Проснись

Ах, как жить хорошо! Лололошка не помнил ничего. Совершенно ничего, кроме своего имени. А может, он и сам его себе придумал! Он не знал, как здесь оказался, почему и зачем, не знал, кем был до этого и был ли вовсе. Но он, на самом деле, ни разу этими вопросами и не задавался. Не задумывался и не интересовался. Он почти ничего не знал, но умел узнавать, и с энтузиазмом изучал мир вокруг. Как хорошо было жить! Кругом цветущие поля, реки и моря, чуть дальше к северу – горы, немного восточнее – целые джунгли с гигантскими деревьями, а вот здесь пляж, немного подальше от берега расположилась деревушка, а в лесочке рядом – его дом. Такой странный, без идеи и чёткой формы, постоянно меняется и дополняется чем-то. Лололошка был таким же: без заранее придуманных идеи и формы, кусок мягкой глины, что подстраивался под мир вокруг. Без характера, но с эмоциями и твёрдыми убеждениями, что делать всё нужно правильно и по-доброму. И он был счастлив. По-настоящему. Почти не думая о завтрашнем дне, широко улыбаясь всем встречным. Даже когда начало происходить что-то странное, нервирующее. Когда ему было плохо, как и всем вокруг, когда голова начинала болеть, а в теле поднимался жар, и ему приходилось постоянно пить таблетки. *** — ¢₽0#π0... Жаропонижающее!.. *** Всё равно это были его лучшие тринадцать лет жизни, даже вспоминая потом, если вообще вспоминая. Тринадцать же?...

***

В Даливарике уже было интереснее. В принципе, мало что поменялось: Лололошка так же изучал новое и искал приключения на свою голову. Однако было и сложнее. Столько магии кругом, бросало то в жар, то в холод, в основном из-за заклинаний, направленных на него. Здоровье начало подводить: несколько бессонных ночей подряд давали свой эффект, отражаясь усталостью в конечностях и болью в голове. В принципе, это было не так серьёзно, поэтому игнорировать можно было. Только пару раз это заканчивалось потерями сознания и даже галлюцинациями. Ох, а к этому ещё и прибавлялась нужда следить за своим рационом... Если раньше он мог питаться чем угодно сколько угодно, то теперь белки, жиры, сахар и углеводы нужно было постоянно держать в норме. Стоит ли говорить, что иногда у него это не получалось? *** — ...k|∆...капельницу!.. *** Впрочем, жить можно было. Это мешало лишь пару раз, а в остальном парень оставался бодрым и полным сил. Лишь начал задаваться вопросами, кто он такой и откуда взялся...

***

А потом мироходец впервые почувствовал себя странно. Впервые осознал, что он просто внезапно где-то появился, там, где его быть не должно было. Его тут же схватили и потащили куда-то. Он вырывался, а охранники крепко сжимали его руки, в итоге приковав к койке по приказу главного врача. В глазах темнело. То его тащили по коридору, то он моргнул и обнаружил себя обездвиженным, а в следующий момент над ним уже стояли врачи. Руки, сжатые в кулаки, дрожали, зубы крепко сжались, а тело отказалось реагировать. В глазах всё плыло. Лампа над ним выглядела странно, освещение то и дело, что менялось каждые несколько секунд, и помещение вокруг тоже, из одного в другое и обратно к первому. Так плавно, стены текли, как ручейки, и всё вокруг тоже. Лишь врачи оставались те же, пусть и лиц разглядеть он не мог. Но всё равно они плыли так же, как и стены. Веки тяжёлые. Очень. Парень старался держать глаза открытыми, но они постоянно закрывались, и он каждый раз просыпался только несколько минут спустя. Боли не чувствовал, но чётко осознавал, что с ним что-то делают, и лишь беспомощно наблюдал за происходящим. А голоса... Голосов было несколько. Одни он слышал чётко, прямо от говорящего. Другие словно звучали у него в голове, и реплики были отдельными друг от друга... — Мозговая активность скачет! – воскликнул один из врачей. Голос молодой, нервный, почти дрожащий... А Лололошка видит, как его голова призрачной тенью поднимается, смотря куда-то в сторону, пока "настоящая", более чёткая всё так же смотрит на его торс. После призрак поворачивает голову на него, и мироходец уверен, точно уверен, что удивлённо смотрит на него. — Очнулся! Он открыл глаза! — Наркоз, – почти одновременно с этим послышался другой голос, чёткий, и видно было, как сказавшему это врачу передают шприц. — Даю. А призраки продолжали своё, отрываясь от своих реальных тел. Реальных?.. — Не очнулся. Но близко к этому, – прозвучал более грубый и сосредоточенный голос в ответ молодому. Но потом в унисон сразу два практически одинаковых голоса завопили: — Мы его теряем! Им же в ответ другие голоса твердили немного разное: — Мы не можем его потерять! Он наша последняя надежда! — Мы не можем его потерять! Это, возможно, наш последний шанс! Его глаза закрылись окончательно, пока сердце тревожно билось, а тело так и не обрело чувствительности. Позже он во всех красках этот момент не вспомнил.

