Like an 808

      31 декабря              — Сможешь приехать сейчас? — обеспокоенно уточняет Лестрейндж.       В голосе Корвуса нет ни капли сонливости, а вот Гарри c трудом подавляет зевок. Он отводит телефонную трубку, морщится от света экрана и фокусирует взгляд на времени.       Три утра.       — Я же болею, — бурчит он со вздохом.       Это полуправда: всего лишь небольшой насморк и раскалывается голова — не более, — не стоит трындеть раньше времени, ведь обычно все простуды с этого и начинаются.       — И заболел ты прямиком ко дню рождения кое-кого, — смеется Корвус. — Через полчаса тебя заберет водитель — будь готов.       — Может, завтра?       — У меня накладка, — поясняет Лестрейндж со вздохом. — Нужно уехать, а кто-то должен «отсмотреть» мальчиков и девочек.       Гарри включает динамик и трет глаза.       Он только успел провалиться в сон и поспать — сколько? — пару часов, поэтому хочется перевернуться на другой бок и продолжить дрыхнуть без задних ног.       — Не нужно лениться: ты сам хотел работать.       — Форма одежды парадная, или могу «отсмотреть» в спортивках?       Гарри сладко зевает.       — С иголочки. У нас тут половина Лондона: та часть, которая что-то из себя представляет. Давай, ребенок, натяни свои лучшие слаксы и дуй в офис.       Гарри понимает же, что эти несколько часов, пока клуб окончательно не закроется, его увидят максимум… сколько? Пару минут. Это если говорить о гостях, а он планирует работать, а не отдыхать в зале: нужно успеть выполнить все задачи и свалить до того, как стрелка часов перевалит за полдень.       — Хорошо, голубоглазка, — тянет он слегка насмешливо. В тон «ребенку».       Корвус вздыхает, да так тяжело, что Гарри едва сдерживается, чтобы не закатить глаза — хотя чего это он: все равно тот его не видит.       — Даже не знаю, как реагировать, — хмыкает Лестрейндж с весельем. — Хорошо, что Риддл не у тебя под боком, а то мне бы оторвали яйца за такие шуточки.       — Стараюсь, — смеется Гарри, с трудом соскребая себя с постели. — Но, вообще-то, я работал все праздники. Даже в Рождество был «в офисе».       Корвус слегка медлит и как-то совсем без сочувствия в голосе произносит:       — Рождество — семейный праздник. Его не отмечают в теплой постели с любовниками, поэтому ты и работал.       Жестоко, зато справедливо.       Гарри шлепает по холодному паркету к гардеробной и распахивает дверь — та открывается с едва слышимым скрипом. Сделав себе мысленную зарубку смазать петли — и все равно ведь забудет, — он щелкает выключателем и осматривается.       — Лестрейндж, поддержки от тебя, как от сломанного стула: жопу вроде посадил, а дальше…       — Смешно, — тянет тот так, будто Гарри сморозил чушь. — Ладно, собирайся…       Гарри не дает закончить фразу — спешно перебивает:       — Риддл сегодня приедет?       Голос чуть дрожит на последнем слове.       Том опять молчит. Почти сутки от него ни звонка, ни сообщения — кажется, что стоило бы уже привыкнуть ко всему за столь долгое время, что они вместе, но… Какого черта Гарри должен соглашаться на меньшее?       — Ребенок, он занят, — Лестрейндж будто взвешивает каждое слово. — Ты знаешь, что мне трудно смотреть на происходящее с твоей стороны: у меня другие отношения с Терри, но думаю, Риддл прилетит к тебе числа четвертого, если не случится ничего экстраординарного. Не вешай нос.       — Угу.       После того, через что они уже прошли, тишина, болезненная и удушающая, почти убивает, а ведь казалось, что они стали ближе после «прогулки» по Пер-Лашез. Частые приезды, больше времени вместе — иногда возникало ощущение, что они — семья. И что нет никакой Винды Розье.       — Тебя не будет? — спрашивает Гарри, пытаясь взять себя в руки и переключиться.       Стоит засунуть дерьмовое настроение поглубже: никто не виноват в том, что в его жизни все так. Тем более Корвус.       — Нет. Я срочно вылетаю в Париж, но постараюсь вернуться к пяти вечера.       — Что-то случилось?       — Встреча.       Гарри кивает сам себе и напоминает:       — Ты не забыл, что я просил дни на подготовку?       — Только не в праздники — я уже отвечал. Понимаю, что ты хочешь увидеть Тома, но будь реалистом. А если говорить про работу, то завтра вечеринка. Потом будет затишье.       Сука.       Этот день Гарри действительно был нужен, как и несколько следующих. Он целый месяц выедал мозг Риддлу чайной ложкой, что хочет улететь в Санкт-Мориц в день рождения Тома хотя бы дней на пять: покататься на лыжах, выпить глинтвейн, купить новый горнолыжный костюм и вдоволь натрахаться. На месяц вперед. Последнее — основной пункт программы.       — Что замолчал?       — Думаю, — говорит Гарри с легким раздражением и пробегает пальцами по костюмам на вешалке, — что мой работодатель — мудак.       — Спасибо за лестную оценку, — тянет Корвус, но слышно, что он не обиделся: Лестрейндж вообще не склонен принимать что-либо близко к сердцу. — Но все работодатели — мудаки. Я не самый худший вариант. Как сказал: продолжишь болеть и готовиться к экзаменам, но после одиннадцати утра.       Это если повезет. Когда Гарри вовремя заканчивал работать?       Лестрейндж и так отпустил его на все январские экзамены. Ради него Корвусу пришлось перекроить половину собственного графика: возвратиться на все дни в Лондон, в Париже поставить управляющего, Пьера, а Гарри еще возмущается… Где он найдет еще такую работу?       Предложение поработать на Лестрейнджа поступило не сразу. У них как раз были некоторые сложности с Томом: пытались по кирпичикам собрать отношения… лучше узнать друг друга, что ли (сарказм). И Гарри нужно было отвлечься от всех мыслей, что крутились в голове как заевшая пластинка. Когда Корвус позвонил, он ухватился за работу. И особо долго не раздумывал: такие предложения на дороге не валяются, тем более Риддл не был против его работы на Лестрейнджа — прогресс в их отношениях явно был налицо.       Хотя несколько дней, уже согласившись, Гарри гадал, не обслуживать ли клиентов зовет его Корвус, но полученное от Тома согласие как-то убедило, что нет — они перешагнули то «происшествие» с Дином Томасом. Все оказалось не таким явным: Лестрейндж не вел речь о том, чтобы Гарри вернулся к проституции. Точнее не подразумевал эту ее часть. Он предлагал сделать несколько шагов по карьерной лестнице и стать его личным помощником.       Волнительно.       И пусть в Англии узаконили занятие проституцией, но организация… с ней еще остаются вопросы. Однако работа ему нравится.       Гарри цокает недовольно, когда не может собраться и выбрать, что надеть.       Последние недели в офис приходится одеваться сдержанно, хотя у него ключом бьет желание приехать в «Нуар» как перед Рождеством: в спортивках и шерстяном кардигане. Он с теплотой вспоминает, как кутался в него, попивая глинтвейн. И все это под виды репетиции праздничной программы.       Если просиживаешь штаны в кабинете и тебя никто не видит, можешь выглядеть как хочешь. Но даже для этих случаев у него там припрятан стильный синий костюм тройка — чтобы казаться старше — и рубашка.       Гарри выбирает что наденет, а потом идет умываться. Он быстро принимает душ и натягивает двойку от Tom Ford — брюки Гарри немного заузил, — водолазку и бежевое пальто. Настроение такое, что не отказался бы накинуть леопардовую шубу, чтобы эпатировать публику. Себя тоже нужно радовать, а то преждевременно отправится в ад за чрезмерное уныние из-за отсутствия кое-кого в жизни — Риддл будто стал работать еще больше, — и кому будет хуже? Чертям?       Открыв их с Риддлом переписку, он некоторое время смотрит на собственное сообщение, гипнотизируя его, — ответа до сих пор нет.       В районе полуночи он поздравил Тома и лег спать. Тот прочитал и не ответил.       Гарри изо всех сил старается себя не накручивать… Но хочется, чтобы в ответ хотя бы позвонили. Ненадолго… А то томное молчание уже начинает подбешивать.       Пара пшиков парфюма, ремень, часы. И очки-нулевки в стильной оправе: тоже помогает выглядеть взрослее. Хватает того, что бывшие клиенты узнают — кто ж знал, что этот «мир» такой тесный, — но в случае чего всегда можно попросить об услуге тех, с кем остался в хороших отношениях. Выгода во всем.       Хотя уже разок попросил, а теперь непонятно, когда нужно будет вернуть долг.       Гарри осматривает себя в зеркало.       Глаза покраснели из-за легкой простуды, и выглядит он мягко сказать не очень, поэтому уже перед выходом достает аптечку и закапывает в них, но очки возвращает на место.       Сейчас бы лежать в постели, пить литрами свежевыжатый сок из цитрусовых и смотреть какой-нибудь рождественский фильм, а не все это…       «Спать», — подсказывает внутренний голос.       И это не говорит о том, что его достала работа или что он собирается ее менять. Скорее, душа и тело требуют выходной.       Он подхватывает портмоне, накидывает шарф из кашемира, еще раз кидает взгляд на себя в зеркало — строго, но стильно — и выходит из квартиры, чувствуя, как его немного потряхивает: все-таки температура поднимается.       Спустившись по лестнице, Гарри обнаруживает машину охраны, которая теперь около его дома круглосуточно. Если раньше его оставляли «одного» хотя бы за ночь, то теперь слежка постоянная. У Гарри ощущение, что Королеву так не охраняют, как его.       Он машет рукой охранникам, когда рядом останавливается темный бентли, за рулем которого сонный Маркус Гиббон: Лестрейндж однозначно вырвал его из теплой постельки. Изверг.       — Здравствуй, Маркус.       — Доброе утро, мистер Эванс. Садитесь быстрее — холодно.       Гарри ныряет на заднее сиденье и сразу же достает телефон, проверяя его, будто за эти минуты что-то могло измениться.       Ничего.       Настроение портится, хотя, казалось бы, куда уж сильнее.       Так впору начать курить или пить за троих, но Гарри больше предпочитает спортзал, вот только ходить туда — квест повышенной сложности: Риддл ненавидит большие скопления незнакомых людей. И Гарри среди них: словно боится, что кто-то надругается над его честью. Десять раз. А он ведь уже предлагал закрыть под него одного зал, но Том только бросил, что подумает. Поэтому не покидает подозрение, что тот просто упрямится, чтобы Гарри всегда был под контролем. На виду. Что может случиться, когда он уже давно пошел на дно в отношениях с именем «Том Риддл»? Точно не подцепит себе кого-нибудь, пока будет мокрый от пота бегать по дорожке.       Гарри поворачивается и видит, как машина с охраной — надзирателями — медленно двинулась за ними.       — Позвоните, как освободитесь — не через мистера Лестрейнджа, — я подъеду, — просит Маркус, а Гарри согласно кивает в ответ.       Обычно до работы его отвозят «друзья», что катятся в машине за ними.       Но да, так будет значительно удобнее: тащиться с надзирателями не хочется.       И опять взгляд на экран.       Блядство. Нужно прекращать ждать, как принцесса в башне, а то недолго сопли по вечерам по еблу размазывать и страдать, где там принц ходит, а принцы — они такие: повернул не в ту сторону и уже в доме утех.       Правда, пока в это место едет сама «принцесса».       И ехать не так уж и далеко. Корвус отхватил шикарное место: бывший апарт-отель в самом сердце Лондона — Гарри даже не представляет, сколько стоило «договориться», чтобы там разместить особый ночной клуб; не представляет, какие связи у Лестрейнджа в Англии.       Да и выбирал тот расположение будто бы специально: чтобы им обоим было удобно добираться. Понятно, что Корвус ориентировался на себя и свой дом в Белгравии, но все же Сохо, в котором, благодаря Тому, обосновался Гарри, тоже подходил.       С другой стороны, вся их целевая аудитория живет где-то поблизости.       Гарри погружается в мысли настолько, что не сразу замечает, что машина останавливается прямо около входа — если бы был день, то они бы перегородили всем путь. Однако сейчас пустынные улицы с редкими машинами освещаются фонарями и сверкающими рождественскими украшениями. Те буквально повсюду.       Перед праздниками Гарри тоже захватило рождественское настроение, а может, хотелось отключить голову и не думать, что фактически с ноября не видел Тома. Что самое лучшее в таком случае? Дать выплеснуться эмоциям через труд, поэтому в один день Гарри садится и делает украшения. Корвус сначала удивляется, а потом посмеивается. Зачем он заказал декоратора, если теперь придется вписывать хендмейд Гарри в концепт: венки, композиции из пахнущего нобилиса с засушенными ягодами и апельсином — со свечами внутри — и лампочки.       Пока Гарри щелкает секатором ветки пихты, вставляя их во флористическую губку, Корвус успевает поработать и вернуться.       — Иногда забавно наблюдать за твоей сексуальной сублимацией, — хмыкает он, склонив голову набок.       — Не понимаю, о чем ты, — морщится Гарри в ответ и просит: — Включи, пожалуйста, клеевый пистолет, чтобы нагревался.       — Ты напоминаешь мне Рабастана — ему недавно исполнилось семнадцать. Такой же творческий парень.       Гарри вскидывает на Корвуса взгляд.       — Главное, чтобы это творчество не вылилось в сексуальную сублимацию, — дергает он уголком губ, возвращая подкол.       Корвус хмыкает и чуть качает головой.       — Умеешь ты «вдохновлять», ребенок. Помочь?       — Нет. Сам буду дрочить, — Гарри запихивает очередную веточку и поправляет темные свечи, которые стоят неустойчиво. — Где он?       Корвус смеется, оценив намек на то, что прав. Пока звонкий искрящийся звук разносится по залу, Гарри переводит взгляд на сцену и прищуривается.       — А что мы ленимся? — уточняет он. — Плавнее. Мягче. Это шоу…       Гарри недовольно поджимает губы и следит не отрываясь за каждым движением девушек и парней, которые они должны отработать почти до автоматизма.       — На Ближнем Востоке, — отсмеявшись, отвечает Корвус, за мгновения переключая Гарри на себя — появляется пофигизм к тому, что там делают на сцене. — Дня через четыре Том будет в Лондоне.       Лестрейндж становится серьезным, а Гарри пальцами касается пахучей хвои и с грустью, почти что срываясь, говорит:       — Я это уже слышал две недели назад.       — Тогда Винда была в Лондоне…       Сейчас его время! Насрать на Винду!       Он понимает, что эмоции моментально достигают предела — еще чуть-чуть и вспыхнет, как искра, а значит, его понесет так, что не остановить.       — А сейчас? — выдавливает он из себя.       — А сейчас, — эхом повторяет Лестрейндж, — он точно соскучился по тебе.       Гарри мотает головой, прогоняя воспоминание, выходит из машины, кутаясь плотнее в шарф, когда ледяной ветер начинает обдувать сильнее, и доходит до двери. Он краем глаза замечает, как его Труляля и Траляля выходят из припаркованной тачки.       Всегда с ним.       Он толкает дверь в клуб, проходит, не дожидаясь, пока те поспеют, и на ходу снимает пальто.       И, несмотря на самочувствие, хочется снега: упасть в него и лежать, любуясь небом и чувствуя себя… чистым?       — Мистер Эванс. — Их с Корвусом помощница, Инга, подскакивает из-за стола, когда Гарри входит в «рабочую зону». — Кофе?       — Не откажусь, — соглашается он, ведь дома не выпил ни капли. — Какие у нас на сегодня боевые задачи?       — Мистер Лестрейндж сказал, чтобы вы выбрали двух мальчиков — одного обязательно с уклоном в искусство — и девушку.       — Людей много?       — Дофига, — она разводит руками, пытаясь описать масштабы желающих пройти собеседование.       — Они понимают, куда пришли?       Гарри останавливается около ее стола, заваленного бумагами, и вскидывает бровь.       — Не все. Кто-то хочет «танцевать» и блистать на сцене.       Гарри задумчиво цокает и на автомате проводит пальцем по губам, не сразу поймав себя на жесте.       — Ладно. Отдели тех, кто у нас по танцам и кто — по членам.       Инга сдержанно кивает, а он разглядывает ее несколько долгих секунд, впервые отмечая, что та еще… девчонка — хотя Гарри сам-то не факт, что старше, но чувствует себя взрослее, что ли.       Развернувшись, он уходит в кабинет, но дверь не захлопывает — нужно сразу видеть приходящих, — опускается в кресло и на мгновение закрывает глаза ладонями. Пытается сосредоточиться.       С самочувствием что-то нужно делать, иначе к обеду он будет похож на расплывшуюся амебу — но вон для него и диванчик стоит.       Сколько раз Гарри оставался на нем спать, а не ехал домой? Хотя бы на пару часов, потому что падал от усталости и бессонных ночей, — уйму.       — Инга, — зовет он негромко, зная, что та услышит.       — Да, мистер Эванс, — раздается буквально через секунды.       Он слышит, как с жужжанием начинает работать спрятанная за выдвигающимися панелями кофемашина.       — У тебя жаропонижающее есть?       — Гляну в аптечке, — отвечает она, когда чашка слегка звякает о блюдце, и бурчит: — Черт.       Гарри улыбается, фыркнув под нос. Приносит Инга сразу и кофе, и градусник — вместо лекарств.       — Измеряйте температуру, мистер Эванс, но лучше бы не кофе сейчас пить, а горячий чай с малиной или облепихой.       Он смотрит на нее, не скрывая скепсиса.       — Лучше из бара что-нибудь принеси, — усмехается он, поднося к губам чашку и делая глоток. — И давай приглашай всех новеньких. Сначала душевных навигаторов, а потом плясунов.       — Кого?       — Эскорт, говорю, зови.       Он отпивает еще один, вздрагивает от крепости и дожидается, пока Инга приносит папки с короткими анкетами. В них вся информация о тех, кто пришел на собеседование. Они станут основами для личных дел принятых на работу — эту «фишку» Гарри взял из агентства. Это сейчас в «Нуаре» все по полочкам, а сначала был хаос — система только строилась, когда он впервые переступил порог клуба.       Калейдоскоп лиц, тел, анкет, которые не соответствуют действительности в большинстве своем. Он теряет счет тем, кто проходит через него; тем, кого отправляет домой, потому что большинство видят эту грязь в розовом свете. Им не нужны деньги, как тем, у кого проблемы, не нужен секс, как нимфоманам, — а нужны развлечения. Они сбегут после первой же ночи…       Гарри скользит взглядом по очередной анкете.       — Мне нужна эта работа, — достаточно уверенно произносит девушка, стоящая напротив его стола.       Глаза приподнимаются к краю анкеты.       Ромильда.       Милая, кудрявые волосы, хорошая кожа, сиськи второго размера, неплохой рост, особенно если поставить на каблуки.       — Университет закончен? — Он начинает постукивать по столу пальцами.       — Нет, но есть частный колледж и два языка, — рассказывает девушка.       Гарри теперь смотрит внимательнее. На ее руках три браслета и кольцо, если оригинал — ему бы посмотреть ближе, — то около сорока кусков. Сумка — за пять, а вот джинсы простые, как и топик, обтягивающий этот самый второй размер.       — Колледж в Уорикшире, — по-своему трактует Ромильда его молчание.       — Рагби?       — Да, — выдыхает она. — Изучала иностранные языки.       — Изучала или говоришь? — усмехается Гарри.       Когда-то этот же вопрос ему задал в одном из разговоров Том. Вот только в случае Гарри, он именно что только изучал, поэтому Риддл нашел для него преподавателя, решив, что это будет интересно. И полезно.       Он и сейчас продолжает заниматься, только уже реже из-за работы и учебы. Всего два раза в неделю по часу.       — Говорю. На французском и итальянском, — сообщает Ромильда.       — Любишь секс?       — Думаю, как и все, — она дергает плечом и впивается в Гарри взглядом, а ему хочется улыбаться, но он сдерживается, делая грозный вид.       Это тоже создает более взрослый образ.       — Со мной переспишь?       — А нужно, чтобы получить работу? — вот теперь она хмурится.       Секс ей не важен, как и деньги, судя по тому, как выглядит и где училась. Он ее, конечно, еще пробьет, но почему-то уверен, что по поводу учебы она не солгала.       Что не так?..       Он никак не может понять, а значит, стоит отправить девушку восвояси, как и многих других до нее: тех, для кого нет крючка.       — Я подумаю, — говорит он все же и чуть поводит рукой, мол, сворачивай этот балаган и выходи. — Пригласи следующего.       — Это нет?       Гарри некоторое время молчит, а потом кивает, решив быть откровенным. Ему не нужны залетные, с которыми потом больше проблем. В такие моменты он хорошо понимает Долорес: почему та выбрала именно его. У него было множество проблем в жизни, но были еще красота и столько крючков, за которые можно дергать, чтобы работал и не сломался быстро, а сломаться можно на раз. Гарри видел, как прямо в агентстве новенький вскрыл вены из-за случившегося накануне: когда этого мальчишку, считай, изнасиловали трое.       Гарри не нужны такие проблемы. Он пока неплохо справляется — вроде.       Почему-то на ум приходит день, когда Корвус приносит ему первую зарплату. Гарри тогда сидит за столом, распределяя заявки по «сотрудникам».       — Занят? — Лестрейндж заглядывает в кабинет.       — Ты приехал, — Гарри поднимает глаза от документов. — Нет. Проходи.       Корвус подходит к столу, кладет прозрачный пакет на стол с парой пачек и под вопросительным взглядом поясняет:       — Это зарплата за месяц и твой процент.       Гарри растерянно моргает: он даже и не заметил, как пролетело время.       Деньги убираются в стол, а Инга приносит две чашки кофе, поставив их в звенящей тишине, и удаляется, плотно прикрыв за собой дверь.       — Как ты здесь оказался? — вдруг любопытничает Корвус.       Он притягивает кресло и устраивается в нем, показывая, что никуда не уйдет: видимо, решает, что пришло время познакомиться.       — Ты сам меня позвал на работу.       — Ты понял, о чем я.       Понял.       Гарри молчит достаточно долго, даже не зная, что рассказать: при желании Лестрейндж мог раскопать о нем всю подноготную.       — Срочно нужны были деньги, — он сглатывает, — и я пожаловался старому знакомому, а он сунул визитку агентства.       Рассказывать историю странно, если не сказать тяжело — следует отстраниться, хотя ничего постыдного он не видит в том, что делал, да и о своем выборе не жалеет. Именно он привел его к Тому — как можно сокрушаться об этом?.. Гарри боится, что какие бы ошибки ни натворил Риддл, ничего не заставит жалеть о каком-либо выборе.       — Можно было пойти официантом или барменом, — хитро предлагает свои варианты Корвус, но тут же заверяет, видимо уловив на лице Гарри изменения: — Не напрягайся, я просто пытаюсь узнать тебя поближе.       Угадал.       — Я остался без гроша в кармане на улице в один день. С друзьями, которые могли приютить или одолжить пару тысяч, было туго, поэтому ухватился за первый попавшийся шанс. Думаешь, мне не пришло в голову искать более обычную работу?       Лестрейндж опускает взгляд, явно задумавшись.       — Родители выставили?       — Тетка и ее семья. — Дальнейших вопросов не следует, но Гарри чувствует, что Корвус хочет расспросить, поэтому продолжает сам: — Отца я не знал, да и никогда не интересовался — слишком маленький был, — а потом стало уже не у кого: сначала мама сгорела от рака, а отчим… он и не знал, боюсь. Мне кажется, мой отец мог быть обеспеченным типом — от него маме досталась квартира.       Гарри трет виски и продолжает говорить:       — Я бы, наверное, попробовал отыскать его, если бы знал что-то о нем. Нет, не просить денег за все мое детство — перекрутиться. Я бы отдал.       — Если что-то такое повторится, то ты всегда можешь мне позвонить, — заверяет Корвус.       Гарри тушуется и молчит, одними губами прошептав «спасибо».       — Сколько тебе было, когда умерла мама?       — Три, — отвечает он и дрожащими пальцами берет чашку, стоящую на краю стола, будто пытаясь за ней спрятаться, — пробует кофе с корицей. — Но все могло быть значительно хуже, — с притворным воодушевлением начинает тараторить он. — Меня могли выставить еще в шестнадцать. Или раньше. Могли сбагрить куда-нибудь или мог сам сдохнуть на одной из тусовок. Но я живучая гадина.       Лестрейндж даже не улыбается.       — Мне жаль, — шепчет Корвус.       Гарри несколько мгновений размышляет и благодарно выдыхает:       — Спасибо, что дал мне шанс: взял на работу.       Гарри трет виски, стараясь выкинуть все мысли и воспоминания, которые так некстати лезут в голову, и возвращает внимание на Ромильду.       — Возьмите меня, — умоляюще шепчет она тем временем.       Он поднимается из-за стола, начинает приближаться, пока не останавливается близко-близко. И смотрит прямо в ее карие с зелеными вкраплениями глаза и откровенно произносит:       — Тебе явно не нужны деньги, да и на нимфоманку ты не похожа — чистенькая, симпатичная и правильная девочка. — Гарри задумчиво прищуривается. — Не заставляй меня думать, что это подстава от конкурентов, ведь я могу и разозлиться.       Сейчас он размышляет о том, что бы сделал и сказал на все это Том — даже интонация становится похожей.       — Тут вы правы, но не в «конкурентах», а в том, что мне многое не нужно… у меня иная проблема, — она начинает чуть покусывать нижнюю губу. — Отчим.       Гарри не удерживается и вскидывает бровь.       — Иногда лучше дружить против с кем-то сильным, а мне хочется сделать ему очень-очень больно, — взгляд Ромильды становится жестоким и почти отчаянным.       Люди бывают страшными существами.       — Хочешь его? — прямо спрашивает он.       Догадывается.       — Да.       Гарри хмыкает и отходит, прислоняясь бедром к краю стола.       С этим можно работать, хоть и рисков очень много: от проблем с этим человеком до момента, когда девица решит свалить.       — Хорошо. Как у всех агентств, у нас своя комиссия, — начинает Гарри. — Пока ты не принесешь триста тысяч в кассу, будешь должна. Остаток, если решишь уйти, опять же, придется выплатить.       — Устраивает.       — Хорошо. Раздевайся до белья, — вздыхает он, подхватывает чашку с остывшим кофе и отпивает.       Да он живет на кофе последние месяцы.       Гарри смотрит, как неторопливо Ромильда снимает расстегнутый пиджак, стаскивает топ, оставшись в тонком кружевном бюстгальтере, и принимается за джинсы. Наклоняется.       — Пять килограмм скинуть. Спорт каждый день, — перечисляет он, мысленно загибая пальцы и акцентируясь на важных моментах. — На волосы буст, чтобы были объемнее у корней — сегодня поедешь к мастеру. Дальше анализы и наши врачи. Анализы сдавать будешь очень часто — приготовься.       — Я вообще-то худая, — взбрыкивает Ромильда и даже делает шаг в его сторону.       