Восьмой грех

— Прошу, завяжи мне глаза, — тянет Сандей в который раз, – а Авантюрин неумолимо отказывался прежде – протягивая широкую ленту. — Но как же я буду смотреть в твои чудесные глаза? Авантюрин все еще колеблется. Это попросту ощущалось нечестно в его мировоззрении — в том, где к Сандею он должен относиться лучше всего, то есть так, как тот заслужил. Но все эти… замашки?… Он не имел понятия, как радовать и партнера, и себя. На одной чаше весов — Сандей, кокетливо (и крайне смущенно) сжимающий ткань и ненароком разводящий бедра шире обычного: такой глупый, приглашающий полапать, жест. И Авантюрин не ведется! Моральный компас может иногда и барахлил, но с дорогим человеком – нет. На другой чаше весов — целомудрие, уважение! Авантюрин уже чувствует себя мразью, только думая о близости с кем-то таким, как Сандей. С кем-то настолько же возвышенным и покалеченным. И идти на поводу у саморазрушительных «замашек» Сандея он не собирался. По крайней мере, поначалу. Все портят очевидное напряжение, некоторая пошлость, присутствующая в их слюнявых поцелуях. Сандей старался прыгнуть выше головы: специально тянул за ворот рубашки, намеренно расстегивал пуговицы своей, загадочно улыбался в полумраке, касаясь своей груди — будтоэтодолжно быть в порядке вещей. Что ж, Авантюрин не верит, что так устроены вещи. Мир не крутится вокруг бледных (ох, он точно знает, что они бледны) бедер, обтянутых ремешками. И определенно не зависит от расстояния между ними (оно идеально, чтобы Авантюрин утонул с головой в признательном жесте, раз эти бедра были раздвинуты для него). И уж точно мир не колыхается — в отличие от Авантюрина — от пошловато открытого рта, из которого прежде вылетали только молитвы и раскаяния, а не звенящие в ушах стоны с примесью причмокиваний: по инерции он влажно открывался-закрывался. Может, чей-то мир и не крутится вокруг этого, но маленькая, не менее важная, вселенная Авантюрина взрывается. — Ты насмотришься еще, — бурчит Сандей, отводя взгляд и, судя по всему, готовясь к очередному провалу. — Ладно. И это стоило того. Стоило, чтобы увидеть резко приподнятые брови, искорки в глазах и плутоватую улыбку, растянувшуюся почти от уха до уха. Сандей с атласной лентой на глазах — очередной грех, на который решается Авантюрин. И под «решается» имеется в виду: целует невинно приоткрытые губы нещадно, будто это его последняя возможность их коснуться. Их тела непозволительно близко, но расстояние все еще казалось чересчур большим. Вина почти что покалывает Авантюрина где-то по бокам, но он лишь убирает мешающие пряди за уши и игнорирует фальшивый голос разума, который напоминал о том, какой же чистый мужчина был им любим; это плохо, так очернять душу и плоть Сандея, это— Это на самом деле — такая же чистейшая, как Сандей, любовь; это место, где Авантюрин может позволить себе быть собой (да и не только он), это — высший акт проявления любви, где они оба позволяют снимать одежду. Это глубже, чем обычная грязь. Авантюрин точно знает, что это симбиоз их душ, а легкая улыбка на губах возлюбленного только подтверждает это. Медлить ему нравилось больше всего. Сандей в такие моменты выглядел таким нуждающимся и нежным; он не стеснялся просить — и делал это крайне хорошо. Со всем нужным: с облизыванием губ, потому что сохли ужасно, с тихим, скорее вопросительным, «пожалуйста», а после — громче и чересчур язвительно, потому что Авантюрин доводил до ручки и трясущихся коленей, пока дразнил. Сандей судорожно выдыхает, пытаясь быть крайне тихим, но со спущенными штанами и чужим дыханием на своей коже получается из рук вон плохо. Авантюрина забавляет сосредоточенное выражение лица партнера, — Сандей свел брови, прикусив нижнюю губу, чтобы держать при себе все звуки — от этого же он усмехается прямо в бедро и вновь целует. Кусает и сразу понимает, что ему мало. Хочется вцепиться в бедра Сандея мертвой хваткой и неконтролируемо кусать-кусать-кусать, а после извиняюще целовать-облизывать-целовать. — Ох, знал бы ты, — Сандей делает глубокий вдох, делая паузу. — Как это ощущается с закрытыми глазами. Чувствую себя слепым котенком. — На самом деле, я предполагаю. У тебя аж колени трясутся. Сомневаюсь, что это от страха… или?