Беспризорные

      Мда, в темное время суток город выглядит покрасивее, чем сейчас. Ночью видны контрастные яркие точки фонарей, светом своим скрывающие неровности и несуразность старых обшарпаных зданий, да и звуки другие. Зато ветер всё тот же. По крайней мере там, где стоял Скелл, ветер и днем и ночью дул одинаково, не меняя направления.       Лучше бы дождаться поздна и совершить задуманное на фоне горящей фонарями города, но ждать парню не хотелось. Он и так слишком долго откладывал неминуемое. Последний взгляд на экран мобильника - сообщений нет. Скелл вдохнул полные легкие воздуха. Какая гадость, даже на крыше одиннадцатиэтажного здания пыль и дым скребут нос так же, как и на земле.       Место безлюдное, так что никто не видел стоящую у края фигуру. Парень занес ногу над пропастью и...       Телефон зазвонил, вой ветра смешался с установленным по умолчанию рингтоном — Блять да кому я понадобился?       Недовольный тем, что его прервали, он, продолжая ругать просебя владельца незнакомого номера, так невовремя совершившего вызов, снял трубку. На другом конце провода оказался знакомый ему голос, пусть и очень редко слышанный. — Алло, Скелл? — Да, я. Привет, Лана. Тебе чего? — Слушай, я понимаю, ты уже ушёл из школы, но меня тут попросили оформить зал актовый для посвящения пятиклассников, как раз начало второй четверти. Одна не справлюсь, а другие... Ну, не согласились помочь. Только ты остался. — Ладно. Буду через 20 минут.       Звонок сбросился. Последняя фраза была сказана с плохо скрываемым раздражением: парень злился. Но не на одноклассницу, вовсе нет. С чего бы на неё злиться? Да и к тому же, он её не знал толком. Уже много лет ни с кем в классе парень не общался, и выводы о личностях делал только на основе услышанных краем уха словах да замеченных краем глаза сценах. Относительно других делать эти выводы было легко, но не относительно Ланы. Она была странной в своём поведении, нелогична в репликах и эмоциях, и, так как страстью к специальному анализированию кого-либо Скелл не обладал, он её и не замечал. Он вообще мало кого замечал.       Нет, сейчас явно не девушка вызвала его недовольный тон. Он злился на себя. За то, что согласился придти, и в очередной раз нарушил собственный план. — Да когда я уже скинусь с этой ебаной крыши?!       Он спустился на первый этаж, вышел на улицу и поворотил на дорогу, ведущую к школе.       Мимо охранника Скелл прошёл незамеченным, проследовал мимо раздевалки и направился в актовый зал, не снимая кофты, заменяющей ему куртку. Всё равно она легкая, не будет особо жарко и в помещении. Никто из редко встречавшихся в коридоре персон не обратил на него внимания, как ни на кого из них он своего не обратил. Тишина проникла во все щели здания, делая пространство глухим.       Дверь актового зала скрипнула так, что заглушила звук шагов вошедшего. И от того ожидавшая его одноклассница, занятая перебиранием украшений в коробке, даже не повернула головы. Лана резко вздрогнула, когда услышала из-за спины негромкое покашливание. —Господи! Напугал. Спасибо, что согласился помочь, а то бы я тут с ног свалилась. Всю эту коробку развесить надо.       Парень кивнул. В молчании, никому из двоих не показавшимся неловким или тягостным, они принялись за работу, изредка взбаламучивая спокойный воздух указаниями, что куда повесить или приклеить. Сложнее всего давалось украшение кулис, настолько огромных по сравнению с ростом школьников, что даже на стремянке они не доставали до середины. — Хах, вот Циркулятору (такое прозвище преподавательницы математики было популярно среди старшеклассников, уже приквыкших к ужасам школы) как никому другому подошло бы всё это развешивать, она бы точно дотянулась.       Скелл только рассеянно качнул головой на слова, пролетевшие сквозь уши не задевая мозга. Ум занимало только желание убраться отсюда, а вот куда убраться, он не придумал.       Видя ноль реакции на вброшенную ради ничего шутку, Лана замолчала. Не стоило ожидать от одноклассника большой заинтересованности в процессе работы, а значит и надежд на энтузиазм питать было глупо. В конце концов, она тоже не горит желанием возиться с этим актовым залом, но если нет предлога остаться на подольше в школе, то надо идти домой, а там... — Коробка пуста. Больше ничего не нужно?       Лана обернулась: действительно, всё развешено. Вдвоём управились быстро. —Да, думаю. Вроде учителя больше ни о чем не просили.       