Вещи остаются лежать на небольшом диване в углу.       — Давай сделаем проход, — предлагает он, удерживая чашку в руках. — Я посмотрю, как это все будет выглядеть. Шрамы есть?       Она начинает двигаться и отвечает:       — Нет.       Голос у нее уверенный, но, несмотря на это, Ромильда активно мотает головой, видимо, чтобы он точно понял. И сообщает:        — Но есть еще один маленький нюанс.       — И какой же? — спрашивает он на автомате, больше концентрируясь на работе. — Сними бюстгальтер, я гляну форму.       С девушками ему работать как-то сложнее: это парни чаще хотят показать себя во всей красе, однако Ромильда подчиняется. Она заводит руки за спину и ловко раскрывает замок.       Гарри чуть дергает уголком губ: улыбается своим воспоминаниям, как когда-то не справился с подобной штуковиной — возможно, дело практики, — когда выехал на совместный заказ с Джинни.       После того дня в клубе они больше не общались… И Гарри не может понять, скучает ли по ней. Наверное, немного.       — Я девственница.       Что?..       Он даже теряется на мгновение. Обычно в агентства такие не приходят. Он не был, когда переступил порог своего, да и все те, кто был тогда с ним — тоже. Однако с этим можно работать: любители всегда найдутся, хоть будет и сложнее подобрать клиента и вообще вытянуть всю эту тему. Но по доходности выше. Значительно. Цена на такую услугу может доходить до пятидесяти тысяч.       Одновременно с размышлениями Гарри продолжает рассматривать тело и для себя решает, что грудь ей пока менять не стоит.       — Задача сложная, — задумчиво вторит он своим мыслям. — Но придумаю что-нибудь так, чтобы адаптация, — выбирает Гарри самое обтекаемое слово, — прошла мягче.       Во что он ввязывается?..       — Пока сделай все, что определили, и… одевайся, — после некоторой паузы произносит он, а затем медленно обходит стол и садится. — Можешь быть свободна. Я попрошу подготовить документы.       — Спасибо, сэр.       — Не заставляй меня пожалеть, — шепчет он почти беззвучно.       Почему-то кажется, что произошедшее важно — вот только для чего?       Дальше все проходит без эксцессов. Гарри выбирает еще спортивного веселого парня — правда, среднего роста — и блондина модельной внешности. Ими придется заниматься ему, но позже, а пока Корвус поставит кого-то из них в рабочий график уже завтра.       — На отобранных всю информацию нужно найти как можно быстрее, — просит Гарри, выглядывая из кабинета.       — Уже сделала, — Инга выглядит уставшей. — Что-то еще?       — Все-таки пусть в баре смешают сок из цитрусовых, которые найдут. Или неси ром.       — Вам только рома не хватает сейчас, — дергает она уголком губ.       Работа продолжается, и в какой-то момент кажется, что он отрубится прямо в опустевшем зале, где в отдалении сидят только его надзиратели, но помогает не сделать этого лишь то, что раз за разом он проверяет телефон. Дважды пишет Корвус, к утру оживает учебный чат, но от Тома ни слова.       Хочется позвонить, но нельзя.       Они еще раз договорились, что звонит только Риддл, а Гарри — пишет. Но он уже задолбался строчить в пустоту. Ему чудится, что он изнывает — или так проявляется температура: небольшая, но доставучая. Не хватает начать хлюпать здесь носом, потому что совсем расклеился — звучит-то как: так, будто его кинули, а он неделями грустит и ревет. Однако это всего лишь чертова болезнь.       — Там курьер привез реквизит, — говорит Инга, наклонившись к нему.       Гарри едва не подскакивает; в какой-то момент зависает — стоит, наверное, поехать домой и лечь спать. Сон вообще лечит.       — Какой реквизит?       — Для сегодняшней съемки, — поясняет она и, видимо видя, что он не понимает, продолжает: — Новые фотографии в портфолио ходовых позиций.       И вновь смотрит так, будто Гарри должен мгновенно догадаться, о чем идет речь.       Он прокручивает раз за разом в голове последние недели, а потом его осеняет: поставив на последний день декабря съемку, Гарри хотел скинуть ее на Лестрейнджа, поэтому совершенно выкинул о ней всю информацию из головы. Ну а что, если Гарри индифферентен, а Корвусу нравится наблюдать за красивыми девушками. Он бисексуал, но не как Том, который, скорее, по мальчикам. Лестрейндж чаще засматривается на женщин — если исключить Терри.       В голову некстати лезет, как он спросил об этом Тома.       Они лежат в постели… хочется сказать, что после секса, но на деле — после тяжелого рабочего дня. Гарри, устроив голову на плече Риддла, вырисовывает на его груди неведомые знаки, то и дело касаясь металлической пули на тонкой цепочке. Медальона, который всегда с Томом.       — У тебя было больше мужчин или женщин?       Вопрос, кажется, ставит Тома в тупик — он задумывается.       — Не веду подробный список, но больше мужчин, — отвечает ему Том.       — Надеюсь, все они были до меня, — бурчит Гарри с легким недовольством.       — Ты сам спросил.       Гарри все равно немного растерян, потому что раз у него есть жена, которая похожа на его бывшего, то женщин он должен любить очень сильно. Или нет?       — Откуда она? — он пальцами подцепляет пулю, переводя тему.       — Когда-то по ошибке угодила в меня, — рассказывает Том, хотя раньше избегал этой темы. — Врачи вытащили, и теперь это своего рода оберег.       — Не думал, что ты суеверный. И как это вообще могло произойти? — он впивается в Тома взглядом, приподняв голову. — Это почти что нереально в современном мире…       — Это старость, малыш.       Риддл говорит так, будто этим все сказано.       И какой же у него все-таки избирательный слух.       А Гарри ведь мучает любопытство. Он смотрит на Риддла выжидательно, но тот оставляет вопрос без ответа.       Вынырнув из мыслей, Гарри смаргивает наваждение и упирается взглядом в Ингу, со вздохом интересуясь:       — Во сколько нужно быть в студии?       — К полудню.       Ну не блядство ли чистой воды? Тот момент, когда нагадил себе будущему.       — Хорошо. Тайминг понятен.       На работе он не должен быть капризным мальчишкой. Он должен быть собранным, а выходки и экстравагантность демонстрировать стоит только Риддлу… и иногда Корвусу, потому что у них установились достаточно доверительные отношения. Однако следует различать Корвуса–друга и Лестрейнджа–работодателя.       Гарри массирует виски.       Инга удаляется, стуча высоченными каблуками по паркету, а он просит сделать музыку немного тише.       День точно не обещает стать лучше: например, если Риддл не соизволит прилететь к нему хотя бы на несколько часов… Вряд ли. Все праздники он с женой и ее родней, а остальные дни — в разъездах по миру, якобы внедряя новый банковский протокол для мгновенных переводов средств на основе токенов… или что-то такое. Гарри не очень разбирается. Он только как-то слушал объяснение Тома об обеспечении предварительно профинансированных денег мелкими банками. Что-то связанное с полноценной платежной сетью, которая изменит всю отрасль.       Господи. Как же сложно.       Ему в тот момент только и оставалось, что кивать и делать вид, что понял все сказанное. Потом он даже попытался почитать на эту тему, но там черт ногу сломит.       Гарри думает о Риддле все время… С танцорами дело идет быстрее, когда он подключает потенциальных кандидатов к программе на завтра, и уже через час у него есть список тех, кто в перспективе войдет в команду. Выбранных он отправляет оформляться к Минерве: их волшебнице документов и договоров.       Лента инстаграма открывается сама собой — важно переключиться. Почему ему подсовывают статистику того, сколько должны трахаться в своем возрасте люди, Гарри даже обдумывать не хочет, но пересылает ее Тому вместе с сообщением:       «Прочти. Мне нужно минимум пятнадцать раз в месяц, тебе — девять. В последнее время со мной три, с женой, видимо, шесть. Где мне добрать оставшиеся двенадцать? :)»       Что ж, внимание привлек — ход за Риддлом.                     

***

             Пальцы пробегают по портупеям, а мысли далеко от оборудованной студии.       Что подарить человеку, у которого есть абсолютно все? И считаются ли наручники и портупеи искренней привязанностью? Вопросы разного спектра, но мучают одинаково.       Гарри задается ими уже кучу времени. Касательно подарка он даже не выдержал и аккуратно спросил перед Рождеством у Инги. Та предложила книгу…       На хрена Риддлу какая-то рандомная книга? Это банально и без вау-эффекта. Умом-то Гарри понимает, что надо дарить впечатления и эмоции, поэтому он несколько недель листает необычные туры, но не уверен, сможет ли забронировать — если, конечно, Риддл не согласится полететь на горнолыжку. Однако всегда можно улететь самому…       Ага, летом уже слетал. И тогда это уже не будет подарком.       Он продолжает прокручивать в голове раз за разом варианты. Следовало уже, конечно, подготовить, но все было бы, если бы Том отзывался на сообщения или реагировал в группе, которую Гарри создал специально для них двоих — «подарки». Туда Гарри скидывал, что хотел бы получить сам, а также предлагал варианты того, что должен был выбрать Том.       Риддл, хоть они и договаривались, что если придумает что-то особенное для самого себя, то отправит ссылку, так ничего ни разу не прислал. Ни разу.       Приходилось выкручиваться самому. Даже рассматривать вариант с прыжком в океан с вертолета, но для этого нужно улететь хотя бы на неделю в тепло, чтобы пережить джетлаг. Однако… неделя? Не в этой жизни.       И пусть Гарри понимает, что Винда прекрасно осведомлена о наличии его в жизни Тома — до сих пор, — но вряд ли Риддла отпустит другая любимая «женщина» — работа.       Многие хотят себе очень богатого партнера — и парни, и девушки, — но никто не понимает, что он будет работать везде: в лифте, в машине, в самолете, на пляже; утром, в обед и вечером. Спасибо, если не будут трахать с ноутбуком и телефоном в руках.       Он переводит взгляд на Лаванду — их фотографа. Они нашли ее через пару недель после открытия «Нуара» — знакомые подсказали. Ценник у Лаванды кусался, но было и остается в ее работах что-то притягательное. Яркое. Поэтому Гарри не жалеет, что они работают с ней — в их деле важен визуал, — однако из-за ее забитого графика свободные окна приходится бронировать сильно заранее.       — Я почти закончила, — говорит она, поправляя свет.       Несколько ее помощников играют с потоками воздуха вентиляторов.       — Вы сегодня быстро. — Гарри кидает взгляд на наручные часы.       Начало четвертого.       В голове раз за разом крутится идея, как будто заедает старую пластинку, и он не может избавиться от картинок. Это стало бы отличным подарком, но он не в самом лучшем виде.       — Да. Я даже проходки успела снять. Пару кадров и можно заканчивать — я тебя скоро отпущу.       Она трактует все по-своему. Гарри кончиками пальцев задевает мягкую кожу, понимая, насколько это будет во вкусе Риддла: Том заводится от подобного моментально, да и он сам — тоже. Чуть меньше, конечно, чем от связывания.       — Сфотографируешь меня? — на автомате спрашивает он, даже не успев до конца все осмыслить.       Лаванда кидает на него быстрый взгляд, отрывисто кивает и возвращается к работе, явно полностью сосредотачиваясь на ней: показывает, чтобы помощник — Гарри, хоть убей, не помнит его имя — поправил полупрозрачное платье модели. Поэтому какого его удивление, когда Лаванда вдруг спрашивает:       — Обнаженным?       — Да.       Он уже представляет, реакцию Тома на подарок — может, хоть что-то заставит того вылезти из дыры, где не работает интернет. Ведь если это не так, то Гарри уже и представить не может, как интерпретировать молчание.       — Тогда дождемся, когда все разъедутся по домам, — хмыкает Лаванда, но в этот раз не поворачивается. Щелкает фотоаппаратом.       — Да я не из стеснительных.       Улыбка сама собой рвется с губ.       Стеснительные в его профессии не задерживаются, зато креативные…       — Не будем собирать здесь благодарную публику, иначе до завтра не закончим, — она замолкает, приближаясь к Мие, и делает еще пару кадров. — О чем я говорила?.. Ах да. Разорвут тебя на сувениры, Эванс.       В этом Гарри сомневается: опять же не самый лучший видок сейчас у него и не самое лучшее состояние. Температура снизилась, но он все равно чувствует себя так, будто его размазало по асфальту у входа.       — Сделай так, чтобы я выглядел как индейка на день благодарения, — просит он, начиная беспокоиться, что сверкать он будет не торсом и голой задницей, а красным опухшим носом, — а не Рудольф.       — Румяным и соблазнительным?       — В точку, — он двигает бровями, хоть Лаванда и не видит его.       Зато видит Мия, которая начинает улыбаться во все тридцать два — радует, что ее в этот момент не фотографируют, иначе Гарри бы точно живым не вышел: Лаванда ненавидит, когда мешают работе. Но он может понять: творец обязан творить… Ее должно хватить и на него тоже.       — Фоторедакторы творят чудеса, — с нескрываемым весельем заверяет Лаванда и утыкается в фотоаппарат. — Не беспокойся.       Она явно просматривает с десяток последних фотографий, прежде чем едва заметно кивает и поднимает глаза.       — Готово. Все могут быть свободны, — она машет рукой, но весь ее вид кричит, чтобы все убирались быстрее. Поторопились.       — Всем пока, — раздается гул голосов со всех сторон.       — Пока, — прощается Гарри.       Мия тоже машет ему рукой, на которой переливаются под светом украшения.       Блестит как елка, но многим нравится.       — Раздевайся, — командует Лаванда, меняя объектив и делая несколько пробных снимков. — Тебе же не для портфолио?       Гарри мотает головой — он никогда и не скрывал, что работал.       — Для личного пользования — подарок, — отвечает он с небольшой паузой и слегка тушуется.       Лаванда понимающе кивает.       — Отлично. Тогда пойдем в другую локацию… хочется что-то интимнее, — задумчиво говорит она, явно погруженная в мир своих идей. — Какая у тебя любимая поза?       Гарри на мгновение теряется — даже останавливается.       — Наездник.       Она замирает и начинает через секунду смеяться заливисто.       — Для фотографий, Эванс.       — Оу…       Смущение перерастает в смех.       Нужно придумать что-то и сменить тему на более нейтральную…       — Сможешь подготовить фотографии сегодня? — спрашивает он спешно.       Ее бровь взлетает — Лаванда моментально становится опять сосредоточенной и серьезной.        И да, он знает, что на это требуется время, но…       — У тебя все в последний момент, — она недовольно цокает.       — Сегодня день рождения у человека, кому будут предназначены фотографии, — Гарри ерошит волосы пальцами, запуская всю пятерню и касаясь кожи головы. — Поэтому и нужно, чтобы я был свеж и прекрасен аки распустившийся бутон, а не пожухлая трава.       — С десяток смогу сделать очень быстро.       — Хорошо. Только самые горячие.       — Насколько хочешь откровенные фотографии?       — Как для порножурнала, — уже с несдерживаемым весельем заявляет он, почти за секунды переключаясь.        И собирается продолжить болтать, когда его перебивают:       — Я бы лучше недодала, чем передала, понимаешь? Пошло — не равно эстетично.       Гарри, конечно, не мог не согласиться, но иногда «на войне» все средства хороши. Если Риддл не обращает на него внимания, то стоит найти способ его привлечь. Так сказать, вырвать из чужих лап.       — Индейка должна быть отжарена.       — Если ее отодвинуть подальше и запретить гостям трогать, то попробовать блюдо захотят в первые десять минут, — закатывает она глаза. — Пошли, индейка, и не забудь прихватить реквизит.        Ничего горячего в рабочем процессе нет: его вертят, укладывают, заставляют замереть, поправляют и ставят в разные позы. Те, несомненно, возбуждающие, но только на кадрах. У Гарри затекает поясница, болит лицо от улыбок и того, что его нужно одновременно расслабить и напрячь; у него раскалывается голова и хочется спать. В этот момент он не уверен, что такой подарок — хорошая затея. Он чувствует себя не на двадцать, а минимум в два раза больше — еще и деревянным, как самое корявое и тяжеленное бревно. Единственное, что в этой ситуации вызывает какой-то позитив — портупеи, касающиеся кожи и уже нагретые от его тепла. Натяжение вызывает ощущение поддержки и фиксации. А кожа постепенно становится будто бы чувствительной.       Приятно.       Он покрывается мурашками, что приводит Лаванду в восторг. И дело идет как-то быстрее: она щелкает активнее, довольная, — улыбка не сходит с ее губ.       Ему становится все жарче. Кажется, что он все чаще облизывает пересохшие губы — жест, который так любит Том. Тот, что отвлекает Риддла от всего. А еще он любит, когда Гарри подушечками пальцев проводит по ним.       Опять все мысли только о Риддле. Он будто погружается в них… в прошлое.       Гарри думает о дне, когда попытался забраться Тому под кожу.       — Каким он был? — голос едва слышим.       — Кто? — Том отрывает взгляд от экрана телефона и растерянно приподнимает бровь.       Риддл что, не слушает его?..       Тот сидит за столом в кабинете. Не выходит уже часов пять, поэтому Гарри приносит чашку свежесваренного кофе — предлог.       — Эдриан, — нерешительно повторяет он. — Меня пугает, что ты можешь сравнивать нас…       — Не сейчас, малыш.       — Сейчас, — настаивает Гарри.       Если они якобы так похожи, то каждый раз он должен напоминать Тому его. Может, тогда на кладбище он и не стал больше задавать вопросов и лезть — проглотил, — но это совсем не означает, что его молчание будет вечным.       — Он был меланхоличным, со вспышками чрезмерной активности: будто кто-то заряжал батарейку. Но спокойным и рассудительным. Серьезным.       Слова даются Тому с большим трудом. А Гарри вообще удивлен, что Риддл ответил, а не ушел от темы, как обычно — видимо, застал врасплох кое-кого.       — Покажешь мне его?       Том нервно сглатывает — эта тема явно выбивает его из колеи.       — Зачем?       — Хочу оценить нашу «схожесть», — бурчит Гарри, уверенный, что сейчас напоминает колючего ежа, который свернулся в защитный клубок.       — Не думаю, что это хорошая идея…       — Нет так нет, — покладисто соглашается он: в голову приходит идея, что можно расспросить Лестрейнджа и банально поискать их старые фотографии, если Корвус откажется рассказывать.       Риддл напрягается еще сильнее — понимает, что Гарри слишком просто отступает от своего.       — Полезешь искать? — проницательно спрашивает он и делает глубокий вдох.       Гарри молчит, и этим все сказано.       — Одна фотография.       — А у тебя их много? — вскидывается Гарри и прищуривается.       Он обходит стол и останавливается прямо напротив, нависает над Томом, а тот протягивает руку и захлопывает крышку ноутбука.       — Они там? — с прищуром интересуется Гарри, пытаясь поймать любую эмоцию на лице Риддла.       — Снимай трусы, у меня к тебе разговор, — шутит Том, явно пытаясь сбить с темы, но не на того нарвался.       Поэтому, впившись испытующим взглядом, Гарри склоняет голову набок.       — У меня там работа — мне не хочется никого в нее посвящать, — все-таки поясняет Том и разблокирует погасший экран телефона.       — Не могу понять, ты меня бесишь или возбуждаешь, — вздыхает Гарри слегка недовольно и тут же падает на Тома, когда тот неожиданно дергает его на себя.       — Иди сюда, — с опозданием говорит Риддл.       Он некоторое время перелистывает папки в телефоне, пока не открывает одну и не нажимает на первую фотографию — Гарри наблюдает краем глаза.       Секунда. Две. Три.       Он смотрит в зеленые глаза такого же, как у него, цвета — грустные-грустные.       Действительно похожи — легкий наклон головы, полуулыбка, некоторые черты…       Гарри в этот момент кажется, что это он брат-близнец Эдриана, а не Винда, с которой они пусть и похожи, но все же отличаются.       По спине проходит холодная дрожь. Может, Гарри из пробирки? Клонировали там… Генная инженерия, сука, наверняка тоже развивается.       Он, наверное, бледнеет так видимо, что Том прижимает его к себе, гладит по волосам, как испуганное животное, а потом зарывается в пряди на макушке и вдыхает запах.       — Я даже не знаю, что сказать, — срывающимся голосом шепчет Гарри. — Мы действительно похожи. Как братья.       Которыми они не могут быть…       Это все, что он может выдавить из себя.       Насколько по характеру он похож на сдержанного Эдриана?       Стоит только мелькнуть этому имени в голове, как сразу появляется закономерный вопрос, который Гарри, кажется, задает себе уже тысячу раз: кто рискнул покуситься на жизнь Тома, а убил сына известного финансового магната Ивеса Розье, мецената и владельца крупнейшего во Франции банка? Зачем? Кому они оба перешли дорогу? Или один Том… И почему тогда в прессе не было почти ничего про взрыв? Старые издания, которые удалось найти, писали только про неисправность двигателя и ошибку водителя.       Гарри не решается спросить все это. Зато задает один-единственный вопрос:       — Почему мы так похожи?       Том медлит прежде, чем ответить:       — Возможно, у вас есть общие родственники. Я пытаюсь выяснить это — дай время. Раздаются щелчки фотоаппарата — они возвращают в реальность. Лаванда делает еще с десяток кадров, пока не отпускает его одеваться, а сама сразу садится за монитор.       — Сколько я должен доплатить? — спрашивает Гарри, стоит натянуть рубашку.       — Скидывай, как обычно, за час съемки и езжай домой: у тебя явно температура, — она поворачивает голову и смотрит так, как могла бы глядеть старшая сестра.       Становится не по себе.       Она отворачивается и продолжает работать.       — Не помру.       — Уж постарайся, — тянет она, даже не повернувшись к нему. — Попробуй отлежаться. В течение часа-полутора все пришлю… — она начинает покусывать нижнюю губу и хмуриться, пялясь в экран и добавляя: — Портфолио ребят в стандартные сроки.       — Спасибо, — выдыхает он, подхватывая телефон.       И опять звонки только от Лестрейнджа. С ним он больше контактирует в последние месяцы, чем с Томом, и не только по работе: иногда просто разговаривают о всякой ерунде, будто он хочет… поддержать. И это странно: Гарри бы понял, если был бы какой-то сексуальный интерес, но Корвус относится к нему как к мелкому брату… В их круге, конечно, бывает всякое, но пока за «инцестом» Лестрейндж замечен не был: то есть к Гарри не подкатывал. Да и зачем он Корвусу сдался, когда у того есть мелкий Терри, который часто крутится рядом? Тем более Гарри ненамного старше его сына, хотя… есть опять же Терри, и ему недавно исполнилось двадцать пять. Не шибко больше.       Однако, признаться, он и не хочет лезть в это очень глубоко: есть у него безопасный человек, которого Риддл не будет ревновать, и ладно. С Корвусом комфортно: Гарри не чувствует огромной разницы в возрасте — никаких нравоучений, никаких упреков в чем-либо. Никакой зашоренности.       «Я в «Нуаре». Ложись спать», — читает Гарри сообщение и усмехается.       Отправлено почти сорок минут назад, значит, со спокойной совестью можно ехать домой.       Гарри: «Посмотри новеньких. Есть одна невинная — можно дорого продать, но что-то меня смущает. Ты спал?»       Корвус: «Гляну. Немного в самолете. Только закончили со съемкой?»       Гарри: «Да. У меня здесь был свой час еще»       Корвус: «Сюрприз Тому?»       Догадливый чёрт.       Гарри: «Ага»       Корвус: «Класс. Я бы тоже заценил».       Гарри: «Да щас»       Корвус: «Облом. Ладно, пойду изучать информацию на новеньких и прогоню шоу до открытия еще раз. Если захочешь, приезжай после полуночи — мы с Терри будем здесь. Не вешай нос».       Вновь поддерживает.       И это вызывает немного грустную улыбку.       Гарри прощается с Лавандой, которая бурчит под нос слова, всем видом показывая, что уже давно пора уехать и вообще он ее отвлекает, — и звонит водителю. Его охрана сидит все время, что он в студии, в машине.       Домой Гарри заходит уже около шести, чувствуя, как готов отрубиться и проспать часов двадцать, если не больше. Но это в случае, если не решит все-таки провести вечер в «Нуаре» в компании Лестрейнджа и его любовника. С одной стороны, это может быть неплохим вариантом не стухнуть в одиночестве, но с другой стороны, наблюдать за тем, сколько времени уделяют Терри, и слегка завидовать — не хочется.        Ключи летят на консоль у входа, куда отправляется и дизайнерское портмоне, а пакеты, что курьер оставил для него консьержу — доставка из Амазон, — отправляются под консоль. Там всякие мелочи для дома. Вроде аромадиффузор и еще что-то.       Одежда скопом запихивается в корзину для стирки. Гарри ступает в душевую. Захлопывает дверцу. И тут же выкручивает вентиль горячей воды, потому что колотит — похоже, температура усиливается. Он стоит на прохладном кафеле, переминаясь с ноги на ногу, пока тот не нагреется. А потом смотрит в одну точку: медитирует или, считай — засыпает.       Температура не спадает — приходится закинуться таблеткой жаропонижающего. В постель Гарри ложится, уже переодевшись в теплый костюм–кигуруми в виде акулы, который заказал за пару недель до Рождества, решив, что это максимально удобная одежда для дома. Естественно, удобная, но только тогда, когда этого никто не видит — главное теперь Тому на глаза не попасться. Представив лицо Риддла, Гарри довольно улыбается.       Нужно было еще тапочки в виде машинок BMW взять, чтобы окончательно добить Риддла.       Гарри проходит мимо окна, убедившись, что тяжелые портьеры открыты, ныряет в постель, чуть ли не застонав от удовольствия. Наконец-то. Фоном он включает на планшете «Рождество на двоих», устанавливая тот на соседнюю подушку, и упирается взглядом в экран. Мягкий приглушенный свет льется из коридора. Привычно. И спокойно.       Все это поможет заснуть: постепенно его вырубит под размеренные голоса героев.       «И будут сниться эльфы», — подсказывает внутренний голос.       Так уже бывало.       Десять минут он честно смотрит, параллельно отправляя полученные от Лаванды фотографии Тому с припиской «С днем рождения», а потом зевает и прикрывает глаза. Одеяло окутывает в кокон, будто слегка придавливает из-за утяжеления и так греет — вместе с теплым костюмом, — что Гарри почти моментально засыпает. Может, так сказывается усталость…       Сквозь сон кажется, что он еще долго слышит голос болтушки Кейт.              