***

Но этот случай не остался единственным. Проблемы и странности только начинались. Лололошка сходил с ума. Очень реалистичные кошмарные сны, где боль чувствовалась в полной мере, которые оставили свой след в реальной жизни, закрепившись в ней галлюцинациями. Когда неведомая сила слишком сильно давила на голову, то тут, то там, да рядом с мироходцем появлялись тени. Сначала безобидные, словно просто проходящие мимо, но чем дольше он их игнорировал, тем больше внимания они на него обращали. Пару раз заканчивалось нападениями. А потом, когда Лололошка ложился спать, иногда эти тени появлялись даже в Междумирье и просто садились рядом с ним на кровать. Он засыпал, а они, переливаясь различными, но конкретными цветами, что-то неразборчиво шептали. На утро никого рядом не было, а на голову и вовсе ничего больше не давило. Со временем он начал отличать большинство теней, приходящих к нему перед сном. У каждой преобладал какой-то свой цвет, оттенок. У каждой был свой голос, когда он начал слышать их немного чётче. И они звали его. Звали куда-то, просили вернуться и говорили, что ждут, что будут ждать столько, сколько потребуется. Может, это отголоски его прошлых миров?

***

Чем бы это ни было, в дальнейшем оно не покидало мироходца полностью. Оно раз за разом выбирало какой-то более знакомый, подходящий облик и способ являться ему. Он привык к теням, как проявлению галлюцинаций – оно и стало тенями. Но когда галлюцинации перестали быть частью его повседневной жизни, пропали и тени. Зато начались разговоры с богами. Всякий раз, когда высшие силы звали его, он оказывался призраком в бесконечной красочной пустоте. Всё окрашено фиолетовым, а по нему, как по холсту, словно стекали оттенки розового и жёлтого, пока вокруг крупицами, подобно ярким снежинкам падали искры. Медленно и равномерно за счёт отсутствия ветра. Лололошка там оказывался не только когда его кто-то звал. Иногда, засыпая, он снова оказывался там. Совсем один. Но одиноким с этой пустоте себя не чувствовал. А вскоре тихое гудение резонанса вселенной утихало, позволяя ему услышать тихие голоса. Иногда один, иногда сразу несколько. Постепенно шёпот становился чуть громче, словно не где-то там далеко, а прямо вот здесь, совсем рядом, над ухом. Слова по прежнему разобрать не мог. Но одни только эти голоса и тот факт, что они приходят и говорят с ним, успокаивал и утешал душу. На утро парень забывал о том, что ему что-то снилось, но настроение в эти дни почему-то было лучше, как и самочувствие. Особенно заметными эти улучшения были, когда его травил Клык Ронаса. Липкий, ядерно-зелёный яд постоянно сочился из его лезвия, а рукоять словно вкачивала его сквозь кожу в руку мироходца, прямо в кровеносные сосуды. И яд этот вцепился в ладонь так, что отпустить клинок уже нельзя было. Выпустить из рук – да, но не оторвать от себя. Такой мерзкий, но сильный яд манил к себе вопреки ясному осознанию его вредоносности для организма. Он не мог отпустить. Это было выше его сил. Однажды стало особенно плохо. Голова жутко болела, Лололошка в моменте потерял всякую координацию и на ровном месте упал лицом в пол. Дышать было сложно, в конечности отдавало жутким холодом. Он уже не слышал испуганных возгласов окружающих, не чувствовал, как его поднимали с земли и тащили куда-то. Его сознание находилось между сном и явью, когда он старался не засыпать. И вновь перед глазами мелькала та красочная пустота... *** – ...шπ₽иц!.. Где... Вколите ему грёбаное железо! *** После этого случая на продолжительное время голоса пропали, перестали приходить к мироохдцу во снах. Лишь когда Клык Ронаса признал парня своим владельцем, когда подчинился и яд перестал течь в его крови, они вернулись, и то не сразу.

