Загадай желание

Украшенный еловыми гирляндами Ружский дворец сулил тоскливейший вечер на свете. Оруженосца Рокэ отправил в Надор, а сам сбежать из Олларии до Излома не успел, пришлось принять королевское приглашение на дворцовое празднество. Он был уверен, что идея принадлежала Катарине. Нелюбовь к мистериям не мешала Её Величеству постоянно разыгрывать спектакли и втягивать в них окружающих. Чтобы изображать святую невинность, думал Рокэ, поднимаясь по ярко освещённой лестнице, нужен злодей. Огоньки свечей отражались в начищенных парадных нагрудниках стражи, дробились в зеркалах, позолоченная резьба сияла так, что хотелось щуриться. А злодея изображать не хотелось. В Алвасете сейчас выставляют на стол фигурки кошек — здесь бы такое сочли за кощунство. У маленького Росио всегда было наготове желание, чтобы шепнуть его чёрному коту. Он помнил, как наклонялся к изящному агатовому уху с еле заметной трещиной у основания, как его дыхание затуманивало полированный камень, но сами желания забылись. — Рокэ, герцог Алва! Скрипки и флейты не сбились ни на мгновение, а вот разряженная толпа заволновалась, к нему повернулись лица, любопытные и взволнованные, скучающие и надменные, знакомые и неинтересные. Рокэ дёрнул уголком рта, изображая улыбку. Кое-кто из дам улыбнулся в ответ, некоторые зарделись или спрятались за веером. В мужских взглядах было меньше восхищения и больше зависти и глухого раздражения. Колиньяр смотрел бешено — его искренняя ненависть была почти в радость, как глоток обжигающе ледяной воды. Мальчишки просят о славе, подвигах и любви. Но не о том, что неизменно всё это сопровождает: врагах, чужой ненависти и липкой паутине дворцовых интриг. О чём бы Рокэ попросил сейчас? Может, стоит наоборот загадать себе врага — чтобы с ним снова пришло то, другое, ненужное и беспощадное чувство? Музыка смолкла. По зале прокатился шёпот и стих. Жезл церемониймейстера четырежды стукнул об пол. — Его величество Фердинанд, король Талига! Её величество Катарина! Качнулись перья в причёсках, склонились напомаженные головы, зашуршали платья. Катарина в чёрно-белом платье казалась не то статуей, не то призраком. Фердинанд затеял речь. Рокэ не вслушивался, он бездумно скользил глазами по толпе придворных, обмениваясь с окружающими ничего не значащими фразами, и высматривал подходящую компанию. Лучше всего годился бы Савиньяк, но тот уехал в Сэ, встречать Излом с Арлеттой, слушать её истории про алатские гадания на чашах с вином. Музыка раздалась снова. Король устроился в кресле, благосклонно принимая подарки и любезности от подданных. Эту часть Рокэ особенно не любил, лесть ему никогда не давалась. От него, впрочем, и не ждали. — Мы рады, — сообщил ему Фердинанд, — что близкие нам люди разделяют с нами этот праздник. Перед его мягкостью Рокэ неизменно терялся, она одновременно раздражала и вызывала болезненное изумление, почти нежность, подобную той, что рождали в нём упрямые и хрупкие цветы на горных склонах. Но Катарина посмотрела на него строго, вздохнула, продуманным движением стиснула на коленях бахрому шали — и Рокэ очнулся. — Нет врага страшнее скуки, Ваше Величество, — сказал он небрежно. — Даже мне иногда приходится признать поражение. Приходится искать надежных союзников. Фердинанд рассмеялся, Катарина поджала губы, и Рокэ уступил место следующему дарителю, поставив шкатулку с подарком на столик рядом с королём. Подарок тому, у кого есть всё, от того, кто может достать что угодно — на редкость бессмысленная вещь. Вечер тянулся и тянулся, стрелки на часах