадривая катающихся и создавая праздничную атмосферу. Дети с визгом носились между рядами, играя в догонялки и разглядывая яркие игрушки. Акума и Курсед, затерявшиеся в этом живом море радости, чувствовали, как их сердца наконец спокойно выдыхают. Здесь, среди этих простых, но таких счастливых людей, они могли хоть на время забыть о своих тревогах и просто насладиться моментом. Ярмарка дарила ощущение безмятежности и безопасности, словно здесь, вдали от светской суеты, их любовь могла расцвести и окрепнуть, как пробиваются сквозь талые залежи хрупкие ножки подснежников. Среди толпы на ярмарке царило ощущение простой, но искренней радости. Это были обычные крестьяне, чьи лица отражали усталость от тяжелой работы, но в то же время светились счастьем и предвкушением праздника. Мужчины, обветренные и крепкие, с удовольствием катались на коньках, временами устраивая дружеские соревнования, громко подбадривая друг друга. Женщины, закутанные по самые брови, хлопотали возле палаток с едой, предлагая прохожим горячий чай и сладости. Их лица излучали доброту и гостеприимство, а в глазах искрился огонек веселья. Дети, раскрасневшиеся от холода и активных игр, носились между рядами, восторженно рассматривая разноцветные игрушки. Их звонкий смех разносился над всей ярмаркой, создавая праздничное настроение. Несмотря на свое скромное положение, эти люди излучали ощущение внутренней свободы и удовлетворенности. Они наслаждались моментом, не обременяя себя мыслями о богатстве или социальном статусе. Их простые, но искренние улыбки, задорные возгласы и размеренные, уверенные движения создавали атмосферу умиротворения и безмятежности. Акума крепче сжал руку Курседа, чувствуя, как внутри него разгорается надежда на лучшее будущее. Вместе они были готовы на все, чтобы защитить свое счастье. Здесь, на этой деревенской ярмарке, все были равны, объединенные общим чувством радости и единения. Акума, наблюдая за этой живой картиной, ощущал, как внутри него разгорается надежда. Возможно, здесь, вдали от дворянских условностей, он и Курсед смогут найти свое счастье, окруженные такими же простыми, но добрыми людьми. Воодушевленные праздничной атмосферой ярмарки, они решительно шагнули на замерзшую поверхность озера, крепко держа друг друга за руку. У них не было при себе коньков, но это не остановило их желания присоединиться к веселящейся толпе. Осторожно переступая, Акума ступил на лед, чувствуя, как его сердце бешено колотится от волнения. Вместе они аккуратно сделали первые шаги, слегка пошатываясь, но постепенно находя равновесие. Акума чувствовал, как внутри него разгорается азарт. Он ощущал себя ребенком, впервые пробующим что-то новое, и это чувство наполняло его радостью и восторгом. Наблюдая за уверенно катающимися вокруг них людьми, Акума и Курсед чувствовали себя немного неуклюжими, но им было все равно. Они были счастливы просто находиться вместе, наслаждаясь каждым моментом. Здесь, на этой деревенской ярмарке, они могли быть просто двумя влюбленными, забыв обо всех тревогах и трудностях, которые ждали их впереди. На берегу, среди других понурых заснеженных деревьев, стояла небольшая, но на удивление пышная живая ель. Ее темно-зеленые ветви, покрытые хрупкими снежными шапками, гордо возвышались над окружающим пейзажем. Несмотря на лютый мороз, дерево сохраняло свою свежесть и жизненную силу, словно бросая вызов суровой зиме. Его колючие иголки, едва коснувшись, казалось, обжигали кожу, но в то же время дарили ощущение первозданной природной мощи. Акума и Курсед, остановились рядом с этим живым символом Рождества, замерли, очарованные его величием — на нем не было игрушек или огоньков свечей, ничего, кроме снежной шали и маленьких округлых шишек. Но в этом и заключалось ее величие — что-то первозданное, созданное природой и оставленное в нетронутом виде. Это небольшое, но такое значимое дерево, стоящее на берегу озера, словно являло собой воплощение вечной жизни, которая не может быть сломлена даже самыми суровыми