***

Раз за разом одно и то же. Лололошка вновь оказывается в неизвестном ему мире, не помня совершенно ничего о том, кем и где был раньше. На попытку адаптироваться и понять где он находится, ему было выделено минут двадцать, после чего его с головой окунули в его новую жизнь, заранее подстроенную кем-то другим. Этот раз отличался от остальных. Лололошка чувствовал, что отличался. Его очередная амнезия была такой...естественной. Но от этого ещё более тяготящей. Если прежде он не задумывался особо о том, что ничего не помнит, то теперь он был абсолютно растерян. Он понимал, что так быть не должно. Чувствовал, что живёт не свою жизнь. А воспоминания бились воробьями об клетку, что сдерживала их. Самые маленькие и незначительные из них иногда пробивались в моменты слабости, но несли в себе память лишь об образах. Такие незначительные... И как будто неправильные. Они лишь больше подпитывали голод жадного к знаниям мироходца. От резко всплывающих в памяти образов кружилась голова, в глазах темнело, а в груди сдавливало и жгло. Каждый раз Лололошке казалось, что он вот-вот потеряет сознание, но это состояние быстро проходило. Зато сознание надолго цеплялось за эти мимолётные мгновения, пытаясь вспомнить, что это, кто это, когда это было... На фоне этого легко было игнорировать плохое физическое самочувствие, что он и делал. А после, уже не самостоятельно, он впервые разблокировал более чёткий фрагмент воспоминаний. И он точно знал, что это настоящее, почти не видоизменённое, такое знакомое... Но не мог не отвлечься на то, как оно расплывалось перед глазами, звуки переплетались с какими-то другими. В память отчаянно билось что-то ещё, но это что-то так и не пустили. Мироходец проснулся. Чем дальше – тем хуже было. Лололошка чувствовал, как слабеет его тело. Раны заживали дольше. Голод появлялся быстрее и проявлялся болезненнее. А ложась спать после полуночи, ему было сложно проснуться в шесть утра, в семь... Потом весь день чувствовал усталость, а стоило присесть где-то – как через пять минут уже мог задремать. Конечно, некий Междумирец в голове тоже повлиял на это. Но нельзя отрицать то, что он помог. Пусть и говорил странные вещи... — Ты давно уже мёртв! – крепко сжимая пистолет двумя руками, чтобы дрожь не сбила прицел, хмуро глядя на огромную маску, восклицал парень. Лёгкое нажатие на спусковой крючок – и пуля летит во врага. Маску это не уничтожает, но возвращает к нормальным размерам. И когда Лололошка брал её в руки, она в последний раз заговорила: — А ты ещё нет. Проснись. Тебя ждут. И он проснулся. Там же, где и погружался в транс.

***

Жизнь становилась всё сложнее. Мысли всё мрачнее. А с ними и окружение всё темнее. Ах, как ярко было солнце Арнира в его далёких размытых воспоминаниях!.. И с каждым годом после этого мира всё постепенно становилось хуже. Больше проблем. Больше смертей. Больше вопросов. От беззаботного мальчишки не осталось и следа, как и от солнца в Архее, и его сон, единственное светлое место, тоже темнел. А после и вовсе был разрушен. Ничего светлого здесь нет. И становилось только хуже. Всё темнее. Особенно резкий скачок произошёл, когда Лололошка заразился. Глаза застелила пелена, которая всё никак не уходила. В моменте он подумал, что ослеп, но потом, совсем немного, зрение прояснилось. Всё в фиолетовой дымке... Кристаллы того же цвета прорезали кожу, вырываясь наружу, и, кажется, даже поцарапали пару костей. Но парень не чувствовал боли. Совсем. А рассудок становился всё мутнее. Держаться в сознании было всё сложнее. Тело совсем ничего не чувствовало, и даже присутствие Отца в его мыслях было не таким давящим, как ожидалось. И всё бы ничего, можно было бы спихнуть это на эффект от заражения, избавиться от него совсем скоро. Да только после развоплощения лучше не стало. Вскоре Лололошка осознал, что еле видит. Всё вокруг такое тёмное... В своих солнцезащитных очках совсем кромешная тьма. А если комбинировать со сном Джона... Там он еле ориентировался, и то по кострам и фонарикам выживших. И ситуация стремительно ухудшалась.

