All that I can give

Роберт приходит ближе к рассвету, не прячась,не нужен повод, может быть, гремит ключами чуть громче, открывая дверь, и все. Рывком вытаскивает Алана из камеры, держит за локоть, всем что еще осталось от хорошего полицейского старается не сломать ему кости сразу же, но выходит плохо и Алан морщится. Он не спал, сидел спокойно, лицо у него сосредоточенное и руки в наручниках слегка дрожат как будто он что-то печатает и снова стирает - бесконечным циклом авторских мук Роберт заводит его в кабинет, и нет, ничего в нем не осталось от хорошего полицейского, потому что радуется, когда Алан смотрит и дергается как от удара. пытается вырваться. Но может только шагнуть вперед. на столе стоит печатная машинка. маленькая чашка с кофе, настольная лампа и Роберт чувствует нелепую гордость - радушным хозяином в чужом участке. вот же, старался, приготовил. он подводит Алана к стулу и давит на плечо, просто и сильно, заставляя сесть. Алан ничего не говорит, садится, руки падают на колени, но глаза у него уставшие, серые и взгляд раздраженный, как будто его все это бесит. ничего, потерпит. -Пиши давай, Чендлер - говорит Роберт хрипло, ничего не объясняя, веря - поймет, он же умный, известный писатель. так давно думал, какие слова подобрать, как попросить. Миллион разных вариаций - от почти ласковой, вежливой, с пожалуйста, до угроз переломать руки. Только теперь он знает - ни хрена это не сработает. Если бы Алан Вейк мог - он бы сломал себе каждый палец самостоятельно . Алан отвечает серьезно и медленно, понял все-таки, сотнями разных интервью, публичной своей персоной -Я не могу. -и молчит недолго, а потом выдыхает и правда старается объяснить, очень осторожно, как бешеному животному или маленькому ребенку - Меня начинает тошнить. И бумага слепит. Я правда не могу. Он водит раскрытой ладонью у себя перед лицом, как будто пытается показать, немного виновато. Наручники тихо звякают. Роберт вздыхает - а чего вообще он ждал и просто бьет его по лицу. Не получилось хорошим полицейским. Не привыкать. Голова Алана дергается, на клавиши машинки падают маленькие капли крови, он кажется почти удивленным. Как будто пришел в школу и рассказал, что твою домашку съела собака, а тебе вдруг никто не поверил. Как будто твоя уважительная причина вдруг оказалась неважной и глупой. Он замирает, послушно кладет руки на машинку, пачкая пальцы в крови, нажимает на клавиши мягко, как делал уже бесконечное количество раз. Просто приехал отдохнуть с женой. Кто же знал, что так получится. Алан успевает нажать ровно две клавиши, и его выворачивает наизнанку в мусорное ведро рядом со столом, его трясет и глаза у него мутные и немного слезятся. Вполне приличным поводом для мужчин плакать, только он не плачет. Вообще не издает никаких звуков, просто старается дышать ровнее, привычно. Знает - скоро пройдет. Роберт стоит, не чувствует уже ни злости, ни жалости, вообще ничего. И слишком много видел каждую ночь во сне, как он пишет, горячечно, быстро, стучит по машинке, пишет поверх листов. Как обезумевший. Как будто пытаясь спастись. Он думает - надо ударить еще раз, и еще раз, надо пообещать что-нибудь - "Эй, Алан, ты ведь жену свою ищешь, я помогу" - надо запугать, шантажировать, угрожать пистолетом в конце концов. Но вместо этого он встает на колени перед стулом, берет его руки в свои - осторожно, почти нежно. Не гладит, просто держит и кровь на пальцах уже начинает засыхать и рассыпаться красными чешуйками. Он закрывает глаза. Прижимается лбом, чувствует холодную сухую кожу. И просит тихо и отчаянно, как просят у бога выполнить свое единственное желание, самое заветное. Как приходят к гадалкам и колдунам раковые больные. Когда больше некуда идти. Не хочет верить и все-таки верит и листы манускрипта лежат в его кармане. Зачитанные до дыр. -Пожалуйста. Спаси его, спаси Финна. Напиши что угодно. Что я умер, а он выжил. Что он до конца жизни будет калекой, что уйдет из полиции, что будет всю жизнь несчастлив. Что угодно. Спаси его. Потому что Роберт безумно хочет — вместо счастья, карьеры, семьи, его дружбы, их истории - чтобы Финн снова жил. В комнате тихо, бьются в окно мотыльки, слетевшиеся на свет. Алан молчит, не задает вопросов, сидит напряженно, фальшивый идол перед такой искренней верой. Нет в этом ничего настоящего и он вообще не хотел такой ответственности, такой славы, не просил об этом, в горле застревает колючая горечь. Он хмыкает, освобождает руки - очень мягко, он вообще не жестокий, испуганный мальчик Алан Вейк, который вырос и стал писателем и говорит: -Я же пишу хорроры. Поверь, вышло бы еще хуже.