… «Да и чем же ты не котенок?» — самое приторное остается лишь на губах, звуком не выходя дальше этих воображаемых границ. Авантюрин усмехается этим мыслям – глуповато и слащаво. Сандей энергично замотал головой и его нежно и дразняще щелкнули по колену. Акт преклонения бедрам, наверное, самого симпатичного галовианца являлся важной составляющей всей любви Авантюрина к нему. Сандей казался далеким, возвышенным, слишком уж не по зубам — соответственно, отношение требовалось такое же. Для Авантюрина это было основой; все восхищение, обожание и, тем не менее, легкие издевательства (примерно такие же, как сейчас) были всем, что он чувствует к партнеру. Последнему может и было неловко принимать эти чувства, — Авантюрин смело замолчит об этом, но Сандей привык убегать от всего себя и от других; особенно, если это было с кем-то, кто чувствует к нему некую привязанность — но он старается отчаянно и на самом деле наблюдает за прогрессом! Но кому есть дело до некого прогресса: зацелованные бедра, неистово покрасневшие под напором зубов Авантюрина, едва ли держались — если бы Сандей сейчас не сидел, опираясь ладонями на диванчик, а был прижат к стене, к примеру, он бы точно грохнулся от перегрузки (кровь нещадно приливала к щекам, а чувства были обострены из-за завязанных глаз, но и сама нежность Авантюрина сводила с ума). — Ты такой красивый, — шепчет он куда-то в низ живота. — И такой сильный, ты знаешь это, да? Я ценю твои шажки в мою сторону и мне не жалко сделать десяток в твою. Помнишь? Сандей кусает щеку изнутри — неловко. Это не должно было быть о «его чувствах», вовсе не предполагалось, что это будет о Сандее в принципе! Но опять стыдно, что вся их любовь сводится к одному лишь Сандею. Как ириска прилип к зубам: Сандей-Сандей-Сандей-Сандей. — Несмотря на мои завязанные глаза, могу утверждать, что ты сейчас не менее красив. Но, мгм, предлагаю обойтись без лишних слов, договорились? Для пущей убедительности он дрожащими руками расстегивает свою рубашку дальше, чуть ли не падая на спину — держаться сил не было, голова шла кругом от прикосновений, громкого дыхания и собственных похабных стонов, которые то и дело срывались с губ. «Как же неловко…». Авантюрин, заметив этот жест, поднимается и помогает снять рубашку. И это открывает ему бесконечные возможности не только расцеловывать тело Сандея, но и любоваться им долго-долго. Скользить взглядом по аккуратным, словно выточенным скульптуром, рукам, груди, ловить каждое движение и не насыщаться. Сандей везде, но его катастрофически мало. Авантюрин думает, что это сродни диагнозу. Поэтому он сам назначает себе терапию: прилипает к Сандею всем телом, предварительно удобно устроившись на его коленях, иобнимает. Губами он разгуливает по не менее притягательным плечам — Авантюрин едва касается, скорее осыпая Сандея мелким «дождиком» из этих несчастных поцелуев. Руки тем временем смело гуляют по спине: гладят лопатки, считают каждый позвонок, любят каждый сантиметр. Однако Авантюрин неловко стопорится, когда чувствует под пальцами странную шероховатость — он проводит по ней еще раз и еще, а после даже находит еще одну – симметричную ей. Любопытство берет верх над ним, и Авантюрин прекращает поцелуи и уже, если говорить откровенно, тычет в этот «неопознанный объект» — в мыслях он ужасно посмеивается за такие формулировки — на теле партнера. И только это выбивает из Сандея реакцию: он шипит, резко выгнувшись в спине и сведя брови. И Авантюрин понимает. Его пробивает ужаснейшее — просто кошмарное! — осознание, что отсутствовало на спине Сандея. И он так и сидит зависшим, не совсем осознающим, что от него требуется дальше; ведь целая граница была растоптана, причембезбожнои неуважительно. Но зная Сандея, его «хобби» игнорировать свое состояние, Авантюрин предполагает, что лучшее, что он может сделать — отложить разговор