Не успела она закончить фразу, а дверь уже снова скрипнула, и скрыла за собой мелькнувший вслед за удаляющимся владельцем хвост.       Скелл вышел из здания, остановился только за воротами школы и кашлянул — до того свежий воздух раздражал адаптировавшиеся к пыли легкие. Куда теперь? Домой идти незачем: кроме домашних заданий ничего там не поделаешь, а выполнять он собирался только малую часть - задания от учителей-убийц, да и то усилий готов был приложить ровно столько, сколько хватило бы дотянуть до тройки. Большего и не надо. Это можно успеть и завтра, а сейчас он окинул стороны света безразличным взглядом, не находя для себя критериев выбора, по которым определил бы направление своей прогулки. Ворота за ним щелкнули, и чья-то тень, несколько длиннее его собственной, показалась рядом. Ориентировочный рефлекс, вопреки привычке игнорировать окружение, заставил Скелла повернуть голову. Рядом с ним оказалась Лана. Оба ни слова не произносили, так и стоя на распутьи некоторое время. Парень свернул вправо и пошёл, куда глаза глядят, но его откликнули: — Скелл, ты ведь не домой идёшь? — Не домой. — Можно с тобой тогда пойти?       "А в целом, какая мне разница", - подумал он, и кивнул.       Дорогой они шли всё так же в тишине, никто не стремился принять инициативы разговора. Парень шел по одному ему знакомому пути, следуя случайности, но и в ней прослеживался замеченный спутницей определенный порядок: тропы выбирались самые малохоженные, всё больше дворы и переулки, Скелл будто интуитивно избегал главных улиц, стремясь к окраине города. Он, казалось, и сам за собой такой закономерности не замечал.       Без перерыва прошагали полчаса, пока тропинка не пересеклась с заброшенной железной дорогой. Скелл привычным движением встал на рельсу и, балансируя, двинулся вперед. Лане пришлось следовать сбоку, подравнивая длинну шага под расстояние между шпалами, чтоб меньше наступать на неудобные камни. По бокам от пути как назло были канавы, и сменить каменистую дорожку на замляную нельзя. Удобнее было бы развернуться назад, не следовать за одноклассником, но такой вариант Лана сразу же отбросила.       Рельсы становились все более скользкими из-за лежавшей на них мертвой травы. Видимо, в конце лета заросли здесь были довольно высоки. Скелл сошёл с рельсы, обернулся и чуть не столкнулся лицом с Ланой. Она немного запыхалась: поддерживать быстрый темп ходьбы наравне с парнем было ей легко, но от разницы между поверхностями под ногами идти с его скоростью оказалось сложно.       По одну сторону от них, через канаву и кусты блестела мутная гладь пруда, сплошь охваченного ряской. Оттуда тянуло терпким гнилостным запахом. Парень смотрел на пруд, не воротя носа от вони. Его никак не беспокоила стоящая рядом Лана, созерцавшая то же самое. Ему не было известно, хоть и проучились они долго в одном классе, молчалива ли она по природе, или неразговорчивость её определила неговорливость собеседника. Они не общались до сегодняшнего, и совпадение путей их прогулки не обязывало начинать ближнее знакомство. Они не чувствовали долга что-либо говорить, и от того сохранять тишину не было неловко.       Солнце скрылось насовсем за горизонтом, и пора настала возвращаться. Обратно парень пошёл медленнее, за что спутница в душе его благодарила: привычки ходить по шпалам ещё не выработалось. На повороте, где им приходилось разойтись, они приостановились. — Почему ты пошла за мной? — Почему бы нет? Мне ведь без разницы было, куда деваться. — Домой, например? — Но ведь и ты домой не пошёл. — Ясно. Пока. — До встречи.       Прежде, чем войти в свой двор, он заглянул в находившийся с торца дома магазин. — Пачку кэмел синих дайте пожалуйста. — Мальчик, иди отсюда, до восемнадцати не продаем. — Вы меня не узнали? Я ж всегда у вас для отца беру, и записку приносил раньше. — Тьфу ты, точно, - сказала продавщица, подняв глаза и разглядев знакомое лицо.       Расплатившись и забрав сигареты, он спешно покинул магазин. Не любил он таких лишних разговоров.       