***

Он бежал. Быстро бежал по Временой пустоши, назад в прошлое. Жуткое, тёмное место... Всё, что он видит – искры вокруг себя. И слышит, как его кто-то зовёт. Зов настойчивым, словно чарующий, и противиться ему нельзя. Так Лололошка и оторвался от Джона, меняя направление. Он не слышал его криков, он не видел, куда бежит. Он уже ничего не видел. И не знал, в какой момент понял, что уже не бежит. Вокруг абсолютная тьма. И человек перед ним – всё, что ещё видят его глаза. А человек этот – он сам. Междумирец во весь свой рост. С истерзанной бронёй, поцарапанной и потрескавшейся маской. Смотрит на потерявшегося мироходца с безнадёжной печалью. — Ты должен был проснуться, Лололошка, – тихо говорит он. Голос уставший, хриплый, очень слабый. — Ты должен был вернуться. — Куда? – а парень и не узнаёт свой голос, еле слышный, и он не уверен, что это то, что он спросил бы вместо того, чтобы поинтересоваться, что происходит. — В реальный мир. Сколько ты уже спишь? Лололошка не отвечает. А фигура перед ним тоже тускнеет, как и всё до этого, что скрылось во тьме его умирающего сознания. Так в тишине медленно проходят несколько секунд. А может, больше? Сложно сказать, мироходец совсем потерял чувство времени. А Междумирец тяжело вздохнул. — Долго. Очень долго. В твоём сне прошло уже двадцать лет, но ты так и не вспомнил, кто ты на самом деле. Заигрался в героя, слишком увлёкся своей фантазией, – всё тише говорил он, опустив взгляд в пол. — Но ты прожил вторую жизнь. Ты снова полюбил жизнь. Я прав? – риторический вопрос. Они оба знают, что так оно и есть. Лололошка хотел жить. Чертовски хотел жить. Но своё время он уже потратил. — Наверное, всё сложилось не так плохо, как могло. Не бойся. Умирать не больно. Спи спокойно. Лололошка больше ничего не видел.

***

За окном глубокая ночь. По стерильно белым коридорам больницы быстро шагал дежурный врач, проверяя палаты. Но на подходе к двери под номером 93, к которому когда-то давно была пририсована ещё одна девятка, он почувствовал странную тревогу. Невольно остановился перед ней, а как понял, в чём дело, тут же ворвался внутрь. Тишина. Тишина, которую не нарушает даже тихий продолжительный писк аппарата, показывающий прямую линию, который должен был пищать. Сердцебиение пациента остановилось. Он не дышал. — Чёрт... – прошипел мужчина, включив в палате свет и подойдя ближе. Характерная для юноши бледность стала ещё выразительнее вместе с еле заметной желтоватостью. Врач поднял его руку, чтобы посмотреть с другой стороны. Трупные пятна начинали появляться. — Мёртв... – с печалью вздохнул дежурный, опуская чужую руку обратно. — Как же ты так... Полчаса назад же всё было нормально!.. – явно расстроенный мужчина тихо скрипел плотно сжатыми зубами, а после перевёл взгляд на сигнализирующий об остановке сердца аппарат. Сжав руки в кулаки, он не сдержал злости и пнул его. Всё равно не сработал, всё равно надо будет чинить или заменять. — А ты, дряная машина, почему молчишь?! Вдох, выдох. Ситуацию уже не спасти, и злиться на аппарат, который почему-то не сообщил о критической ситуации, не будет иметь толку. Взгляд врача вновь метнулся к мёртвому, после чего он достал из кармана служебный телефон и набрал номер коллеги. Вызов был принят практически сразу. — Да, Сергей Анатольевич? Что-то произошло? – с того конца слышится несколько нервный голос молодого парня. — Габри, администратор на посту? — Нет, сэр. — Тогда просто иди в девяносто третью палату корпуса Б. Будешь на практике учиться констатировать смерть пациента. Габриэль, кажется, хотел что-то ответить, но в итоге по ту сторону связи слышится только невнятное, прерывистое бормотание и звуковой сигнал, уведомляющий о том, что звонок окончен. Вновь тяжело вздохнув, Сергей отодвигает телефон от уха и смотрит на время. 0:31. Судя по еле заметным трупным пятнам, пациент умер около десяти минут назад. Не сильно больше, вряд ли меньше. — Значит, запишем 0:21... Первого января... Как же ты так умудрился, парень. Это сколько выходит... – успокоившись, дежурный прижал кулак к губам, ведя подсчёты. — 365 дней...и 16 часов в коме. М-да уж, настоящий человек-символизм... Тьху ты, с ума уже схожу, с трупом разговариваю. Скоро увольняться надо будет такими темпами. Дверь в палату снова открывается, и внутрь заходит молодой парень, нервный, даже напуганный, шокировано смотрящий на свежий труп. Через пару секунд, сглотнув, он заговорил: — То есть...его уже вообще никак..? — Да даже если бы и можно было, толку то? – резко прервал коллегу старший по званию, махнув рукой, в которой уже была ручка для записи. — Ещё два месяца назад всем стало понятно, что его только чудо с того света вытащит... Только ты да его подружка ещё хоть как-то верили во внезапное выздоровление. Я вообще удивлён, что он так долго держался. — ...Что мне нужно делать? – Габриэль решил перейти к делу. Иначе совсем расклеится такими темпами. — Его брат, насколько я знаю, за границей и контакт не поддерживает... – задумчиво начал дежурный, размышляя вслух. — А других родственников, выходит, нет. У тебя сохранились контакты самых частых посетителей? — Да, да, сохранились... Мне... Позвонить им? Сейчас? — ...Нет. Нет, оставь до утра. Нечего людям праздник портить.