на неопределенное «потом», когда тот будет готов. Поэтому они продолжают как и должны: Авантюрин начинает уделять внимание стóящим вещам. Он дразняще обхватывает член партнера, но каких-либо действий не совершает. Сандей толкается в руку Авантюрина, напрашиваясь на хоть какое-то трение, которое могло бы привести его в желанное состояние. Но мужчина оказывается непреклонен — смотрит сверху вниз все с такой же хитрой улыбкой, бесстыдно касаясь второй рукой своего члена. И Сандей не может не заметить даже по звукам, как партнер даетсебебольше внимания. Пробирает некая зависть, причем довольно иррациональная: желание кончить от рук Авантюрина было сильнее всего; наверное поэтому Сандей толкается бедрами навстречу возлюбленному, будто это его последний шанс — и, Господь, как же это грубо получается. Целомудрие прочь, стеснение прочь; увидела бы его сестра в таком — мокром, до жути липком и жалком (ради другого мужчины, о нет!) виде — отрицательно покачала бы головой. Сандей хочет кончить. Авантюрин хочет подразнить. И в этом уравнении неправильно все. Авантюрин — так и быть! — проходится языком по ладони и небрежно мажет ею по члену; Сандей выстанывает что-то несвязное, грязное и слишком… слишком не в своей манере. — Хочешь, возьму в рот? — хлопает глазами он. — Я ум-м — Сандей судорожно выдыхает толкаясь вперед, когда Авантюрин насмешливо касается головки члена. — умру, если этого не произойдет. — Хмм, знаешь, надо уметь просить хорошо. Или ты бы предпочел быть наказанным? — Сандей громко сглатывает. Во рту скопилось неприличное количество слюны за все это время — хоть сейчас плюй и входи в кое-чью задницу (он бы никогда так не сделал — это грязно, неуважительно и, как минимум, халатно: никакой любящий партнера человек не будет смазывать свой член одной лишь слюной. По крайней мере, в мире Сандея это устроено так). — Ну же. — Авантюрин, я так хочу, чтобы твой рот был занят только моим членом, а не пустыми разговорами о том, что ты сделал бы. И Авантюрин соглашается. К чему же промедления — за исключением безусловного наслаждения от вида дрожащего Сандея в его руках! У него не было причин дразнить себя, только если поцелуями напряженных бедер. Авантюрин мажет языком по головке члена — так неаккуратно, пошло, вызывающе; что-то вроде: «Посмотри, дражайший, сегодня ты заслужил вознаграждение, но какой ценой… ты еще задумаешься, стоит ли это того!» и для Сандея это ощущается как взрыв в голове – будто вот-вот голова задымит, а мозг откажется работать. Авантюрин жалеет, что мужчина не может видеть его озорной взгляд, хоть это и на руку блондину — Сандей не может понять, что сейчас скорее будут издевательства над его уязвимым состоянием. Но все же в этой ситуации приятнее всего было наблюдать за приоткрытым ртом (будто выражающим любопытство, а не нетерпеливость и нехватку внимания к телу) и подрагивающими крыльями, которые рефлекторно прижимались к щекам обладателя. Сандей — сплошное очарование. Поэтому — то есть из большой любви к нему — Авантюрин играется: едва касается пальцами члена, а потомдуетна ранее облизанную головку; Сандея потряхивает даже от таких мелочей: — Неужто ты выбрал быть, ммм… — задумчиво тянет мужчина. — Дурным? Авантюрину почему-то даже не хочется возражать или соглашаться – только усмехается: слова кажутся лишними в таком положении. Поэтому он молча вновь размашисто проводит языком по головке члена, который, по правде говоря, изнывал не меньше Сандея, слизывая предэякулят и буквально сразу же вбирая в рот половину длины. «Не нравится медленно? Мой сладкий будет жалобно просить остановить это мгновение…» — хитро думает Авантюрин, расслабляя горло настолько сильно, насколько возможно. И, конечно же, его главным козырем оказывается скорость, которой он и запланировал брать Сандея; так, чтобы было до отчаянных всхлипов и слияния с диваном. Авантюрин медленно приноравливается ко всей длине члена во рту, чтобы дальше уж точно измучить мужчину согласно своим намерениям. Сандей теперь поджимает губы — пытается не