Подъезд был совсем погружен в темноту: перегоревшая много лет назад лампочка, которую работавшей никто и не помнил, делала место с наступление сумерек совершенно незаметным для тех, кто не проживал здесь и не стремился сюда специально. Парень не стал заходить сразу, достал одну из сигарет, поджег и вздохнул долгожданного дыма в легкие. Крошечный уголек тлел в его руке, мерцая, как звездочка на небе, отличаясь разве что цветом. Звёзды... Скелл поднял голову и обнаружил, что небо не наглухо затянуто низкими, желтыми от засветки облаками, как обычно было в это время года. На полотне этой желтой ткани темнели прорехи, открывавшие чистое небо, с которого поглядывали бледные звёзды. Парень понаблюдал бы подольше такое явление, едва не задевшее каким-то образом пыльного покрова на шестеренках его чувств, но ему не хотелось объясняться с отцом за свой слишком поздний приход. Нет, старик не будет ругаться, но его скабрезные шуточки, которые он отбрасывал, когда сын возвращался домой слишком поздно, вызывали у того раздражение. Скелл не знал, виной тому пошлость, плоскость этих шуток, или факт того, что их произносил его отец, но слушать из раза в раз одни и те же каламбуры ему не доставляло удовольствия.       По-мышиному прокрался он через пространство мимо зала в свою комнату. Отца ещё не было дома, значит, ожидать его теперь только к утру, когда его пышущая перегаром туша ввалится в квартиру и доползет до дивана, провал в матрасе которого за многие годы принял точную форму обрюзгшего тела.       Каждые выходные одна и та же картина, и к невыветриваемому запаху табака примешивается флер этанола, а аккорды безнадёги в воздухе выходят на передний план. Когда-то этот человек приводил на попойку "друзей", но после пары лет такого образа жизни единственным верным товарищем осталась бутылка сорокоградусной. Хватало выдержки отца на рабочие дни, но каждым пятничным вечером возвращался он к своей стеклянной любовнице. С ней он и жене изменил, ушедшей вскоре и разорвавшей все связи с семьей ещё тогда, когда Скелл был совсем мал. "И правильно сделала. Каждый сам за себя, сам для себя" - думал про себя брошенный ею сын. После ухода её мужчина перестал скрывать своей страстной любви к выпивке. Новая эта мачеха, спиртовой запах которой регулярно наполнял квартиру, вытеснил мальчика из жизни отца.       Ну что ж, теперь Скелл мог быть совершенно свободен. Он мог даже закурить прямо в квартире: вонь всё равно органично вписывалась в окружение, отец бы не узнал. Конечно, увидев окурок он не стал бы проводить воспитательных бесед, заставил бы выкурить разом всю пачку, а после этого сам, сидя в другой комнате, потягивал бы табачок другой марки. Ну и нестрашно. Скелл уже эксперементировал, травясь никотином из двух десятков сигарет за раз, не зная толком, зачем это делает. Так что наказание со стороны безавторитетного, почти чужого ему человека никак бы не повлияли.       Подойдя в шконке (так про себя он называл кровать, подражая тюремному жаргону), он улегся в привычную позу, в которой засыпал, просыпался, а иногда и бодрствовал, проводя часы глядя в стены. Скрипучие пружины привычно прогнулись, отлично помня это стандартное положение хозяина.       Комната, просторная и с высоким потолком, содержала в себе немногое: шконка, представляющая сейчас единое целое со Скеллом, письменный стол, стул для одежды, погребенный под кучей черных шмоток, различать которые удавалось разве что наощупь, табуретку, придвинутую к столу и сложенные неаккуратной стопкой в углу учебники, рядом с которой валялся рюкзак. Свет включался здесь редко, только при крайней необходимости, и безабажурной лампы хватало только вынуть из темноты желтоватые обои не первой свежести. Скелл привык к своему обиталищу, так что и без света грязь этих обоев была отлична ему видна.       Он уставился в потолок. Сегодня мысли были наудивление оживленными. Сегодня они, на удвиление, были. Не поток давно обдуманных и заученных утверждений, по типу того, как бесполезно завтра идти в школу, как бесполезно завтра идти, как бесполезно завтра, а что-то свежее, будто в жизни произошло нечто, достойное мозговой обработки. А что, собственно, произошло? — Лана... - произнес он имя одноклассницы почему-то вслух. В принципе, ему и прокричать это имя ничего не мешало. Если тебя не стремятся услышать, то и не услышат, как бы ты не напрягал голоса.       Почему она пошла за ним? Ещё и дотащилась до такого дальняка, где волки срать боятся. Она не разговаривала, ничего не спрашивала по пути, но и не была сама по себе. Всё-таки они вдвоем гуляли. "Наверное потому в школе её и считают странной. Пес знает, что происходит в её голове. Но если то же, что и в моей, чтож, сочувствую."