***

      Губы прижимаются к месту между шеей и плечом — прихватывают кожу и тянут.       Приятный какой сон…       Ему как раз снится, как руки обнимают его, пока сам он перекидывает ногу, устраиваясь под боком. Пальцами он касается знакомого шрама от пули на плече — обводит его. Риддл вздрагивает. Он вновь тянется и целует, а Гарри уворачивается от прикосновений. Его окутывает родной запах дымности — дома. Он шипит, когда Том все-таки ощутимо прикусывает плечо, и распахивает глаза, некоторое время растерянно моргая. До него не сразу доходит, что это был сон. Однако плечо ноюще тянет. Гарри смотрит в одну точку, отмечая, что настольная лампа, которую обычно использует для чтения, горит на минимальном режиме, а планшет, что он оставил рядом, теперь заботливо лежит на тумбочке. Гарри начинает поворачиваться и натыкается взглядом на Риддла.       Он пытается перевернуться полностью, путаясь в костюме, который уже сполз на одно плечо, и замирает. Остается благодарить всех богов, что не надел капюшон, а то точно бы задушился. А вот то, что Риддл видит его таким…       Чертова судьба.       — Привет, — шепчет он, рассматривая Тома.       Тот лежит ближе к своей половине постели и смотрит с легким прищуром — во взгляде плещется веселье. А от глаз разбегаются едва заметные гусиные лапки морщинок. Гарри тянется и сам порывисто прижимается к мягким губам своими слегка пересохшими. Так и замирает.       Он словно пытается убедиться, что Том реален, а не плод его фантазий или сна. Гарри прихватывает нижнюю губу того и тянет, сразу же отпуская, — провоцирует шипение. Очень реальное такое.       Стоит поцелую разорваться, он еще некоторое время прижимается лбом ко лбу.       — Милая акула, — многозначительно тянет Том — не может же не прокомментировать. — И вызывает много вопросов.       — Например?       — Поразительный контраст, — поясняет Том по-своему и тянет руки, чтобы тут же дернуть на себя и прижать — Гарри утыкается носом в его шею сопя. — Костюм, сопли и, кажется, жар. То, о чем можно только мечтать.       Риддл чмокает его в висок.       — Что-то не устраивает? — спрашивает Гарри шипяще.       — Нет-нет.       В голосе не слышно недовольства — скорее, легкое веселье. Они оба молчат, но тишина не напрягает, как могла бы, — Том поглаживает кончиками пальцев его по шее, чуть забравшись под ворот мягкого костюма.       — Почему не отвечал? — шепотом спрашивает Гарри.       И понимает же, что прыгает с места в кратер, но ничего не может с собой поделать.       — Работал.       Пояснил так пояснил — все вопросы сняты.       Гарри закатывает глаза, показывая, что не очень уж и поверил. Лучше бы сразу прямо сказал: «Был с женушкой». Ужасно нервируют недомолвки. Из чистой вредности хочется сказать что-то обидное или язвительное, однако приходится молчать: он знал, на что шел, когда затевал все это…       Как и большинство людей, Риддл наверняка не собирался менять свою жизнь из-за какого-то пацана, пусть и похожего так сильно на человека из прошлого. Видимо, всего, что между ними было, недостаточно, чтобы Тому захотелось её изменить.       Настроение портится моментально.       — И что это мы так недовольно дышим? — спрашивает Риддл, напрягаясь под ним.       Это чувствуется по телу и по рукам, которые сжимают его каплю сильнее, — однако голос никак не меняется. Если судить лишь по тембру, то даже будто становится нежнее.       — Немного заболел, как ты уже заметил, — откровенно лукавит Гарри.       Это не те претензии, которые нужно предъявлять: не та тема. Не стоит поднимать её в день рождения — да и когда-либо.       — И поэтому как бревно, — хмыкает Риддл под ним, а Гарри вскидывается и с прищуром смотрит на него. — Я про одеревеневшие плечи.       — Сделаю вид, что поверил…       — Сказал акуленыш.       — Значит, все же не нравится, — Гарри скорее утверждает и вздыхает.       Том пожимает плечами, однако уголок его губ дергается.       — Признаться, никогда не трахал акулу, — Риддл явно шутит, но Гарри приподнимает притворно неверяще бровь.       — Хочешь сказать, что другие животные в твоем арсенале есть?       — Иногда животные умнее, чем люди, поэтому как посмотреть… Да и не каждого человека можно так назвать, — зубасто усмехается Том.       — Ты невозможен…       Даже на такой теме Риддл умудрился вставить свою жизненную философию — Гарри вздыхает и носом трется о его скулу, чуть ли не урча.       — Рад меня видеть? — шепчет Том, а тон его становится таким проникновенным, что мурашки по коже проходят.       — А то не видно, — как-то по-детски хмыкает Гарри и дергает плечом, выворачиваясь из объятий.       Он дотягивается до телефона, чтобы взглянуть на время, и сразу же замечает около десяти сообщений от Риддла — потом прочитает.       — Чем я занимался — мы выяснили, а чем ты — это пока еще загадка?.. — завуалированно интересуется Том, потянувшись.       Только сейчас Гарри видит, что тот выглядит усталым, будто спал не меньше суток назад. Он окончательно поднимается с постели — костюм то и дело норовит сползти, и он застегивает пуговицу, поправляя его, параллельно обводя взглядом Тома.       — Работал, — рассказывает Гарри, а потом поясняет: — Сначала ездил в «Нуар», а потом — на съемку. Помнишь, я тебе рассказывал о ней?       Он приподнимает бровь, а Том неопределенно поводит плечом.       — Предположим.       Не помнит.       — Оттуда столь милые фотографии? — спрашивает будто бы равнодушно Том.       Но он напряжен — уж Гарри-то это видит.       — Я решил тебя немного порадовать…       — Хорошо.       Гарри кивает, тем самым демонстрируя всем видом, что ничего не случилось. Зная Риддла, тот мог накрутить себя как угодно — главное продолжать настаивать на своем, ведь Гарри действительно не сделал ничего экстраординарного: он часто присылал Тому куда более откровенные фотографии.       Пытаясь отвлечься, Гарри переводит взгляд опять на экран, в этот раз уже отмечая, что день рождения Риддла еще не закончен: всего десять. А казалось, что он сражался с демонами и фейри во сне не меньше суток. Но, видимо, короткого сна хватило: чувствует он себя бодрячком.       — Как отмечал, кроме работы? — Гарри старается спросить как можно более непринужденно.       Почему-то важно знать, где Том был.       — Малыш, я семь с половиной часов провел на борту самолета — и сразу к тебе. Я уже не в том возрасте, чтобы закатывать пышные празднества и приглашать тысячу гостей.       — Тысячу? Такое было?       — Да, — дергает уголком губ Риддл и, чуть закряхтев, поднимается с кровати. — Вот видишь.       Он смеется, намекая на свой возраст, но Гарри бы с ним еще поспорил, прекрасно зная, что во многом Риддл фору даст многим двадцатилеткам. Прислушавшись к внутреннему голосу, он понимает, что тот вполне себе мог молчать поэтому, а не потому, что был не в силах расстаться с женушкой. Да. Риддл никогда не бывает на связи, когда летает через Атлантику.       — Из Нью-Йорка? — предполагает Гарри.       На что удостаивается кивка.       — Что-то важное?       И почему вечно приходится все вытягивать клещами.       Гарри немного мнется, но Риддл молчит, поэтому он вздыхает и машет тому рукой, мол, двигайся за мной. Дотопав до ванной, он умывается, параллельно отмечая, что выглядит не старше восемнадцати — если не младше — в этом прикиде. Поразительный контраст с утренним самоощущением, когда Гарри чувствовал себя взрослее.       Видимо, Риддл думает примерно о том же.       — Знаешь, с тобой не соскучишься, — он останавливается, прислонившись к косяку двери, — наблюдает.       Гарри выдавливает пасту на щетку и засовывает ее в рот, параллельно убирая тюбик. В какой-то момент становится скучно — он не сдерживается и начинает крутить «хвостом». Риддл закатывает глаза. Подмигнув, Гарри продолжает начищать зубы, возвратив себе всю серьезность.       Нужно переодеться в нормальную пижаму, сняв теплое недоразумение, ведь вообще не хотел показывать его Риддлу, но с другой стороны — тот уже увидел. Да и это не те алые трусы с совами, которыми он сверкал злополучным вечером, — все прикрыто. Даже слишком.       Ровно положенное время он орудует щеткой, то и дело кидая на Тома внимательные взгляды. Эскорт научил невероятной чистоплотности, которой многие парни не страдают; научил всегда приятно пахнуть, иметь нежную бархатистую кожу, напитанную кремами, чистить зубы до минета и после; пользоваться ирригатором. Да и ещё много чему.       — И почему же со мной не соскучишься? — переспрашивает Гарри, выплюнув зубную пасту и прополоскав рот.       — Ну когда еще увидишь буквально за несколько часов портупеи и детский костюм акулы на одном человеке? — усмехается Риддл мягко.       Даже ласково.       — Есть хочешь? — спрашивает Гарри и параллельно умывается, тут же откручивая крышку с вечернего крема.       Стоит пальцам коснуться лица, как он все же ощущает небольшой жар. Но забивает, нанося похлопывающими движениями средство.       — Хочу, — покладисто соглашается Том. — Закажем что-нибудь?       Он смотрит так внимательно, что становится неуютно.       — Что?       — Ты сейчас похож на девчонку.       Гарри закатывает глаза.       — Это все ради того, чтобы через десять лет с моим ночным режимом не выглядеть на пятьдесят, — он расплывается в жестокой ухмылке. — А то мой век рядом с тобой будет очень и очень короток: ты же любишь помладше.       Том мгновенно будто собирается — от расслабленности не остается и следа.       — Если бы я любил помладше, то давно бы заменил тебя на кого-нибудь, — заявляет он ледяным тоном. — И тратил бы меньше: чем моложе, тем неприхотливее.       — Не скажи, — скалится Гарри. — Начинать все сначала, дарить те же подарки, проводить время. Это меня можно кинуть в Лондоне, а молодежь, — тянет он, будто к ней не относится, — нынче пошла очень привередливая.       Том вдруг смеется так ласково, что щемит в сердце — а казалось, что Риддл вспылит сильнее, — подходит очень близко и обнимает, выдыхая прямо в губы:       — И как я тебе все прощаю?.. Иногда сам себе удивляюсь.       Гарри замирает в его руках, вмиг ощущая себя тем самым мальчишкой, которым в сравнении с Риддлом и является. Он прижимается и кладет голову ему на плечо. Так они и стоят, пока Гарри не отстраняется первым.       — Потому что я лучшее, что случалось с тобой в жизни? — Он порывисто обводит кончиком языка нижнюю губу. — Голоден?       — Голоден.       Светлые глаза напротив темнеют. Угрожающе. Внутри все сжимается от предвкушения, но нужно растянуть «удовольствие» — чудится, что тело начинает бить озноб. Или это просто жар?       — И ты опять в своих мыслях, — вырывает его голос Риддла.       — Думаю, насколько готов тебя сожрать, — выдыхает Гарри. — Как это будет…       Гарри обвивает руками его шею и опять первый подается: прижимается губами к губам, пытаясь углубить поцелуй: порывистый, жадный… такой, будто Том принадлежит только ему. Поцелуй напоминает ураган, сбивающий с ног; напоминает волну, которая накрывает с головой и заставляет погружаться на дно — цепляться за Риддла.       — С днем рождения, — шепчет он в губы, вновь прижимаясь лбом ко лбу, когда воздуха будто бы начинает не хватать.       Риддл остается невозмутимым. Его ладони скользят по талии и опускаются на задницу Гарри — сжимают ягодицы через ткань.       Он фыркает.       — Прости, никак не могу привыкнуть к твоему бунту, — говорит Том, а Гарри опять затыкает, но касается сначала несмело, будто пробуя на вкус, с каждым мгновением становясь все увереннее. Время словно замирает на одной точке, а Гарри продолжает целовать, не в силах насытиться… словно дает какие-то обещания.       — И у меня не бунт, — запоздало протестует он, опаляя дыханием губы.       — Да что ты говоришь… — качает головой Том, — а у меня создалось ощущение, что ты капризничаешь.       Они выходят из ванной, и Гарри почти что тянет Тома на кухню — они бы могли сразу отправиться в постель — он-то точно, — но видно, что Риддл устал. И наверняка голоден, а Гарри… Гарри может немного потерпеть до того, как испробует свое блюдо.        Том устраивается на высоком стуле за кухонным островом, подпирая рукой голову, и наблюдает, как Гарри раскладывает продукты.       — Хочешь пойти сегодня в «Нуар»? — спрашивает он у Тома между делом, начиная подготавливать ингредиенты.       Он нарезает лук, отчего слезятся глаза, закидывает его на сковороду и включает медленный огонь — затем упирается в Риддла взглядом.       — Соскучился по работе?       — Не знаю. Наверное. Нет. Да, — он не может определиться. — Раньше думал, что не привыкну к постоянному графику, но это оказалось в чем-то даже легче — иногда дома находиться невыносимо.       Том кивает, мол, продолжай.       — Да что тут скажешь? Мне нравится, — он острым ножом режет кубиками морковь.       Аккуратными такими. Все, как любит перфекционист Риддл. Тот следит за каждым движением, будто бы не моргая. Взгляд словно прожигает.       — Я не про это. Тебя опять мучают кошмары?       — Кошмары? Какие кошмары? — Гарри выдавливает улыбку, которая точно должна сказать, что Риддл все себе надумал.       Те возобновились почти сразу, как они вернулись в Лондон из Парижа — поездка однозначно повлияла на него. Том заставал парочку, да и они не были чем-то ежедневным — скорее, просто частым явлением.       — Если тебе нужна помощь… — Том наклоняет голову набок и тут же спрашивает: — Не сгорит?       Приходится отложить острый нож на большую разделочную доску из светлого дерева и еще уменьшить температуру, прежде чем закинуть и морковь.       — Разве сегодня мне что-то снилось? — уточняет Гарри, прищуривается и немного теряется. — Почему ты так смотришь?       — Только сейчас осознал, что кроме тебя никто с юности не готовил для меня, исключая поваров, конечно.       Том подпирает подбородок ладонью, продолжая смотреть.       — Винда тоже не готовила?       — Только не она. Не думаю, что она даже умеет.       — Значит, тебе повезло, что умею я, — по губам пробегает самодовольная улыбка.       Вот они и ушли от темы его кошмаров, которые часто преследовали в детстве. Он никогда не признается, что к страху закрытых дверей добавился еще один — но поменьше: страх того, что Том рано или поздно перестанет видеть в нем его самого и начнет — совсем другого человека. Раз за разом во снах черты его лица становятся старше; в глазах появляется грусть. А губы уже не изгибаются в улыбке.       