Звездочет и чудодей

      — Молодой человек, — шикнула на Антона пожилая женщина, — ну что ж вы встали тут? Ребенку не видно.              «Тут» Антон оказался как-то совершенно случайно: еще утром топтал сапогами свежий снег на Невском и бубнил возмущения Позову в трубку, а теперь, окутанный тяжеловатым запахом наверняка еще советских духов стоящей рядом женщины, сбитый с толку количеством людей и источников света, растерянно оглядывался по сторонам.              — Извините? — сказал Антон, но запах «Красной Москвы» уже уплыл вглубь особняка вместе с мальчиком в рождественской шапочке.              Гирлянды, развешенные по периметру комнаты, отбрасывали рыжие отблески на дощатый пол. Тот был заставлен реквизитом: коробки в подарочных обертках, праздничные статуэтки, отдающие золотом канделябры, старая мебель; кое-где тянулись провода светодиодов и убегали под разноцветные ковры.       В центре зала возвышалась пышная ель, метра три-четыре, если не больше, и все остальные посетители спектакля на ее фоне казались совсем крошечными.       Детский восторг витал в воздухе, словно это в действительности был вечер перед Рождеством из оригинального Щелкунчика.       Гофмана Антон читал целую жизнь назад и точно бы сейчас не вспомнил, какая фамилия принадлежала той семье. Но его преимущественно балетных знаний о Щелкунчике хватало: к елке стягивались гости, рядом с Мари крутился часовщик в нелепом звездном колпаке, а мальчик — крестный обратился к нему «Фриц» — старался незаметно ухватить конфеты с нижней ветки.       Билет сюда достался Антону в Тайном Санте, и ничего, кроме музыки Чайковского, он от спектакля не ожидал. Но теперь, очарованный сказкой наяву, слегка опасающийся, правда, знакомой рождественской шапочки и «Красной Москвы», ни о чем не жалел.       Вокруг куклы Щелкунчика поднялся шум и скоро утих. Мари обвязала ее лентой, покачивая на руках, и направилась в коридор. Остальные персонажи тоже стали разбредаться — качественно уследить Антону удалось только за Дроссельмейером, который принялся рассматривать часы на стенах и бубнить себе что-то под нос.       Большая часть детей отправилась за Фрицем и Мари, так что Антон с оставшимся около стеклянного шкафа часовщиком почувствовал душевное единение: тоже слишком взрослый для наивной радости и тоже немножко одинокий.       Антон прошел дальше, изредка ловя взглядом собственные отражения в узорчатых зеркалах. Внизу послышались шорохи, и он ускорил шаг, чтобы не пропустить: лестница вела в подвальное помещение, из которого доносилась музыка.              И — да — без Чайковского все же не обошлось.              Когда Антон добрался до комнаты, люди уже столпились вокруг импровизированной сцены.              Это был танец мышей — завораживающий и красиво поставленный; центральный полукруг тускло подсвечивался, в остальном помещении царил мрак, и Антон как-то совсем по-детски положился на субъективное восприятие, позволив происходящему себя захватить.              А потом у него над ухом кто-то вскрикнул.              Запоздало он понял, что это был Дроссельмейер — тот схватился за плечо Антона, и он успел увидеть только белую ткань перчатки и рукав сюртука. На них обернулся весь зрительский зал, но через несколько мгновений испуганного Дроссельмейера рядом не оказалось. Антон мог поклясться, что он не сумел бы исчезнуть оттуда так быстро.              Мыши стали разбегаться — как-то стихийно и в одном направлении, — дети взбудораженно перешептывались с родителями и между собой, свет почти затух — знак, что стоило двигаться дальше.              В комнате Мари тоже было волшебно. Путь лежал практически через весь дом, огни по дороге гасли и зажигались, тут и там мелькали другие персонажи — Антону даже показалось, что в какой-то из дверных щелей он увидел синий колпак.              Музыка уходила в тревогу: приближался бой.              Мыши в количестве явственно увеличились, кольцом окружая Мари и Щелкунчика. Вместо деревянной куклы вызов мышиному королю теперь бросал настоящий человек; Дроссельмейер оказался рядом с часами и тут же исчез в той потайной двери, из которой, вероятно, вышел.              Битва опять происходила в танце, и в какой-то момент Антон потерял ощущение того, что все это было не по-настоящему: Щелкунчик размахивал деревянной саблей — и казалось, что воздух со свистом рассекает точеная сталь, Мари тревожно пряталась у него за спиной — и ее действительно хотелось утешить, мыши карикатурно корчились от фальшивых ударов — и им хотелось сопереживать.              После отступления мышиного короля из комнаты Антон больше вывалился, чем вышел. И тут же наткнулся на Дроссельмейера.              — Здравствуйте, — сказал Антон.              — Здравствуйте, — улыбнулся Дроссельмейер; смешной колпак сполз ему на лоб от беготни по особняку, а сюртук в некоторых местах незначительно смялся, — надеюсь, вы не были против, когда я за вас спрятался. Как вас зовут?              Против он не был, так что сделал шаг в сторону, чтобы пропустить выходящих людей, и ответил:              — Антон.              — А вы верите в чудеса, дорогой Антон?              Вопрос был неожиданный и самую малость дурацкий. В его голосе сквозило шкодливое веселье, и Антон не чувствовал, что имел достаточно выдержки для сопротивления.              — Полагаю, господин Дроссельмейер, что верю.              — Тогда, пожалуйста, — Дроссельмейер протянул ему руку в белоснежной офицерской перчатке, словно приглашал на танец, и, как только Антон за нее взялся, мягко сжал и потянул на себя, — следуйте за мной, дорогой Антон.              Ощущение времени исказилось — развешенные по стенам картины мелькали цветастыми пятнами и тут же пропадали из виду, пока Дроссельмейер вел его сквозь золотистый свет коридоров, лица людей сливались и путались в голове; единственным стабильным элементом в этом хаосе была ладонь, ни на секунду не отпускающая руку Антона.              Они остановились перед стеклянным витражом. Мозаика образовывала рисунок часового механизма, и Дроссельмейер, ласково очертив минутную стрелку пальцем, сказал:              — Закрывайте глаза и не подглядывайте.              — Не подглядываю, — послушно кивнул Антон.              Что-то щелкнуло, скрипнуло, заскрежетало — Дроссельмейер осторожно придержал его за локоть, и с новым шагом вокруг сгустилась темнота.              — Подождите секундочку, — теплый шепот коснулся затылка, через мгновение на глаза легли чужие ладони; дыхание позади дрожало, — это чтобы у вас точно не было соблазна подглядеть.              — Вы в меня не верите?              — Я в вас очень верю, дорогой Антон. Может быть, даже больше, чем должен.              Момент длился целую вечность или тысячную долю секунды — Антон чувствовал кожей мягкую ткань перчаток, вдыхал запах окрашенной древесины, и бархатное «верю», казалось, въедалось в подкорку.              Все-таки это было важно — верить.              — Можно, — прошептал Дроссельмейер; руки его естественным движением переползли Антону на плечи, — открывайте глаза.              Антон проморгался — и уперся взглядом в звездное небо.              Через весь потолок изгибистой линией тянулось голубое свечение, крошечными каплями белой краски на полотне мерцали звезды, нитями между ними были отмечены созвездия — причудливые, незнакомые, завораживающие.              — Это вы? — хрипло спросил Антон. — Вы придумали это небо?              — Отчего же мне, искусному часовщику, не выдумать такое небо? — хихикнул Дроссельмейер за его спиной.              Антон обернулся, чтобы поймать — лучики вокруг глаз, хитрая улыбка, волнистые пряди волос, выглядывающие из-под колпака.              — В таком случае вы творите чудеса, господин Дроссельмейер. Я восхищен. И, может быть, немного очарован.              — Небом?              — Вами, — сказал Антон так тихо, что остался не уверен, произнес ли вообще что-нибудь.              На лице Дроссельмейера возникло невыносимо нежное выражение.              — Вы будете моим звездочетом, Антон? — спросил он, шагнув ближе.              — Звездочетом?              — Каждому чудодею полагается свой звездочет.              — И вы думаете, — начал Антон, любуясь игрой тусклого света на серебристых линиях сюртука, — что вам полагаюсь я?              — Это вы мне скажите, — мелодично рассмеялся Дроссельмейер, и Антон подумал, что готов был быть для него кем угодно в любой из возможных реальностей. — Как считают звезды?              Антон понятия не имел, как считали звезды — в тишине тесной комнаты он слышал оглушительный стук собственного сердца, цеплялся взглядом за трогательные ямочки на щеках Дроссельмейера и больше всего на свете хотел, чтобы тот трепет, который заставлял колени подкашиваться, был чем-то взаимным.              — Звезды толкают меня на сумасшедшие вещи. И я не знаю, насколько это правильно.              — Звезды никогда не ошибаются, дорогой Антон, — сказал Дроссельмейер и вдруг оказался так близко, что у Антона перехватило дыхание.              — Тогда я ваш звездочет.              — А я — ваш чудодей, — мягко вторил ему Дроссельмейер, притягивая Антона за плечи к себе.              