Что было до

Первый поцелуй у них вышел каким-то донельзя дурацким и нелепым. Вообще, первые поцелуи, как и первые сексы, редко оказываются удачными. Неоспоримый факт, который по прошествии подросткового возраста, как-то перестаёт расстраивать. Но это слюняво-пьяное недоразумение Илью на третьем десятке всё-таки расстроить умудрилось. Возможно, потому что означало окончание едва зародившейся дружбы, а возможно, потому что данное происшествие произошло не абы с кем, а с Эмиром. И внезапно, сидя на собственной кухне, Илье показалось, что они как будто бы с Эмиром заслуживают большего. Хотя ещё вчера никаких «их с Эмиром» вообще не существовало. Сложно. Непонятно. И осадочек какой-то неприятный. А главное, хуй пойми, чё теперь с этим делать. Ему бы, конечно, в первую очередь в душ не мешало бы сходить, зубы почистить и отправиться спать, а он вместо этого трезвеет, перегаром комнату наполняя. А ведь все знают, что трезветь бодроствующим — мерзейшее из занятий. Руки трясутся, во рту сухо и кисло, голова гудит, а он всё сидит. За окном, вон, рассвело давно. В школе напротив прозвенел звонок на второй урок. Спать нужно, а не мозги себе ебать неудачными поцелуями и несостоявшимися сексами по синьке. На столе среди следов вчерашней пьянки вибрирует телефон. Илья бросает на него недовольный взгляд, потому что на другой сейчас в принципе не способен. На экране мельком проскакивает оповещение от Рустама. Эмир дома? Илья вздыхает, потому что где-где, а дома Эмира точно нет. И переворачивает телефон экраном вниз. Подло так, конечно, с Рустамом поступать. Он же переживает. Но переживает не переживает, а переживёт. Илья помнит, как этого самого Рустама провожал. В узком коридорчке вдвоём было не развернуться толком. Илья, как хозяин, стоял, подпирая собою стены квартиры, пока Рустам крайне долго обувался. — В такси его посадишь? — спросил тот тихо, застёгивая куртку под самый подбородок. На улице с самого утра мело. Илья уже собирался было заверить, что и вызовет, и посадит обязательно, но не успел. То ли у Эмира слух такой чуткий, то ли не так уж тихо Рустам и спросил. Так или иначе, голосом Эмира из кухни их оповестили, что сам он себя посадит. Он, в целом, достаточно самостоятельный. Рустам напоследок только улыбнулся белозубо и ничего не ответил возмущающемуся. А потом Илья, стоя на лестничной клетке, смотрел, как тот ждёт лифта. Было холодно и очень-очень пьяно. — Давайте, до завтра, — махнул ему Рустам, а затем натянул капюшон и был таков. Илья помнит. Очень хорошо помнит, как вернулся в квартиру, как закрыл за собой дверь и как зашёл на кухню. Выпил он не столько, чтобы ему память отшибло, но достаточно, чтобы пошатнуться перед тем, как сесть. — Пьянь, — прокомментировал это Эмир, а потом тут же перевёл взгляд в сторону тёмного прямоугольника окна. Илья тоже туда посмотрел. В темноте морозной зимней ночи можно было разглядеть только крупные, как комочки манки, хлопья снегопада, что шёл медленно, неспешно, но грузно и густо. — Такси сейчас, небось, стоит как почка, — сказал Эмир задумчиво. Илья согласился. И даже не задумался, что вдвоём-то им было дешевле уехать и что, возможно, есть такая вероятность, задержаться кое-кого вынудил не снегопад и даже не недопитая бутылка вишнёвой настойки. Вместо этого, он просто взял эту самую бутылку и разлил ещё по одной. И откуда она у него только взялась? Хрен его знает, притащил кто-то… Они начинали-то с коньяка, но тот оказался непитейным пойлом. В результате его допивал в одиночестве Рустам, а Эмир и вовсе почти не притронулся. А вот настойка оказалась ничего такая, крепкая, сладкая и тоже густая. Одна беда — от неё вся белая столешница покрылась красными липкими разводами. И чёрт его знает, сможет ли их Илья потом отмыть. Рюмки оставляли рванные полумесяцы, которые наслаивались друг на друга. Эмир сказал, что ни хрена это не полумесяцы, потому что полумесяц — это часть круга, так что это полуокружности. Илья же назвал его душнилой и заявил, что тогда уж полукольца. На что Эмир пожал плечами, кто из них большая душнила? А потом с помощью донышка рюмки сделал из двух полуокружностей-полуколец один полноценный полумесяц. Илья помнит, как у него дрогнула рука, и этот самый полумесяц залила очередная красная клякса. — Пьянь, — вновь повторил Эмир и отнял у него бутылку, а Илья