Гарри закусывает губу и под молчание Тома — тот утыкается в телефон и хмурится, наверняка работая, — чистит картошку, а потом ставит отваривать. Он мог бы ничего не делать, но это его способ сказать «ты мне дорог». Каждый ведь выражает это по-своему. Если бы Том не приехал, то для себя он бы сделал быстрый легкий перекус — этого достаточно. Но Риддл здесь, поэтому Гарри, пока отваривается картофель, режет сыры, скручивает рулетики из хамона, руколы и винограда, параллельно помешивая фарш, который добавил к овощам — готовит любимый Томом пастуший пирог.       А тот то и дело забирает с сервировочных тарелок кусочки, отчего тут же удостаивается грозных взглядов. Больше наигранных.       — Подожди, я еще вино не разлил, — возмущается Гарри, но знает, что его глаза улыбаются, и Том это видит.       — Не могу остановиться: это вкусно, — Том тянет руку и подхватывает еще один рулетик, закрепленный шпажкой.       Гарри качает головой и направляется к винному шкафу, который располагается прямо за спиной Риддла, но тот ловит его за руку. Он поднимается и говорит:       — Я у входа оставил бутылку вина для тебя и виски — для себя. Сам схожу.       Гарри пожимает плечами и возвращается к готовке: поливает соусом оставшиеся рулетики и посыпает дроблеными фисташками.       — Как-то не спрашивал, но где ты научился готовить? — задает Том вопрос, как только возвращается.       К нему сразу же пододвигается блюдо.       — Тетке тоже нравилось, как я готовлю. А еще как убираю, ухаживаю за садом, помогаю по хозяйству: особенно начищаю сантехнику.       Не все из этого он любит делать, но готовить — для Риддла уж точно — обожает. Но вслух Гарри этого не произносит.       Том ставит на стол Dalmore, а Гарри протягивает руку и касается холодного стекла, рассматривая.       — Хорошая марка.       Буквально лучшая в мире. И самая дорогая — если, конечно, Гарри не ошибается, то цена начинается с шести нулей. Еще с десяток лет назад две бутылки ушли в коллекцию американца, пожелавшего остаться неизвестным, а другая — осталась в Великобритании.       — Подарок с сегодняшней встречи, — равнодушно говорит Том.       Голос Риддла не меняется ни на йоту: для него это привычно, в отличие от Гарри. А он… он даже не представляет, что за коллеги могли подарить такой подарок. С другой стороны, круг общения обязывает.       — Тоже банкир? — с любопытством интересуется Гарри.       — Вроде того, — отвечает Том, вскрывая бутылку так просто, будто она стоит каких-нибудь семьдесят фунтов. — Политик.       Гарри приподнимает бровь, всем видом демонстрируя, что он весь внимание, но Риддл только усмехается и качает головой.       — Не забивай голову. — Он наливает себе немного янтарной жидкости в стакан. — Рабочие моменты — не более. Лучше подумай, какую машину из коллекции ты хочешь взять в Швейцарию.       Вот теперь Гарри удивлен.       — Думал, ты игнорируешь все, что я тебе скидываю, — тянет он и начинает выкладывать готовый слой мяса с овощами и горошком, а сверху выравнивать пюре, которое успевает подготовить.       — Почему же? Я стараюсь смотреть, — насмешливо тянет Том, — если это, конечно, не статистика количества необходимого секса.       — Я просто соскучился, — Гарри пожимает плечами. — Так и найду себе кого-нибудь, кто приведет мою интимную жизнь к средним показателям, а для всего остального есть ты, — в тон.       По лицу Тома будто проходит рябь — буквально секунда, и он улыбается, однако эта улыбка явно не предвещает ничего хорошего.       — Не могу сказать, что я в восторге от этих разговоров, — Том берет стакан и делает глоток.       Смотрит цепко, внимательно — Гарри едва сдерживается, чтобы не цокнуть.       Обидел, что ли?       Он подхватывает запеканку — заготовку — и несет к духовке, в которую засовывает блюдо.       — Наши редкие встречи и не до такого доведут, — Гарри сверкает улыбкой.       Почему так сложно всегда? Когда его нет, он на стену готов лезть и выть, раздирая на себе волосы, но стоит Тому появиться в поле видимости, как становится тяжелее. Он будто нуждается в Риддле как в воздухе и одновременно хочет оттолкнуть. Никогда не дышать.       Стоп. Как они перепрыгнули от поездки, о которой он мечтал, к этим разговорам?       Гарри смотрит Тому прямо в глаза и покладисто говорит:       — Забили, хорошо?       — Хорошо, — также покладисто соглашается Риддл.       Скорее всего, в Гарри сейчас просто говорит приглушенное желание, что он затолкал поглубже, и одиночество, которое ненавидит. Адская смесь.       — Поговорим о поездке? — предлагает Гарри вернуться к предыдущей теме, подхватывая кусок любимого пармезана и отправляя в рот.       — О моей в Штаты или о нашей с тобой в Санкт-Мориц?       — Уж точно не о той, о которой ты не скажешь ничего, кроме общих фраз, — получается более язвительно, чем звучало в голове.       Он вздыхает и старается сдерживаться, чтобы вечер не закончился конфликтом, ведь он будто нарывается, чтобы его зажали, применили немного силы… Нет. Стоп.       Гарри добавляет:       — В Швейцарию, — напряженная улыбка играет на губах. — Это уже решенный вопрос, и я могу собирать вещи или…?       — Можешь, — соглашается Том и отпивает еще один, но сразу большой глоток. Расслабляется — видимо, тоже решает не раздувать проблему. — Завтра утром у меня встреча на пару часов, а потом можем вылетать. К утру прилетят Корвус с Терри.       — А кто останется в «Нуаре»? — прищуривается Гарри. — Там четвертого января аукцион…       Что происходит? Почему Лестрейндж не сказал, что их обоих не будет; что они куда-то летят? Сюрприз?       — Ты начинаешь звучать, как я, — смеется Риддл, откидываясь на небольшую спинку стула. — Мы забронировали Suvretta, как ты хотел.       Все, как хотел, вот только работа… Гарри так привык, что в клубе всегда остается кто-то из них двоих… А если что-то пойдет не так?       Это, вероятно, написано на его лице, потому что Том начинает успокаивать, когда пауза затягивается:       — Все будет прекрасно. Приедет управляющий из Парижа — Корвус договорился — и возьмет рабочие вопросы на себя.       Почему так резко переиграли планы?       Гарри задается уже который раз этим вопросом за пять минут, но это не дает покоя: будто что-то ускользает. Он подхватывает рулет и закидывает в рот — попытка отвлечься проваливается.       Что-то ведь происходит: Риддл покладисто согласился отдохнуть, Корвус — бросить любимую работу, на которой помешан не меньше, чем Том — на своей, и они все вместе должны улететь кататься на лыжах, пить шампанское — отдыхать. Нет, хуйня какая-то. Это просто не может быть реальным.       Гарри чувствует себя, как сумасшедший конспиролог, у которого в голове тысяча теорий заговоров, но эта чуйка — она спасала его задницу тысячу раз.       — Не рад?       — Очень рад, — Гарри выдавливает очередную улыбку, надеясь, что Том не поймет, что сейчас творится у него в голове. — А где Винда и Кларисса? — он приближается к Тому, делая вид, что просто так интересуется.       Ага, взыграл бескорыстный и абсолютно теоретический интерес.       — Это так важно? — Том приподнимает бровь, но все-таки, когда молчание в очередной раз затягивается, со вздохом произносит: — Винда у подруги в Бель-Эйр, а Риса… — Кажется, он задумывается. — Насколько знаю, с сыновьями в Сеуле: мальчишки хотели в Корею. Все эти дорамы, сам понимаешь.       — А кто останется в Лондоне?       — Не понимаю твоего вопроса.       Риддл видимо напрягается.       Не говорить же, что весь этот кипишь — результат дерьмого предчувствия и ощущения, что его обводят вокруг пальца. Скажи такое, и Риддл решит, что Гарри совсем мозгами поплыл. И возможно, будет прав.       Но… нет.       — Беспокоюсь, что возникнут вопросы, а никого не будет поблизости к клубу, — выкручивается Гарри.       — Твои протеже не останутся без присмотра, я же сказал.       Гарри кивает, хотя звучит сказанное не очень. Иногда Том, как джинн из лампы: хер чего-то добьешься — только обведут вокруг пальца.       — Когда мы возвращаемся?       — А когда нужно?       — Не знаю, — тихо произносит он. — Разве бронь не на определенные даты?       — На столько, на сколько понадобится.       Моментально Гарри перестает чувствовать себя в безопасности — вокруг его горла будто сжимаются невидимые пальцы.       — Мне нужно успеть к началу учебы…       Банальная отмазка.       — Будет видно, — тянет Риддл так, словно все это неважно. — Если вдруг каникулы затянутся, мы решим этот вопрос…        Гарри отправляет в рот закуску, переваривая услышанное. Ему не нужны поблажки: не нужно, чтобы Том что-то решал с его — его, блядь — учебой. И что значат слова «будет видно» из уст человека, помешанного на получении образования?       — Я не хочу ехать, — говорит Гарри категорично. Почему-то чуйка — та самая — подсказывает, что что-то случится. Она же кричала когда-то, что в клубе его что-то ждет. Ждало. Да вся его жизнь едва не разбилась на осколки…       — Гарри, — прерывает его мысли Том. Кажется, в его голосе сквозит раздражение. — Номер стоит около семнадцати тысяч за сутки, ты же понимаешь? Давай не будем рубить с плеча…       — Меньше, чем когда-то ты мог бы заплатить за ночь со мной, — равнодушно заявляет Гарри. — Когда я еще работал, конечно.       Риддл даже замирает, безумно напоминающий хищника, готового к прыжку. Чудится, что он даже подается вперед, и вкрадчиво спрашивает:        — Может, эти фотографии — попытка обновить портфолио, и у тебя планы на праздники, которые включают в себя Лондон?       Стакан ставится на остров, а содержимое расплескивается по поверхности, но Тому абсолютно начхать. Видно, как он заводится с полпинка, будто Гарри хоть слово сказал о возвращении «на работу».       Да блядь! Он понятия не имеет, как бы вернулся, если бы Лестрейндж не предложил более подходящий вариант: при котором не нужно снимать трусы и раздвигать булки.       — Фотографии — подарок для тебя, — почти что по слогам выговаривает Гарри. — И не более. Если бы я хотел вернуться в профессию, то с порога выставил тебе ценник.       Возможно, он тоже перебарщивает, но как еще донести до человека истину, если тот, как оказывается, продолжает подозревать?       — Я везде с твоими людьми: охрана отвозит, куда нужно, ходит со мной по магазинам, осматривает вещи; Корвус твой друг, и я работаю на него — как думаешь, если бы я трахался в клубе, он бы в этот же день не сообщил тебе? — Гарри прищуривается и чуть ли не скалится. — И если бы у меня был секс на стороне, то я бы кидался на тебя с порога? — добавляет он резковато.       Закончив тираду, Гарри смотрит на Тома. Тот закатывает глаза.       — Твои умственные способности позволяют найти варианты, а не трахаться там, где у меня есть глаза.       — Спасибо за их высокую оценку.       Слова похожи на шипение.       Том поднимается, делает шаг и смотрит долго, как змея, прижав Гарри к краю столешницы, — она до боли упирается в поясницу. Риддл ставит ладони по бокам от него. Их разделяют дюймы.       — Ты ведь специально меня провоцируешь? — выдыхает Том, но глаза такие, что Гарри не знает, куда деваться.       Это не игривый вопрос; не флирт, который бывает в парах, мол, достань все игрушки, какие есть, или всё, чем я тебя могу наказать. О нет. С таким взглядом обычно жестоко расправляются с теми, кто перечит, хотя это точно не про Риддла. С кем может расправиться банкир? Только если «закажет», однако то время давно прошло. Но от такого Тома мурашки идут по коже. И волоски дыбом.       — Нет.       Злость моментально испаряется, оставляя место страху, а ведь пугливости обычно в нем не так много — сейчас же хочется сбежать. Может, даже закрыться в ванной — переждать вспышку.       — Есть хочется, да? — нервно спрашивает Гарри, стараясь «переключить на другую добычу». — Наверное, нужно было делать не пастуший пирог, а тальяту из говядины — хочешь?       Он пытается отодвинуть руку Тома, чтобы пройти к холодильнику, но та лежит будто влитая — не поддается.       — Уже не хочется, — заверяет тот, продолжая смотреть ледяным взглядом. — Я читал твою анкету, и, знаешь, там не было ничего особенного: те же услуги, что и у многих. Ничего сверх, но мне запомнилась фраза «про праздник каждый день». Что ж, Поттер, это не праздник, а пороховая бочка…       А вот и фамилии пошли в ход.       Гарри понимает, что дело плохо — точно нужно валить.       — Ну так ты и почти не платил мне, когда я был в агентстве, — произносит он дрогнувшим голосом. — Один раз.       Наверное, сейчас стоило бы молчать, но он не может. Почему-то с Риддлом это никогда не работало. С чего бы начать работать сейчас?       — И все равно я купил тебя.       Чего?       Страх моментально отходит на второй план — опять начинает доминировать злость, потому что ни хрена так не было и не будет.       Качели.       — Я не товар в магазине — меня нельзя купить. То, что твоя жена заплатила какие-то отступные… черт, да я хоть сейчас переведу тебе эти деньги! Я выбрал тебя. Я.       Гарри кажется, что его начинает трясти, но на поворотах несет так, словно он нажал на педаль газа, а на спидометре уже за 160 миль в час.       — Меня почти сразу заинтересовал ты, а не твои деньги, потому что таких клиентов в агентстве была сотня, если не больше. Выбирай — не хочу.       Но не говорит, что ему достался не самый худший вариант: нечего гладить по шерсти.       — Я изучил тебя: что ты любишь, как ты предпочитаешь, чтобы выглядели рядом с тобой, и как себя ведешь. Пересмотрел, наверное, все, что было в сети. Запросил всю информацию, которую только можно было достать; знал, что ты помешан на чистоте. Думаешь, я просто так нацепил светлый костюм и пах парфюмом, который ненавижу?       Том вдруг фыркает и обнимает его.       — Выглядел ты, признаться, пугающе, — начинает он слегка насмешливо. — Шаг в твою сторону, и уже ты тащишь под венец.       Гарри прищуривается и точно вспыхивает до кончиков ушей — все лицо начинает гореть.       — Эй. Не было такого.       Гарри вдруг понимает, что Риддл все-таки банально гасит их конфликт — в очередной раз, — видимо, ругаться сейчас ему тоже не с руки.       — Значит, наводил справки? И что же говорил про меня интернет и рассказали твои знакомые? — вдруг с любопытством задает вопрос Том.       Смех рвется наружу.       