издавать лишних звуков (и чего он боится?), а для Авантюрина это как зеленый свет, чтобы изводить его дальше. Он втягивает щеки, успевая уделить должное внимание мошонке, ненавязчиво массируя; целый чертов Цезарь сейчас у ног Сандея. К тому же, он даже не боится налажать — Авантюрин действует неаккуратно, резко, но тем не менее нежно и без лишней грубости. Однако руки мужчина все же убирает: он кладет их на внутренние стороны бедер, ногтями бесстыдно вжимаясь в мягкую плоть бледных (они правда были бледны, он был прав с самого начала!) ног и нещадно царапая — тут Сандей уже не сдерживает стоны и руки, зарывается в копну светлых волос, мягко подталкивая Авантюрина увеличить темп. Это развратное нечто. Нежное, плавящееся под пальцами Авантюрина, заставляющее его брать быстрее и глубже — этот Сандей такой отчаянный, понемногу начинающий всхлипывать, трепетный, но требующий внимания, пусть и ненавистного; ранее он не позволял себе распускать руки рядом с Авантюрином, не говоря уж о других людях, но вся эта затея была неким принятием себя — робким выходом из клетки, из которой мужчина не решался и шага ступить. Босх был не прав, когда писал «Семь смертных грехов…», Авантюрин в этом уверен. Он верит, что их на самом деле восемь, поскольку иметь такого тепленького, оголенного и мокрого Сандея в руках (да даже просто смотреть на него!) — вот самый настоящий грех. Это головокружительно, вредоносно, мучительно, но в такой же степени любимо и желанно. Авантюрин продолжает резковатые движения вверх-вниз, принимая член партнера целиком, пусть тот немного неприятно упирается в горло, он держит все под контролем и не наносит никому из них вред! И в эти секунды понимает, что до разрядки возлюбленного осталось примерно два-три толчка (абсолютно интуитивно, на самом деле) — Сандей усиливает хватку на волосах Авантюрина. Мужчина пытается оттянуть его, чтобы из уважения к партнеру кончить не в рот, однако у них были разные планы. Авантюрин держит член Сандея до последнего и в конце концов сразу же как проглотил сперму, с мокрым звуком, причмокнув, отпускает, облизывая губы. — Великолепно. Это все, на что его хватает. Впрочем, Сандей не отличается — он загнанно обнимает себя за талию, глубоко дыша. Они не меняют положение еще несколько минут. Но потом Сандей, только-только снявший ленту, падает на спинку дивана, закидывая голову назад, будто рука затекла слишком сильно, чтобы держать его тело, все также тонущее в эйфории. И Авантюрин безусловно соврет, если скажет, что этонесамая красивая картина, которую он только мог увидеть. Сандей так и сидит с разведенными бедрами, на которых виднеются следы не только ногтей блондина — чему тот удивляется: «Как я мог пропустить это!» Слышится лишь слабое дыхание партнера, а все остальные звуки были фоновыми, будто Авантюрин находился под водой, а не между ног партнера после искрометного минета. — Ох, Шипе сами видели, чего мне стоило прийти к этому. Сандей поднимает голову и нежно смотрит на Авантюрина, все также не двигающегося, и гладит его по волосам. — Думаю, я готов взять ответственность на себя. Дважды виновен. Возможно, буду гордиться этим, — улыбается Авантюрин и тут же получает легкий стук по макушке: — Не неси чепухи, — улыбка на губах Сандея была будто вылеплена руками самого Авантюрина – настолько нежно это выглядело. — Не хочу много болтать об этом, но… Это вполне осознанное мое решение: быть тем, кем мне с детства не позволяли. Я бы назвал это гармонией для своей души. У Сандея все еще не было сил в ногах — мужчина так и сидел с откинутой назад головой, размышляя о чем-то своем; Авантюрин не решался спросить, будто он и вовсе превысил свой лимит на откровенности. Впрочем, это отходило на второй план. Главное, что мягкие волосы, кожа партнера были в досягаемости (а это уже заявляло о реальности происходящего, более того — являлось хорошим знаком), а на утонченные пальцы, которые больше не были скрыты перчаткам, Сандей бездумно мотал светлые локоны. И наступает тишина. И в комнате, и в их головах.