***

      Вход в подъезд Ланы сливался со стеной, настолько вся площадь двери и кирпича вокруг была замазана различными графити. Тут побывали и балончики, и маркеры, и краска, и мел, кое-где даже выжгли рисунки зажигалкой. Внутри всё было то же самое, пусть и не в таком масштабе. Ко второму этажу надписи по типу "Тут был Горелый", "П. — шлюха", "Я + пиво = любовь" сменялись на странные символы, похожие на кресты, и рядом с ними обнаруживались тексты странного содержания: "Во неимении плотского счастье ваше", "Отрицайте нужду и нуждаться не будете". Лана вздохнула, прочитав надпись тысячный раз. Скоро, кажется, она сама поверит в этот бред.       С самого порога мать налетела на неё с расспросами: — Ну почему опять так поздно? — Я тебе уже говорила. Я по школе помогаю. Сегодня оформляла актовый зал. — Школа, школа, что ж ты так на ней повернута! Лучше б на благо "Союза спасения" старалась! — "Союз" - твоя причуда, мам, я не собираюсь участвовать в этой организации. — И зря! Вот погрязнешь в материальном, как я когда-то, поплачешь потом!       Под оклики в спину девушка направилась в ванную, где слышимость была поменьше. Там она, глядя в зеркало на то, как поочерёдно странные эмоции искажают её лицо, рассмеялась. Да, "Союз спасения", как же! Секта, завлекшая её уставшую от трудностей жизненного выбора и ответственности мать, и высасывающая из их дома всё до нитки. По-своему трактовавший библию мудак - гуру - вбил несчастной женщине в голову, что все её беды - от страстей да материального имущества. Ложь, всё ложь, Лана поклясться готова, что дома у этого гуру лежат тонны подаренных "на нужды Союза" вещей. А мать... Несчастная. Уверовав в рассказы негодяя, отдала ему почти всё, а потом под влиянием его баек чуть не лишила жизни своего мужа.       Отец девушки был из тех, кого с недавнего времени среди людей становилось всё больше, из тех, для кого не существовало ещё официального названия, из "монстров". Обладатель рогов, когтей, острых клыков и исполинского роста. Напуганный вдруг проявленной со стороны жены враждебностью, навязанной сектой, он поспешил убраться подальше от безумной, не зная, что та была от него беременна.       Родилась Лана, получив от отца в наследство когти и высокий рост. Сначала не отличалась от других детей, но гены отца со временем себя проявили. Довольно рано заметив, как быстро растёт девочка, мать поняла что к чему. Она знала, что гуру, узнав о таком, заставит её избавиться от дочери, и потому не водила её на собрания Союза и никак не выдавала её существование. Конечно не обошлось без попыток скрыть и вневшние проявления "порченой крови". Лет с семи, когда разница в росте между Ланой и свертсниками стала уж очень заметна, мать стала чуть ли не голодом её морить. Но наследственности плевать, гены своё взяли: девочка всё равно росла высокой, только вот тощей, как жердь. Если бы рост был единственной проблемой: к двенадцати годам из рук развились чудовищные лапы, похожие на те, что девочка потом видела у учителей-убийц из школы. Естественно и от рук мать хотела избавиться, но... —Пхаха..хах.. - наконец Лана отсмеялась, да и вспомнившийся неприятный эпизод прошлого перебил. Она стала приводить себя в порядок после такой маленькой привычной истерики. Такое бывало часто, Лана много эмоций испытывала, а как их выражать - никто её не научил, так что переживала их девушка, как умела. Говорить о том, что у нее внутри твориться, не хотела, и не с кем было. "Слова" стали для неё синонимом лжи. Люди врут обещаниями, врут заверениями. По её мнению правда была в трех вещах: в действиях, вопросах и в одиночестве.       Лана успокоилась, прислушалась к звукам, убедилась, что мать перестала бубнить что-то в её сторону. Значит, можно идти на кухню. Мать занимала зал, а других комнат не было. Тут стоял единственный в квартире стол, за которым Лана делала уроки. Но за ним никто не ел: на кухне вообще редко что готовилось, холодильник был обычно пуст.       Девушка сняла с рук свои куклы-перчатки, прохрустела пальцами и стала пробираться через горы хлама к окну. На полу кучами валялась одежда, поломанные игрушки и другой мусор: мать тащила домой всё, что забраковывала секта. Очень редко находились какие-то нужные вещи, остальные выбрасывались, но до выброса занимали место здесь. От их пребывания дома стоял стабильный неприятный запах. Наконец перешагнув через все холмики мусора Лана добралась до окна, отворила форточку, вдохнула свежего воздуха. "Всю жизнь бы так стояла, на небо бы смотрела. Хах, а сегодня звезды сквозь облака проглядывают."