только улыбнулся бестолково в ответ. На кухне было жарко, то ли от того, что топили немилосердно, то ли от выпитого. Пахло перегаром, вишней и мандаринами, кожурки от которых валялились там и тут. А ещё Эмиром. Его запах обычно искристый, чуть колючий и рассеивающийся обрывками по комнате, в этот вечер ощущался непривычно тягучим, как та же настойка, и сладким. А Илье было слишком хорошо. Так, что под рёбрами саднило от нелепой и глупой какой-то радости. В детстве подобное чувство разрывало изнутри, заставляло носиться по комнате от невозможности выразить то, что щемит за рёбрами. Во взрослом возрасте оно лишь заставляло ощущать себя как никогда живым, а выражать его Илья так и не научился. Кто из них погасил верхний свет Илья не запомнил, но когда в бутылке осталось всего ничего они уже сидели в полутьме, освещаемой только лампой от вытяжки. А глаза у Эмира почему-то всё ещё поблескивали тёплым, верхним светом. Тёмные, зрачка не разглядишь, а блестящие. Илья помнит, что последний раз разливал тоже Эмир. Он потянулся за бутылкой, и в этом тусклом освещении Илья заметил, что щёки у того раскраснелись. А широкий ворот толстовки оголил кусок шеи в испарине. И Илья подумал о том, как же ему всё это время было в ней жарко. Надо было предложить во что-то переодеться, ведь, если он её не снял, то значит, под ней ничего нет. И вот эта мысль опалила щёки уже ему. Пришлось спрятать лицо в ладонях и поднять его только тогда, когда ему уже рюмку настойчиво протягивали. — Чё? Илья Андреевич? Спать хотите? — А? — Спать, говорю, хотите? — А… нет. Просто… За что пить будем? Эмир как-то равнодушно пожал плечами. А Илья всё никак не мог оторвать взгляда от ворота красной толстовки. Пьяный дебил. — За всё хорошее и против всего плохого? Губы у Эмира тоже были красные, но это совершенно точно от настойки. Но тогда, наверное, и сладкие должны быть. Илья уронил лицо в ладони во второй раз. — Я останусь? Не хочу… Илья не дослушал и сразу же кивнул: — Без проблем. Илья помнит, что когда они пьяные добирались с кухни до кровати, он думал о том, что Эмиру точно нужно во что-то дать переодеться. И чуть в него не врезался на пороге спальни. — Ты чего? — спросил он у внезапно остановившегося. Тот пьяно глазел в телефон. — Да Рустам спрашивает дома я или нет… — Волнуется, — ухмыльнулся Илья, пожав плечами. — Было бы из-за чего, — проворчал отчего-то засмущавшийся Эмир, что-то печатая в ответ. Волнение Рустама заставило Илью улыбнуться еле заметно. Потому что эта их с Тамби ненавязчивая забота напоминала ему собственную об одном длинном и лопоухом. А ещё его забавляло, как Эмир с этого по-родному и любя бесится. Тоже очень знакомо. Всё ещё ухмыляясь своим мыслям, он спросил у него, когда они оказались в спальне: — Тебе дать футболку переодеться? И едва не осёкся на полуслове, потому что внезапно понял, что у Антона бы он не спрашивал. Нет, он бы просто дал или швырнул походя. При чём, скорее всего, намного раньше. — Давай, — отозвался Эмир. И Илья думать о разных глупостях перестал. Во всяком случае на то время, что заняло у него, пьяного, добраться до комода. Там же, открыв ящик, он замер на секунду. Рука будто бы сама собою дёрнулась к футболке пусть ещё чистой, но ношенной. На секунду очень захотелось узнать, как оно будет чувствоваться вместе. Щёки вновь запылали, а он потряс упрямо головой, доставая чистую, пахнующую только стиральным порошком, а не им. — Отвернись, — зачем-то велели ему, хотя он и так уже задумчиво в окно пялился, за которым упрямо продолжал валить снег, портя жизнь ещё не проснувшимся автовладельцам. — Включим что-нибудь? — Ты ж, вроде, спать хотел? Эмир только плечами в ответ пожал, а затем почти демонстративно плюхнулся на кровать. Та протестующе скрипнула. — Ну что ж ты делаешь-то… Наверное, он просто не хотел оставаться в темноте. Наверное. Илья старался об этом не думать. И включил «Рики и Морти» без звука, потому что оба знали первый сезон наизусть. А сам уселся рядом, плечом к плечу. Запах стирального порошка противно перебивал тягучий, мягкий и тоже будто бы пьяный, чужой запах. Илье это не понравилось. Когда они встретились, запах Эмира ему не понравился. Он показался каким-то блёклым и даже как будто бы сыроватым. Уже потом Илья понял, что просто встретил того не в самом лучшем расположении духа. Вернее, понял