словно замерли. Рокэ даже успел пожалеть об отсутствующем Окделле — его можно было бы бросить на растерзание фрейлинам, желающим танцевать, и подразнить и его, и Катарину. Самому танцевать не хотелось, беседовать о политике — тем более, разговоры эти имели пренеприятнейшее свойство превращаться в договорённости. Хотелось, как в детстве — беззаботного веселья и предвкушения чуда. Сначала его внимание привлекло знакомое движение — резкий, нервный взмах ладони, отталкивающей воздух. Мгновение спустя глаз ухватил и остальное: густые медно-рыжие волосы, тёмно-зелёный, почти чёрный колет и красные пятна гневно расползающиеся по веснушчатым щекам. До оконной ниши, где расположился Рокэ, не долетало ни слова, но вид открывался занимательный: Леонард Манрик ссорился со своим отцом, умудряясь не повышать голоса. Тессорий что-то негромко говорил, Манрик — какого ызарга он, кстати, делает в Олларии? — так же негромко отвечал, но каждый взмах его руки утверждал, что он не согласен. Рокэ заметил этот жест ещё в Тронко, наблюдая за тем, как Манрика дразнит Эмиль. Леонард краснел и начинал цедить слова сквозь зубы, отталкивать воздух ладонью, и сквозь привычную унылую сдержанность проглядывала неожиданная пылкость. Пылкость Рокэ нравилась — он гадал, показывает ли Манрик еë своим любовницам, или только Эмилю и интендантам, пытающимся хитрить с поставками. И вот оказалось, что даже его сыновья почтительность имеет свои пределы. О чём бы они ни спорили, последнее слово осталось за тессорием — он довольно улыбнулся и отошёл. Леонард опустил руку, глядя ему вслед, сжав зубы так, что выступили желваки. Рокэ пару мгновений полюбовался его напряжённой позой, а потом потом шагнул вперёд. — Вам тоже не по нраву дворцовые развлечения, Манрик? Леонард резко развернулся. — Алва, — он коротко усмехнулся, растерянно посмотрел на свой кулак и медленно разжал ладонь. — А мне сказали, я не застану вас в столице. — Неужели вы соскучились по моему обществу? Рокэ вскинул бровь. Он мог бы добавить с десяток отменных колкостей, они так и просились на язык — про Эмиля и пистолет или про оставшихся в Тронко дам. Но на лице у Манрика появилось слишком явственное облегчение при виде Рокэ. — Я приехал с докладом, но никто не желает меня слушать, — сказал Леонард, скривившись. — Если бы я знал, что вы ещё в городе… — То бы явились ко мне с утра пораньше, как вы это любите, — Рокэ фыркнул. — Я вас охотно выслушаю, но сначала нам надо выпить. — До полуночи не полагается. — Некоторые правила просто умоляют о том, чтобы их нарушили. Красные пятна на щеках Леонарда начали бледнеть, веснушки стали заметнее. Рокэ вдруг некстати вспомнил ту рыженькую девицу в Тронко, то ли племянницу губернатора, то ли свояченицу. У неё россыпи веснушек спускались вниз по спине, а бёдра были молочно-белые, и Рокэ этот контраст пьянил голову, хотелось вести губами по гладкой коже, собирая эти рыжие пятнышки. Веснушки Леонарда дразнили воображение. Целовал ли их хоть кто-нибудь? Знатные дамы изъяны на коже осуждали, считая дурным тоном, но в постели многие из них оказывались полны неожиданностей. Направление собственных мыслей Рокэ не понравилось, он встряхнул головой, подхватил Леонарда под локоть и направился на поиски вина, не слушая возражений. Королевские кухни перед натиском Первого маршала устоять не смогли, пали быстрее, чем Барсовы врата, но без потерь среди атакующих. — Всё решает наглость, — прокомментировал это Леонард, перехватывая у Рокэ добычу в виде пары бутылок «Чёрной крови» и головки сыра. — А наглость