испытаниями. Здесь, рядом с этой живой елью, все ощущали себя частью чего-то большего, вечного и прекрасного. Это дерево, словно маяк, освещало путь, напоминая о том, что даже в самые темные времена всегда есть место для света, тепла и любви. — Отец собирается перевести меня из корпуса. — Пускай, — Курсед провел рукой по щеке Акумы, заглядывая ему в глаза. — Неважно где, неважно когда, неважно как — мы всегда будем вместе: каждый миг, каждый день, каждый год, в каждом мире. Он произносил это тихо, и Акума почувствовал, как напряжение покидает его тело. Он крепче прижался к Курседу, ощущая, как его сердце успокаивается под мерное биение любимого сердца. Внезапно, откуда-то из-за спин, раздался радостный крик: — С Рождеством! Акума и Курсед, словно очнувшись от очарования друг друга, повернули головы и увидели, как по всей ярмарке разносятся восторженные возгласы. Люди обнимались, поздравляя друг друга с наступившим праздником. Акума почувствовал, как внутри него разливается тепло. Он никогда раньше так не отмечал Рождество — находясь среди этих счастливых, простых людей, он ощущал, что и его сердце наполняется праздничным настроением. — С Рождеством, mon amour, — прошептал Курсед, притягивая юношу ближе. Их губы встретились в осторожном, полном любви поцелуе. Время словно замерло вокруг, и в этот момент весь мир существовал только для них двоих. — Это самое прекрасное Рождество в моей жизни, — прошептал Акума, не в силах сдержать счастливую улыбку. Они вновь обнялись, их любовь, согретая светом Рождественских огней, горела ярче, чем когда-либо. Над шумом веселящейся ярмарки, до слуха донеслось мелодичное звучание колоколов. Они замерли, прислушиваясь, и поняли, что где-то вдали начинается рождественская служба. Люди вокруг начали собираться, направляясь к небольшой деревенской церкви. Крепко обнявшись, они стояли, окруженные праздничной суетой, но в этот момент для них существовал только они двое. Их любовь, словно маяк, освещала их путь, указывая длинную дорогу к сверкающему счастью.

***

Акума резко распахнул глаза, поднимаясь с кровати. Его сердце стучало, а в голове всё ещё раздавался звон колокола, смешанный гул голосов и пронизывающий кости холод. — Приснится же такое, — проговорил он шёпотом, слыша, как рядом шуршит одеяло, и проминается матрац под тяжестью тела. Смотрит на заспанное, помятое лицо, засыпанное спутанными цветными прядями, не веря, что видит именно его. Границы остывающего сна тускнели, сливались с реальностью, спаивались с ней струйками холода, что проникали в спальню сквозь не плотно закрытую балконную дверь. — Слушай, — сказал Курсед хриплым от сна голосом. — Я тут подумал, — он делает паузу, падая обратно на подушку, складывая руки на груди поверх одеяла — она так же высоко вздымается, хаотично раздуваясь лёгкими. — Может, не поедем в Буковель? Лучше дома останемся, пива выпьем, Папича посмотрим, — поворачивается в бок, хлопая покрасневшими глазами, пытаясь разлепить паутинки ресниц. Акума улыбается одними кончиками сухих губ, согласно кивая. — Да, думаю, это отличная идея, — ответил он, укладываясь обратно на подушку, что зашуршала под натиском тела. — Я бы с удовольствием провёл этот день дома. Без всяких поездок и суеты. Он придвинулся ближе к Курседу, чувствуя, как тепло чужого тела скользило по его коже, словно второе одеяло, развеивая остатки этого странного сна. И пусть между сном и явью не так уж и много отличий, пусть их границы стираются так же легко, как теряются конфетти от хлопушек в трещинах паркета, сейчас, в уютной домашней обстановке, им не нужно было никуда ехать. Всё, что им было нужно, находилось прямо здесь, в этих четырёх съемных стенах. Словно невидимая сила окутала их своим защитным покровом, даря ощущение тепла и умиротворения. Возможно, это было то самое рождественское чудо, которое они нашли друг в друге. Неважно где, неважно когда, неважно как — всегда быть вместе: каждый миг, каждый день, каждый год, в каждом мире из всех возможных, mon amour.