он это в тот же вечер, когда Эмир впервые рассмеялся искренне. Потому что запах вмиг обратился в такой, ставший привычным, искристо-колючий аромат, словно ёлочная мишура. Но куда больше Илью очаровали острые ямочки на щеках и сам смех. Звонкий, глубокий. Ему в ответ хотелось улыбаться. Позже он узнал, что запах этот может быть и едким, и как сейчас, тягуче-мягким. А тогда он смотрел, как тот смеётся и думал: «Вот зараза». — Ты в курсе, что ты храпишь? — прервали его размышления. — Просто ужасно, отвратительно храпишь? Илья хотел заметить, что никто его не заставлял оставаться спать рядом с человеком, который позволяет себе (о боже) храпеть. И сам больше у них с Рустамом тоже тогда не останется, раз Эмиру так досаждает чужой храп. Но к нему прижались боком, а потом голову на плечо уронили, мазнув по шее перегарным дыханием. А потом ещё и ткнули подло в бок пальцами. — Эй! — поймал его Илья за запястье. А потом зачем-то наклонился к самому уху. Подальше от запаха порошка и поближе к чужим волосам. — Ты ж сейчас вырубишься… — Сам-то, — зачем-то пнули его ещё и ногой. — Ща уснёшь посреди кровати, захрапишь. А мне как тебя потом двигать? Голос его звучал глухо, а дыхание по-прежнему щекотало шею. Неугомонное, упрямое создание. Илья помнит, как застыл на секунду, борясь с диким и внезапным желанием обхватить одной рукой за лицо, а второй пододвинуть ещё ближе за талию, чтобы…. Чтобы что-то. Но вместо всего этого непотребства, он лишь отодвинулся на самый край, отпустив. Из полумрака на него глянули недовольно, обиженно. — Так места достаточно? — улыбнулся Илья, демонстративно укладываясь на бок. — Комфортно? Эмир только бровь в ответ приподнял: — Вполне. И тоже улёгся на бок. Так они оказались лицом к лицу. И глупые щёки вновь решили о себе напомнить удушливым румянцем. Илья вздохнул еле слышно, отрыл было рот, но его уже в который раз прервали. На этот раз тычком в живот. — Да что ты делаешь? — Ты дурацкий, — улыбнулся Эмир широко. Глаза по-прежнему блестели чем-то тёплым, как будто бы он тот свет, погасший пару часов назад умудрился в них сохранить. — Я? — Ты, — буркнул практически. Пьяненький, но не пьяный. Дурашливый, но не дурацкий. Илья улыбнулся в ответ. Он привык, что запах должен сбивать с ног так, что, почуяв, спать не можешь, желая поскорее почувствовать вновь, а не аккуратно застревать на вещах, напоминая о себе какой-то глупой улыбкой нежности. Привык, что дотронуться хочется до болезненного ощущения, сосредоточенного на кончиках пальцев, а не прижиматься плечами, стоя в полумраке гримёрки. А ещё он привык с омегами дружить. Никогда в плане дружбы людей по полу не делил. Человек есть человек. И омеги к нему цеплялись. Антон говорил, что на него вешаются отчаянные, и не дружба это ни хрена. «Они в тебе батю ищут, думают, что их спасёшь» Илья только отмахивался. Хотя и понимал, что в чём-то Антон может быть и прав. Он-то ему как раз именно другом умудрился стать. Почти как младший брат, пусть и на пару месяцев старше по факту. С ним можно было и водки выпить, рассказав от чего и где саднит, и посмеяться от души. А ещё за которым необходимо приглядывать, дабы не убился. За Эмиром приглядывать не требовалось. Там и без него справлялись. И отчаянным он тоже не был. Упрямым, язвительным и немного суматошным, может быть, но не отчаянным. С ним удивительно легко разговаривалось, смеялось и даже молчалось. Остававшись с ним наедине, Илья чувствовал себя… Спокойно. С ним он был собой. И спасать Эмира тоже не надо было. Он себя сам спасёт. Наверное, всё это и сбивало с толку. Эмир вообще удивительным образом часто заводил Илью в мысленный тупик. Это чуть-чуть раздражало и раззадоривало одновременно. Когда пауза начала затягиваться, а Эмир, видимо, понял, что никакого ответа не дождётся, он вновь дёрнулся, чтобы тыкнуть в бок. В этот раз Илья перехватил его за ладонь, сжал и замер, почувствовав, как чужие пальцы дёрнулись в ответ. Он вдруг будто бы вновь очутился в детском саду в том неловком и тягостном моменте, когда воспитатель разлучил тебя с твоим лучшим другом и поставил пару с каким-то омежкой, заставив взяться за руки. И ты стоишь, краснея как помидор и сжимая чужую потную ладошку. Эмир же только брови поднял, улыбнулся одной половиной рта и протянул елейно-саркастично: — И что мы с этим будем