Нарцисс…       Гарри запускает пальцы в его волосы и чуть тянет — тот едва ли не прикрывает от удовольствия глаза.       — Ничего особенного. Больше в контексте развития и модернизации банковской системы, которую основали Розье. Что ты одним из первых стал внедрять новые банковские продукты… Пока все кричали, что блокчейн — угроза для экономической и правительственной безопасности, ты проводил первые сделки.       — Нужна была легализация.       — Что это значит?       — То и значит.       — Объяснишь? — почти беззвучно уточняет Гарри, едва касаясь его губ своими, и перебирает пряди, продолжая поглаживать, как кота.       Он чувствует, как парадоксальное возбуждение вспыхивает и начинает клокотать внутри. Тело почти вибрирует — он не может иначе описать это чувство. Все-таки, наверное, где-то Гарри мазохист.       Том же становится расслабленнее, чем минуты назад, — вспышка раздражения прошла. Ледяные глаза уже потеплели. Пальцы Гарри соскальзывают с затылка на чужую шею и чуть царапают, прежде чем он убирает руку.       — Когда-нибудь. Не очень хочу разговаривать о работе, когда ты такой.       — Какой?       — Заведенный.       Гарри едва ли не закатывает глаза. Он дотягивается и берет еще пару закусок — оливку и сыр — и отправляет в рот.       — Есть немного, — прожевав, будто бы доверительно шепчет он. — Но скажу напоследок одно, Риддл, и, надеюсь, мы закроем эту тему навсегда, — он чуть подается вперед и прикусывает его нижнюю губу. — Ты знаешь, сколько Лестрейндж мне платит. Я мог бы зарабатывать эти деньги намного быстрее. Делай выводы.       — Опять нарываешься?       Гарри разворачивается, берет рулетик и подносит к губам Тома, вновь повернувшись к нему лицом. Риддл откусывает кусочек и начинает жевать, а он, продолжая кормить, выдыхает:       — Если да, то что? — Его вдруг подхватывают, усаживая на край столешницы — Том, кажется, чуть ли не давится. — И почему мы постоянно трахаемся на столе?       Мгновенное переключение. И закономерный вопрос.       — Где поймали, там и…? — предполагает Риддл насмешливо, забирая остаток закуски и отправляя его в рот.       Понятно без слов, на что так многозначительно намекают.       Гарри цокает. Дожидается, пока тот прожует, и, когда Риддл хочет сказать еще что-то, затыкает: прижимается губами к его, не в силах больше терпеть. Мягко раздвинув их языком, разделяет на двоих солено-сладкий вкус. Пальцами пробегает по каждой пуговице, которые может найти на ощупь, прежде чем останавливается на вороте накрахмаленной рубашки. И уже тянется к нему, как одергивает себя.       — Как вы хотите сегодня? — спрашивает он, разрывая поцелуй.       Даже руки опускает — сама покорность.       Да, небольшая месть, и что с того? Тоже пусть не расслабляется.       — Что? — Том непонимающе приподнимает бровь.       — Мистер Риддл, как вы хотите сегодня? — повторяет он вкрадчиво и, когда во взгляде не появляется понимание, куда Гарри клонит, делает более жирный намек: — Добро пожаловать в Бурлеск.       Вскидывает взгляд, прекрасно зная, как сейчас смотрит: влажно, преданно. Поплывший взгляд.       Том хмыкает. Его ладони уже лежат на бедрах Гарри, а пальцы поглаживают — через плотную ткань ощущается плохо, но это и к лучшему.       — Все, что можешь предложить, — соглашается Риддл покладисто на игру.       Да, это не ругаться и не обвинять во всех смертных грехах, хотя некоторые из них они, несомненно, затронули: гнев, алчность, гордыню, немного чревоугодие и… блуд.       — Тогда в комнату, — хрипло ставит точку Гарри.       Конфликт окончательно гаснет сам собой.       Удивительно, как секс способен мгновенно переключить двух людей.       Том наконец-то «выпускает» его и отходит в сторону, а Гарри спрыгивает со своего места — сегодня «основное блюдо» не поставят во главу стола.       Он доходит до духовки, уменьшая температуру: рано или поздно Риддл захочет поесть, и тогда, если не спасти имеющееся, придется готовить что-то еще. Ту же вырезку — десять-пятнадцать минут, но Гарри уже будет не в состоянии точно.       Если жарить, то его. Тем более он уже раскален, как прогретая сковорода, — осталось только добавить масла.       Он слышит хмыканье, но никак то не комментирует — зато переплетает пальцы и тянет Тома за собой в комнату, где сдерживается, чтобы не зажать Риддла еще у стены и не накинуться. Гарри ведь не железный. И ни капли не врет про отсутствие любовников — иногда времени не хватает, чтобы подрочить, а иногда и не хочется: когда крутишься в индустрии секса, даже сама мысль начинает наскучивать. Но это только когда Риддла нет рядом. Когда тот рядом, Гарри пылает.       — Что дальше?       Голос Риддла, кажется, дрожит от напряжения — он видит, что тот возбужден не меньше.       — На кровать, — командует Гарри. — И не трогай одежду.       Он хочет расстегнуть все-все пуговицы, коснуться кожи, обвести каждый миллиметр, пока снимает тряпки. Дорогущие, несомненно, но тряпки.       Лампа все так же горит в комнате — не выключили. Поэтому Гарри может наблюдать, как Том ложится на кровать и откидывается на подушки. Убедившись, что Риддл «готовенький», он распахивает гардеробную, стараясь действовать быстро: выдвигает один из ящиков. И достает оттуда две атласные ленты. Скинув с себя костюм и ощутив, как ткань соскальзывает с тела, задев головку стоящего члена, Гарри переступает через него. Тихий стон срывается с губ.       Да, он однозначно скучал по Тому.       Ловко сложив одну из лент и завязав ее бантом, Гарри расправляет и надевает на одно из запястий — подарок же. Выходит. Босые ноги ступают по паркету, а тело холодит от прохлады в квартире — он с трудом удерживается, чтобы не начать хлюпать носом: не очень это сексуально. А ему нравится видеть, как загораются глаза Тома. Нравится, когда тот смотрит не отрываясь.       Том не подводит: он не отводит взгляд, что касается почти физически. Гарри чудится, но именно так на него смотрели в первый раз, когда он переступил порог этой квартиры. Он часто вспоминает тот день…       Гарри, замерев на мгновение, медленно подходит к постели.       Раздается довольное хмыканье — похоже, подарок оценили, — когда он кладет рядом с Риддлом более длинную ленту и забирается на него сверху, упираясь коленями в матрас; трется задницей об пах и устраивается удобнее чуть выше.       До боли закусив губу, Гарри отгоняет подальше чувство того, как покалывают кончики пальцев и сильнее прошибает возбуждением тело. Том наблюдает за ним. Да и Гарри пялится в ответ, касаясь первой прохладной пуговицы — у самого ворота, — и вытаскивает ее из петли. Отодвигает ткань и обводит видимую часть кожи: прижимает подушечки к ключицам.       Сглатывает.       Хочется прикусить место и оставить след. Он не сдерживается и наклоняется, тут же проводя языком и все-таки оставляя влажный след, — слегка прихватывает, и Риддл дергается.       Сойдет ли след к концу праздников?       Медленно зализывая укус, Гарри начинает расстегивать пуговицу за пуговицей, не забывая мимолетом касаться кожи — дразнить.       — Свяжешь меня? — сипло спрашивает Гарри.       — Это подарок мне или тебе?       — Обоим?       Он вскидывает бровь и усмехается. Риддл только притворно сокрушительно вздыхает, подхватывая ленту и начиная крутить ее в пальцах.       — Ни праздничной атмосферы: даже елки и той нет, — Том обводит взглядом унылый, совершенно не праздничный интерьер, — ни еды, а теперь еще секс, как хочешь ты.       Гарри едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.       Ну конечно. Бедный-несчастный нарцисс: не организовали в его честь салют.       Он только хочет буркнуть что-то из серии, что если опять всё не так — не хочется, например, — то стоит забить и заняться более интересным делом. Посмотреть сериал там… или вернуться к еде. Но Том удивляет его: валит на спину, подминая под себя, и впивается в губы — и из головы тут же улетучиваются все мысли.       Гарри так поглощен процессом: тем, как Том вылизывает его рот — как слегка гладит языком его язык, задевает нёбо и касается зубов, — что даже не замечает, когда тот успевает развязать бант. Он осознает, что что-то меняется, только когда Риддл отстраняется, держа в руках маленькую ленту. Взгляд опускается — запястья плотно стянуты большой. В паху мгновенно тяжелеет. Вот так: от одного простого действия.       Волоски на теле буквально встают дыбом: на теле, что покрыто мурашками. Взгляд Тома прожигает. Гарри едва сдерживает улыбку, понимая, что не только его заводит эта игра. Фиксация. Власть.       Кто бы сомневался.       — Ты делал так с ним? — он даже сам не понимает, почему спрашивает это.       — Прошу прощения, — Том выдерживает паузу и вскидывает бровь. — С ним?       Гарри сглатывает и смотрит то на Тома, то в сторону.       — С Эдрианом, — на грани слышимости отвечает Гарри, надеясь, что Риддл всё же не услышит.       Однако тот еще как слышит: сначала хмурится, а потом будто понимает, что происходит — даже кивает сам себе.       Его лицо приближается к лицу Гарри, дыхание опаляет губы, а в следующее мгновение Риддл больно кусает за нижнюю. И тянет.       — Не могу сказать, что основные фетиши меняются в процессе жизни, однако, мой дорогой, занимаясь с тобой сексом, я всегда вижу только тебя.       Внутри будто рвется нить напряжения. Лопается. Каждую клеточку наполняет странной легкостью, и Гарри не может сдержать робкую улыбку.       — Если бы ты сказал что-то иное, то я бы улепетывал уже от тебя, теряя тапки, — чисто из вредности заявляет он, чтобы заполнить нервирующую тишину.       — Поэтому и сказал.       Глаза Риддла сверкают весельем. Гарри слегка ударяет Тома в плечо — даже игриво, — а потом дергает за ткань рубашки на себя, желая почувствовать вес и тепло. Или прохладу — как посмотреть: он не уверен, что температура спала.       — Иди сюда. Хочу почувствовать тебя, пока не остыл.       — Я теперь не усну, — дергает уголком губ Риддл. — Буду гадать, кто из нас собрался помирать.       Гарри пару раз моргает, а потом до него доходит, что сказал, — в кривой ухмылке растягиваются губы.       — Хватит болтать, а то кто-то точно умрет, — он поднимает связанные руки и будто бы тянется к изголовью.       Ресницы слегка опущены: но так, чтобы иметь возможность наблюдать за Томом. Когда тот прищуривается, Гарри рефлекторно облизывает нижнюю губу. Чужой взгляд останавливается на ней       Попался.       Резкое движение: Том подается вперед, и когда кажется, что сейчас будет больно; кажется, что спровоцировал, но прикосновение к челюсти удивительно нежное, будто наполненное трепетом. Лицо покрывают легкими поцелуями, от которых Гарри плавится.       Похоже, Том решил попробовать свой подарок. Вкусить.       Не хочется, чтобы тот останавливался: внутри будто разгорается пламя. А воля слабеет — пусть делает что хочет. Безграничное доверие.       Тяжесть ощущается на теле, и оно будто само собой подается навстречу чужому. Прохладные ладони шарят по нему. Останавливаются, и Гарри дрожит: резко становится холодно.       Но хорошо…       — Все будет по-моему, — предупреждает Том.       А Гарри выдыхает покладисто:       — Как прикажешь.       День рождения же — мечты ведь должны сбываться, тем более когда оба дорвались друг до друга. Хотя Гарри бы не отказался от полного связывания. Может, чтобы даже прижали колени к груди, но щиколотки тогда должны быть обязательно связаны…       Риддл переносит вес на одну руку, а второй — подхватывает под согнутое колено и отводит в сторону сильнее: так, что внутреннюю мышцу тянет.       Контраст: легкая тянущая боль и жар. Тоже хорошо.       В мыслях блаженная пустота. Том на пару мгновений отстраняется и достает из прикроватной тумбочки одну из смазок — явно долго не выбирает, — а следом опять нависает. Рука ныряет вниз.       Щелчок крышки, и комнату наполняет сладкий фруктовый аромат. Гель кажется чересчур холодным — мурашки опять бегут по коже табуном.       Растягивают его поначалу медленно и вдумчиво, подгружая один-единственный указательный палец, но потом Риддл явно теряет терпение: ускоряется.       Гарри и рад: он хочет насладиться принадлежностью, а не лаской.       Второй палец. Буквально пара-тройка торопливых движений — Риддл разводит пальцы в стороны, — и проталкивается третьим. Это неприятно; это прекрасно. Необходимо.       Том отстраняется и второй рукой обхватывает член, на что возбужденная плоть пульсирует в ответ. Гарри сжимает зубы, чтобы позорно не застонать, словно секса никогда в жизни не было. Несколько поглаживаний, и он плавится как воск. Какой-то парадоксальный контраст теплоты его кожи и чужой ладони.       Гарри чудится, что Риддл замирает на мгновение — будто хмурится. Ладонь исчезает, а пальцы выскальзывают с хлюпающим звуком смазки — разочарованный выдох срывается с губ. Распахнув глаза, он впивается взглядом в Тома. Тот несколькими движениями стаскивает рубашку, которая отлетает в сторону, расстегивает брюки — раздается металлический звук пряжки — и снимает их вместе с бельем. Откидывает. Туда же отправляются носки — комом.       На педантичного Риддла совсем не похоже. Подменили? Или настолько соскучился?       Но мысль додумать Гарри не успевает. Кожа касается кожи. Его начинает потряхивать от эмоций, от прохлады, от… всего. Том, впившись губами во впадину, где шея переходит в плечо, сильно тянет тонкую кожу.       Точно останется багровый засос — хорошо, что они летят кататься на сноуборде и лыжах, а не на пляж, где Гарри бы сверкал голым торсом. Нечего людей смущать: ему самому-то все равно, но другим… Он представляет, какие взгляды на него бы бросали.       Вот это, видимо, и называется взросление. Еще вчера он сверкал голым задом, а сегодня — думает о последствиях.       Пока Гарри предается мыслям, Том просовывает ладонь между их телами и обхватывает его головку пальцами, сложенными в кольцо, начиная чуть сжимать. Интенсивно.       Гарри с шипением втягивает воздух сквозь сжатые зубы. Следом раздается мычание. Том ловит его взгляд и ухмыляется довольно, на что Гарри скалится в ответ и пытается вывернуться: все не должно закончиться быстро. Однако получается туго: он только бьется в его руках.       — Пусти, — шепчет Гарри, дергая запястьями.       Том подчиняется, в следующий миг спешно нанося смазку на член.       Что? Опять без резинок?       