Наверное, то, что произошло дальше, было искусным фокусом — или праздничным волшебством, грозившимся исчезнуть, едва куранты успеют пробить двенадцатый раз, но Антон был наивен, очарован и — немножко, на сотую долю процента — влюблен.              Поэтому он обхватил Дроссельмейера за талию — вместе они уперлись не то в шкаф, не то в стену, — и поцеловал.              Руки в перчатках заскользили по шее, зарылись в волосы на затылке, прижали ближе; горячие губы отзывчиво впечатались в его собственные, и стало трудно определить, от кого теперь исходила инициатива.              Звезды на потолке смотрели вниз с чем-то вроде доброй насмешки. И — правда — не ошибались.              — Я ведь не знаю, как вас зовут, — пробормотал Антон, отстранившись, чтобы поправить съехавший Дроссельмейеру на лоб колпак.              — Вы же мой звездочет, — мягко отозвался он, — вам подскажут.              А потом поцеловал Антона снова — глубже и как-то так, что от соприкосновения почти сломался пространственно-временной континуум.              Прошла тысяча лет или одна секунда перед тем, как это закончилось. Щеки у Дроссельмейера были раскрасневшиеся, у Антона — наверняка такие же, но выглядел он, конечно, чуть менее восхитительно.              — Единственное условие, дорогой Антон, — сказал Дроссельмейер и ловко выскользнул из объятия, — возьмите это.              В его руках оказался колпак, практически такой же нелепый, как тот, что был у него на голове, но с золотистыми шестеренками и циферблатами в качестве узора.              — Не буду ничего спрашивать. Условие так условие, господин Дроссельмейер.              — Очень правильные мысли, — улыбнулся он и надел колпак на Антона, ласково поправив взъерошенные движением волосы. — Позвольте мне маленькую слабость?              — Я в ваших руках с того момента, как вы меня сюда привели.              Дроссельмейер тут же поцеловал его в кончик носа, и в груди жидкой сталью разлилось тепло.              — Время, — сказал он, оборачиваясь к входному витражу, — его у нас с вами совсем нет.              — Идите, господин Дроссельмейер. Не мне одному хочется на вас смотреть.              — Я буду танцевать. Посмотрите. Пожалуйста.              Антон в последний раз поднял глаза к звездному потолку и улыбнулся:              — Вы — мой чудодей, как я могу отказаться?              И, как только он переступил порог потайной комнаты, Дроссельмейер растворился в воздухе.              Время возобновило ход. О том, что что-то произошло, свидетельствовали только дурацкий колпак и след от грима на ладони — Антон обвел его пальцем, чувствуя, как внутри шевелятся бабочки.              Дорогу назад он помнил смутно, но путь к главному залу интуитивно нашел. Там готовилась заключительная сцена: к центру стягивались персонажи, оттесняя зрителей к краям, освещение сократилось до огней на елке и неярких ламп в углах, из динамиков зазвучал Чайковский.              Когда в дверях возник Дроссельмейер, Антон заулыбался против воли. Он присоединился к первой линейке танцующих: изящно поправил сюртук, дернул манжеты и, едва началась сцена, отыскал глазами Антона.              Антон — смотрел.              На то, как сочетаются балетные элементы и простой танец, на то, как плавно сапоги выводят невидимые узоры на полу, на то, как естественно и грациозно Дроссельмейер в этой музыке существует — невозможно красивый, пластичный, потрясающий.              Наверное — скорее всего — Антон аплодировал громче всех. Наверное, где-то в гардеробе он поймал взгляд мальчика в рождественской шапочке и мягко ему улыбнулся. Наверное, та женщина, пахнущая «Красной Москвой», пожелала ему счастья в грядущем году — и, наверное, он пожелал ей этого в ответ. Наверное, он увидел имя «Арсений» напротив «Дроссельмейер» на афише. Наверное, закурил на улице, устремив глаза в небо, и, наверное, смотрел на кружащиеся хлопья снега и занесенные петербургские крыши, пока не начали замерзать ладони.              Антон знал бесконечно много «наверное» и ничего не знал наверняка; в ушах шумел Чайковский, на голове намокал от снега колпак, и вместо засвеченного неба ему чудились красочные звезды витражной комнаты.              — Антон! Подождите, Антон!              Антон обернулся на голос. Дальше по проспекту, попеременно теряясь в белесом тумане, маячил знакомый колпак.              — Антон, — сказал он, остановившись — ресницы в снегу, пальто распахнуто у горла, дыхание сбившееся и неравномерное, — какие у вас планы на Новый год?              — А это же не я решаю, Арсений, — улыбнулся Антон и потянулся, чтобы застегнуть нерадивому чудодею пальто на верхнюю пуговицу. — Как думаете, что говорят звезды?