Никогда

Казалось бы, в чём смысл праздников в Раю — ведь тут и так каждый день подобен торжеству. Изо дня в день — всё красиво, всё украшено, все улыбаются, все смеются. Праздники, по идее, должны теряться в этой бессмысленной череде, но почему-то не теряются. Перечислинное лишь умножается в несколько раз. В столько, что становится тошно. Единственный праздник, который, наверное, всё-таки имеет хоть какое-то значение — Новый год. В смысле... И вправду ведь счастье вселенского масштаба, что этот мир сумел преодолеть ещё один год и не схлопнуться. Можно и отпраздновать. Сам-то мир сумел, а вот люди в нём — не все. Именно с такими мыслями Лют сидит в окружении каких-то высокозначимых шишек Рая. Из них всех она знает только Сэру, Святого Петра и Бога. Остальные — странные существа, чьи лица и имена ей ни о чём не говорят. Она сомневается, что тому, кто должен быть на её стуле, они тоже что-то когда-нибудь говорили. От воспоминаний о нём в железной руке вдруг вспыхивает фантомная боль. Неприятно. Вручая ей позолоченную конечность, Сэра предупреждала, что подобное иногда может происходить. Но это пустяки по сравнению с тем, что усаживая её на место лидера ангельской армии, Лют никто не предупредил, насколько сильно будет болеть где-то там, внутри, на затворках сознания и в области сердца. Не предупредили, как невыносимо будет вспоминать то самое имя из четырёх букв. Стол заполнен различной едой и лёгким алкоголем, но тарелка и бокал Лют по-прежнему чисты. Все смеются, обсуждая планы на следующий год. А Лют молчит. Потому что нет у неё этих самых планов. Потому что после его смерти хоть какое-то планирование утратило всякий смысл. Потому что пока остальные загадывают желания, она сохраняет тишину, ведь её новогоднее желание неисполнимо и Лют знает это. Бьют куранты. Громко и звонко — аж уши болят. Все улыбаются и чокаются бокалами. Лют тоже чокается своим пустым. Тоже пытается улыбнуться — для вида скорее. Так отчаянно пытается, но не может. Уголки губ попросту отказываются подниматься. Будто бы мышцы лица забыли, как это делается. Губы дрожат, в горле встаёт ком, в глазах застывают слёзы. Именно, что застывают — не текут по щекам. Словно и плакать-то толком она не в состоянии. Вообще ничего делать не в состоянии. Хлопушки, фейерверки, яркие огни. Всё вокруг сияет. Переливается всеми цветами радуги. Веселье и смех. Радость и счастье. Улыбки, улыбки, улыбки, улыбкиулыбкиулыбкиулыбки... Но Лют не улыбается и никогда больше не сможет вновь. Ведь единственный, кому она когда-либо искренне улыбалась — покойный Адам.