делать, Илья Андреевич? И в этот момент мозг Ильи Андреевича, что до этого плавал в каком-то пьяном мареве из не до конца ясных и внезапно появивших чувств и гормонов, разбуженных близостью тёплого тела рядом, внезапно обратился в старый, насквозь ржавый механизм, который, скрипя, еле двигался в попытках придумать ответ, отшутиться, да просто сказать хоть что-нибудь. Острые детали царапали изнутри в медленном движении, но никак не хотели выдавать хоть чего-то дельного. А вот тело в противовес внутренним мыслительным процессам стало лёгким, будто бы чужим и зажило собственной жизнью. Илья подтянул Эмира ближе и поцеловал. Ему ответили жадно и как-то даже нарочито нагло, прижались и обхватили руками. Но всё это было не так важно. Потому что тягучий мягкий запах внезапно будто бы взорвался россыпью ёлочных иголок, перебив собой и стиральных порошок, и перегар и вообще всё. А вслед за ним с глухим хлопком взорвался и ржавый механизм внутри Ильи, обратившись в пыль, будто его и не было никогда. Дыхание сбилось. Илья соскользнул губами куда-то на щеку, уткнулся носом колючие волосы, краем уха услышав короткий даже не стон, а скорее «ох», и зачем-то поцеловал прямо в ухо. В него вцепились пальцами до боли, потянули на себя. Оказавшись сверху, Илья хотел было что-то сказать, он точно помнит, что-то очень важное. Но его опередили, прижавшись губами, и больно куснули напоследок за подбородок. Было жарко, как-то головокружительно приятно и очень томительно. Тем не менее, он отстранился. Ему требовалось на Эмира посмотреть, чтобы, чёрт его, удостовериться, что тот в порядке. Отстранившись, он обнаружил под собой взмыленного и какого-то совершенно ошалевшего Эмира, на лице которого мельтишил свет от немого телевизора. Брови домиком и губы влажные, но поджатые. — Эй, — упёрся он лбом в чужой, — ну ты чего? Эмир выдохнул рвано и сглотнул: — Не знаю, а ты чего? — И я не знаю, — улыбнулся Илья. А потом вновь улёгся рядом. Обвил обеими руками и к себе прижал, дав возможность спрятать лицо в плече, куда Эмир глухо выдохнул короткое: — Ты… — Я, — согласился Илья, тихонечко вдыхая чужой аромат, который забивался непривычно в ноздри, думать не давал. А ещё успокоился, пошёл рябью у него в руках и внезапно успокоился. — Так и будем спать? — улыбнулся Эмир. Видно не было, но эти ямочки Илья научился слышать. — Да, буду храпеть тебе в ухо. — Ты дурацкий. — Ага. Вывернувшись некоторое время спустя, Эмир сам его поцеловал. В этот раз у них вышло лучше, медленнее, глубже. Целовались до саднящих губ и глухих стонов, словно четырнадцилетки на вписке. И точно так же неловко изучали друг друга через одежду. Возбуждение вялое, пьяное было разбавленно чем-то ещё, чем-то, что родилось в самых неподходящих для этого обстоятельствах, что оба до конца не осознали. А потом Эмир у него в объятиях уснул, напоследок проворчав, что его всё равно храпом разбудят. Илья спорить не стал, только поцеловал в висок и прижался сзади, обхватив поперёк живота. Только на рассвете он решился его отпустить, чтобы прокрасться на кухню, где и сидел всё это время, думая о том, как всё по-дурацки и нелепо вышло. А толку думать-то, да? Надо бы… В душ, там поди всё и наладится. Едва Илья предпринимает попытку встать, как в комнату заходит явно невыспавшийся, помятый со сна и похмельный Эмир. — Доброе утро, — бормочет тот, потирая лицо. — Доброе, — оседает Илья обратно на стуле. Ведёт как-то неловко плечами и выдыхает. — Там тебя Рустам потерял. — Ага, я ему ответил. Жив, здоров, мол, всё хорошо, — усаживается Эмир на стул, но на Илью старательно не смотрит. Илья же хочет что-то сказать, но вместо этого окидывает потерянного на чужой кухне с ног до головы. И в очередной раз думает, что они так-то заслуживали чего-то лучше, честнее, чище, а не полупьяной возни. А он… Да именно он всё похерил. Пьяный дебил. Теперь вот оно всё как. Поэтому вместо того, что собирался, говорит совсем другое: — Есть хочешь? Может, это, яишенки с бекончиком и кофейка для рывка? — Бекончиком? — бурчит саркастично Эмир в столешницу, покрытую побледневшими за ночь полуокружностями-полукольцами. — Ну тебе без бекончика, — ухмыляется Илья. — Мне б водички и… Не сдохнуть желательно, — роняет Эмир голову, но взгляд наконец-то переводит. И улыбается благодарно. Илья это считывает и кивает в ответ.