ваша поразительна. — И безмерна, — довольно сообщил Рокэ и конфисковал на нужды армии два кубка из ближайшего буфета. — Потому я вам и нравлюсь. — Вы слишком высокого о себе мнения, — Леонард отвёл глаза, и снова начал розоветь, и Рокэ развеселился окончательно. — У меня для этого есть все основания. Впрочем, не переживайте, это взаимно. По непонятной мне причине с вами удивительно приятно иметь дело, Манрик. — В качество начальника штаба, я надеюсь? — У вас есть и другие достоинства? Они ввалились в одну из дальних холодных комнат и устроились рядом на узкой кушетке. Шум празднества доносился еле-еле. Пахло еловой смолой и воском. Огонёк их единственной свечи казался крошечным перед зимней тьмой, которая заглядывала в высокое окно. — На севере говорят, как встретишь Излом, так и год проведёшь, — невпопад сказал Леонард. Рокэ протянул ему кубок. — Пейте. Проведëте год в докладах маршалу, ничего удивительного. Или вы предпочли бы другую компанию? Леонард посмотрел в окно, качнул кубок в руке, отпил, не глядя на Рокэ. — Обычно мне не приходится выбирать. У вина был терпкий вкус лета и Кэналлоа. Рокэ откинулся на спинку дивана, раскинул руки в стороны. — Что бы вы загадали, если бы знали точно, что ваше желание исполнится? — А вы? Леонард потянулся за бутылкой, наполнил кубки снова. Глаза его в полумраке казались чëрными. Рокэ вдруг понял, что не знает, какого они цвета на самом деле. Мысли плыли, словно он уже был пьян, опять вспоминалось острое ухо агатового кота, россыпи веснушек на бледной коже, поджатые губы Катарины, восторг Окделла, получившего в подарок коня. Осень уступала место зиме, год уходил и приходил новый, а они с Манриком сидели на самой границе, в безвременье и темноте. — Неосторожные желания могут завести слишком далеко. А неосуществлённые и вовсе превратиться в проклятье. — Вы увиливаете от ответа, Рокэ. — К чему вам мои желания? Давайте поговорим о вас. Хотите выпить на брудершафт? Предложение сорвалось с языка легко, следом сразу же пришло сожаление, которое Рокэ решительно отбросил в сторону. Мало ли в его жизни было этих «ты», не каждое означало обещание. — Хочу, — неожиданно зло ответил Манрик. — Но не буду. — Почему? — удивился Рокэ. — Вы смеётесь. Рокэ запрокинул голову — высокий потолок с фресками и лепниной терялся во мраке. — Смеюсь, — согласился он. — Но не всегда. Не хотите брудершафт, ызарг с вами, не пейте. Тогда докладывайте. — Здесь? Сейчас? — У нас ещё целая бутылка вина. Огонёк свечи дрожал и колыхался, вездесущие дворцовые сквозняки касались лица прохладными ладонями. Костлявое колено Манрика упиралось в ногу Рокэ, сам он запальчиво рассказывал о том, как наладить поставки хлеба в магазины Южной армии. Рокэ слушал вполуха, его больше занимало вызревающее внутри, безрассудное и хрупкое, цепляющее за рёбра желание. — … и сберечь огромную сумму денег. Что вы об этом думаете? — Я думаю, что отпускать вас к Сильвестру одного с такой идеей — напрасная трата времени и вашего красноречия. — Не одобряете? — Леонард стиснул зубы. Рокэ захотелось его встряхнуть. — Напротив. Считайте, что чёрный кот вас услышал, — вместо этого он наклонился вперёд и накрыл рукой беспокойную ладонь Леонарда. Тот замер. — Рокэ, вы пьяны? — Ещё нет. А вы? Леонард облизнул губы. Тонкая медная прядь выбилась из причёски. Рокэ поймал её, провёл пальцами от корня до кончика. Осень и зима застыли в хрупком равновесии, и весь мир тоже замер, только сердце частило в груди. Потом ударил колокол, за ним другой — тогда Рокэ качнулся вперёд и поцеловал Леонарда.