Гарри возмущенно дышит и пытается вложить в голос немного недовольства:       — А можно как-то использовать презервативы? — Но звучит испуганно и зло одновременно. — Не думаю, что это хорошая идея.       После прошлого раза Гарри пришлось проверяться несколько раз: мало ли с какими Аленами Том встречался и мало ли какие «подарки» мог принести.       — Ты мой.       Риддл не слушает — дергает за бедра. Тело Гарри ощущается напряженным: будто каждый мускул застывает. Головка прижимается к входу. Толчок — и сразу до половины. Возбуждение начинает медленно спадать; несколько раз двинув рукой, Риддл возвращает ладонь, каждый раз задевая чувствительное место на головке.       Давление внутри почти болезненное. Еще толчок.       Времени с последнего раза прошло достаточно — Гарри хочется прошипеть, чтобы Том был аккуратнее, но… Бессмысленно: Риддл же сказал, что будет как он хочет…       Гарри награждает его недовольным взглядом, и тот замирает на несколько мгновений.       — Тш-ш-ш, — выдыхает Том на ухо успокаивающе. — Дыши.       И Гарри дышит, хватая губами воздух и жадно втягивая в себя. Боль постепенно отступает — он расслабляется.       В какой-то момент кажется, что что-то где-то жужжит — Гарри напрягается сильнее, но не может разобрать, откуда исходит звук.       Его телефон или Риддла?       Взглядом он упирается в потолок. Напряжение отступает до последней капли — теперь точно полностью, хотя чуть раньше ему показалось, что расслабился. Риддл не двигается.       — Можно, — говорит срывающимся голосом Гарри. — Давай же.       — Не могу, — тут же отзывается Том. Он почти не шевелится. — Слишком узко.       Может, надо было растягивать лучше? Расслабился же уже.       Гарри не озвучивает мысль вслух, да и знает, что еще немного, и полностью адаптируется — ему станет мало этой боли. Захочется сильнее. Ощутимее.       Возможно, так он себя наказывает… или бежит от чего-то — сейчас это анализировать бессмысленно. Поэтому он плотнее обхватывает Тома ногами, словно обвивая ими, и подталкивает к себе, одновременно подавшись навстречу.       Вот так.       Том утыкается носом куда-то ему в висок и, кажется, дышит запахом. И он, может, и понимает, что Риддл абсолютный ред флаг, но в нем привлекает все. Даже язвительность и чрезвычайное упрямство. Даже на то, что Том бросает его, когда Гарри не может быть один, и того никогда нет рядом, он не может злиться. Потому что его. Потому что внутри все клокочет от того самого чувства, что затмевает все остальное.       Может, это не то слово на букву «л», а зависимость, но Гарри готов погрязнуть в ней. Потонуть и задохнуться. Закрыть на все глаза.       Том выскальзывает до головки и вновь входит полностью с силой — на этот раз скользит намного легче. Гарри специально стискивает Тома, стоит тому повторить так несколько раз.       Риддл резко выдыхает. Прерывисто. Он вновь выходит — в этот раз на половину — и увеличивает амплитуду.       Вот так.       Такой темп позволяет не думать. Позволяет забыть обо всем, когда внутри будто собираются жаркие искры и рассыпаются по всему телу — Гарри плавится. С каждым движением возбуждение становится острее — оно концентрируется внизу живота все сильнее. Размашистые движения постепенно становятся сильными, глубокими толчками, отчего Гарри скулит надрывно.       Он действительно напоминает себе подарок, который решают с удовольствием вскрыть. Парадоксально, что это понимание приносит… блаженство.       Слегка связанный, но полностью в чужой власти, он ощущает себя по-настоящему цельным — даже нужным.       — Резче, — провокационно выдыхает Гарри, каждый раз насаживаясь на член с пошлыми звуками шлепков.       Том же удостаивает его только усмешками, прижимается будто бы плотнее, отчего член трется о живот Риддла прямо местом на головке, от стимулирования которого Гарри всегда сходит с ума.       Он едва сдерживает мучительный стон — жмурится, закусывая губу. Раздается очередная вибрация рядом, на которую тело будто бы отзывается.       Или это реакция на серию неглубоких, очень быстрых толчков и нет никакого звонка?       О боже. Да-а.       Гарри не может сосредоточиться ни на чем существенном. Теплые губы Риддла проходят по его, едва касаясь, и тот срывается. Будто выпивает его. А член внутри словно пронзает — толчки становятся еще резче, хотя кажется, что это невозможно. Изголовье кровати бьет по стене так, что чудится, что еще секунда и они проломят проход к соседям.       По хер.       Его выкручивает в оргазме. Том ловит его стоны — Гарри уже себя не контролирует — губами, заглушая их.       Звуки шлепков разносятся по комнате.       Затихнув, Гарри моргает, наслаждаясь едва уловимыми вспышками послеоргазменного удовольствия, когда Том двигается, приближая себя к грани.       Пара движений, и он кончает, сипло выдыхая. Замирает на несколько мгновений, а Гарри, полностью удовлетворенный, лежит на постели. Его не беспокоит ничего: ни смятые под задницей комком простыни, ни сперма внутри, которая будет вытекать, стоит Риддлу выскользнуть, а ему самому — подняться.       Нужно топать в душ, но так лень: настолько, что он с трудом шевелится.       — Хочешь поспать? — едва ворочая языком, спрашивает он.       — Нет, — Том чмокает его во влажный висок и выскальзывает. — Пойду достану твой кулинарный шедевр.       А вроде выглядел уставшим…       Гарри хмыкает, представляя, как Том вытаскивает сгоревший пастуший пирог, вздыхает и все-таки поднимается — по бедру течёт. И он морщится.       — У тебя звонил телефон?       Том подхватывает мобильник, который, как оказалось, все это время лежал на тумбочке, утыкается в экран, а потом поднимает глаза, хмурится и качает головой.       — Нет, малыш.       Кивнув, Гарри задумывается.       Вибрация раздавалась где-то рядом… Скорее всего, звонил Корвус, чтобы спросить, приедет ли он.       — Пойдешь со мной в ванную? — спрашивает Гарри на автомате.       — Нет, — отвечает Том. — Быстро помоюсь в гостевой — а потом поем.       Он уходит в сторону небольшой комнаты рядом с кабинетом — крошечной. Если бы к ним кто-то приходил, то мог бы остаться там… О другом варианте Гарри даже старается не думать: семья ему не светит.       Слегка мотнув головой и прогнав все мысли, он топает в ванную, быстро принимает душ, хоть его и продолжает потряхивать от прохлады — вроде немного отвлекся: решил, что жар спал, но озноб возвратился. Все делает очень быстро: моется, вытирается и, дрожа от холода, возвращается в комнату.       Теплая пижама — обычная — берется в гардеробной и также спешно натягивается. Только потом Гарри обшаривает постель и находит под одеялом телефон.       На экране, действительно, несколько пропущенных от Корвуса и сообщение.       Открыв его первым, Гарри чувствует себя так, будто его окунули в ледяную воду.       «Риддл не должен покинуть Лондон до обеда — это возврат твоего долга. Дин Томас».       Внутри все холодеет. Ощущения такие, будто он потерялся в густом непроходимом лесу и не знает, как выбраться.       Он должен выполнить просьбу: это договоренность, благодаря которой Гарри удалось подписать документы. Договоренность, которая включала, что Гарри выполнит любую просьбу Дина Томаса, когда придет время. Тогда это казалось простым, сейчас — это плохо пахнет. Волнение вспыхивает внутри с такой силой, что все тело трясет мелкой дрожью.       Что-то точно происходит, но что? Чем грозит то, что они останутся?       Гарри почему-то уверен, что ничем хорошим это не закончится. Несколько минут он сомневается, стоит ли вообще что-то говорить Риддлу, но потом, когда даже жар отходит на задний план, Гарри разворачивается и идет «сознаваться». Он почти решил.       Или уже?       Влетает в кухню-гостиную, останавливается напротив Тома. Все пространство наполнено потрясающим запахом картофеля и фарша — тем, который словно согревает изнутри. Но ему не до этого.       — Том, — дрожащим голосом произносит он — настолько, что Риддл вскидывает обеспокоенный взгляд и смотрит цепко. — Я…       Он не может подобрать слов.       Видимо, в его взгляде есть что-то такое, отчего Том откладывает лопатку и нож и направляется к нему — обнимает.       — Что-то случилось?       Руки Тома гладят по волосам, ерошат влажные и наверняка и так торчащие пряди. Пальцы соскальзывают вниз и обхватывают подбородок Гарри, заставляя посмотреть прямо в глаза. Глаза, напоминающие лед, смотрят так мягко, что щемит сердце. И Гарри должен сделать выбор… Сложный.       Но что важнее? Чувство, которое гложет внутри, или его маленький секрет?       — Я… — опять на этом же месте срывается голос, — должен тебе признаться.       Том приподнимает бровь, но ласково смотреть не перестает, а с губ Гарри срываются другие слова:       — Нам срочно нужно уехать.       — Ты подсыпал яд в запеканку, и не стоит ее есть? — шутливо спрашивает Риддл.       Гарри качает головой, закусывает губу и некоторое время терзает ее зубами — даже отрывает кожицу.       — У тебя жар, — как-то странно трактует его молчание Том, — поэтому я не уверен, что все, что ты скажешь — можно принимать всерьез.       Вот оно что.       — Том, у нас есть проблемы поважнее, — шепчет Гарри и сглатывает. — Может, я и не чувствую себя на все сто, но мыслю кристально чисто.       Он зыркает на Тома. Пальцы вцепляются в шелковую рубашку Риддла — часть пижамы, в которую тот уже переоделся — и сжимают ткань в кулак, будто это способно как-то нормализовать ситуацию.       — Ладно-ладно, — покладисто соглашается Том. — Говори.       — Ответь мне предельно честно, — умоляюще просит Гарри. — Зачем мы все летим отдыхать?       — А зачем люди куда-то летают на праздники?       — Ты понял, — бурчит Гарри и дожидается кивка, прежде чем продолжает: — Почему Лестрейндж об этом не сказал? Что происходит? Возможно, я звучу как параноик, но ответь… Прошу.       Он вываливает сразу все и затихает, посматривая на Тома. Тот рассматривает в ответ и некоторое время молчит.       — Поездка — повод совместить приятное с полезным, — все-таки отвечает неторопливо Риддл. Он успокаивающе поглаживает Гарри по линии челюсти подушечкой большого пальца, когда говорит: — Но в городе некоторое время может быть напряженно.       Наверное, это Гарри и чувствует, и поэтому протягивает Тому телефон, решившись. Риддл улыбается ему, но улыбка сползает с губ, когда он читает написанное.       — Что это значит? — интересуется он вкрадчиво.       — Я задолжал Томасу одну… скажем, услугу, — со вздохом рассказывает Гарри. — За это он подписал документы.       Слова даются легче, чем Гарри думал.       — Ты хочешь сказать, — Том прищуривается, — что Томас подписал те самые бумаги, потому что ты попросил, — и за это остался ему должен?       — Да.       — И ты с ним не спал?       — Нет.       Телевикторина какая-то, в которой только односложные ответы. И лучше бы она продолжалась, потому что Том молчит некоторое время и с каждым мгновением хмурится все сильнее. Он будто прокручивает раз за разом каждое слово — по крайней мере, именно так и выглядит. Даже губы поджимает.       — Я сделаю пару звонков, а ты… — Том медлит. — Тебе лучше пока лечь в постель — выглядишь хуже, чем пару часов назад.       — Подожди, — шепчет Гарри. — Почему он хочет, чтобы ты остался? Что-то должно случиться?       — Просто работа, малыш, — Риддл наклоняется и чмокает Гарри в губы. — Не забивай голову и ни о чем не волнуйся: уже совсем скоро будешь кататься на снегоходах — конечно, если лучше себя почувствуешь.       И, развернувшись, он выходит из помещения.       Не злится? Хотя с чего бы — но черт поймет иногда Тома, — ведь он точно должен быть доволен: Гарри ни с кем не спал.       Кусок запеканки, которую наполовину съел Риддл, так и остается лежать на тарелке, и Гарри смотрит на него как зомбированный и будто потерянный, прежде чем убрать. А вот пару закусок закидывает в рот и тщательно пережевывает, пытаясь окончательно осмыслить происходящее.       Он слышит, как в отдалении хлопает дверь кабинета.       Почему Том хочет, чтобы они уехали, а Томасу нужно, чтобы они остались?       Вздохнув, Гарри съедает последний рулетик, а запеканку прямо так убирает в холодильник. Кусок свежего мяса закидывает в морозилку, чтобы не пропал, как и некоторые продукты, которые можно заморозить, — он не выкидывает нормальную еду. Никогда. Слишком мало ее было в детстве.       Он вспоминает размеры порций в доме тетки.       Возможно, стоит поблагодарить Петунию за это: он до сих пор забывает поесть. И до сих пор остается тонким. Сколько это продлится? Когда он потеряет эту твинковую хрупкость, а на смену ей придет взрослая худоба? Что будет между ними с Томом тогда? Тому нравится в нем эта внешность. Он запал на нее.       Отогнав все мысли в сторону — запихнув глубоко-глубоко, — он распахивает дверь в гардеробную, достает два чемодана и одним махом скидывает вещи: не знает, что может пригодиться. Самочувствие ухудшается — ему бы поспать, как сказал Том, а не вещи собирать, но он не представляет, как это будет делать Риддл.       Кое-как Гарри проделывает то же самое с вещами Тома — ладно, более тщательно — и чувствует сильнейшую слабость. Тело все становится как желе — он опускается на пол и прикрывает глаза.       На секунду. На пару… минут. Он отдохнет немного и продолжит…       Гарри закрывает глаза и прижимается пылающим лбом к прохладному дереву выдвижных полок.       Том же что-то говорил про жар? Или нет?       Мысли путаются. Похоже, жаропонижающее давно перестает действовать… и действовало ли?       — Малыш, — слышит он в какой-то момент голос будто издалека и распахивает глаза.       Ладонь прижимается ко лбу — холодная. Идеальная.       — Оставь так…       — Понятно, — вздыхает Том и помогает подняться под недовольный стон.       Гарри заботливо доводят до постели и укладывают, накрыв одеялом и подтолкнув под бок.       Том уходит.       Возвращается он быстро — хотя Гарри уже начинает дремать, — с таблетками ибуметина и водой. Почти насильно засовывает одну в рот и дает запить.       — Скоро приедут…       Гарри недослушивает — зарывается в подушку и проваливается в болезненный сон, хотя еще сутки назад казалось, что он абсолютно в порядке.       Чертова простуда.       Сквозь сон Гарри кажется, что слышит настойчивую вибрацию телефона.       Разве он не оставил его на кухонном острове?       По хер. Даже если мир разлетается там на кусочки.