Будешь моим... снова?

Часы показывают половину одиннадцатого вечера. Квартира Годжо Сатору погружена в полумрак. Единственный источник света — электрическая гирлянда на камине, которую он лениво повесил ещё неделю назад, скорее для галочки, чем для настроения. Она мягко мерцает, создавая уютный контраст с холодной, снежной бурей за окном. Когда Сатору долго смотрит на мигание лампочек, веки постепенно тяжелеют, и он зевает в кулак. Тянется, чтобы прогнать сонливость. Не то чтобы у него есть какие-то дела, просто где-то на подкорке записано, что нужно дождаться полуночи, выпить бокал шампанского и только потом позволить себе уснуть. Возможно, прямо тут, на диване в гостиной. Ещё не забыть позвонить родителям. В этом году они отмечают порознь: Сатору выпали пары и пересдачи в последние дни перед праздниками, так что ещё утром он выставлял полугодовые оценки студентам. Некоторые пытались задобрить обычно строгого преподавателя новогодними сладостями, раз уж в этот день такая «взятка» была практически законной. У камина стоят несколько подарочных пакетов. Из одного, явно от Итадори, торчит блестящая мишура, а сверху виднеется коробка печенья в форме снеговиков. Сатору усмехается, глядя на эту нелепую упаковку. «Итадори, наверное, ещё и открытку приложил», — мелькает мысль, но разбирать пакеты он не собирается. Не сегодня. На кухонном столе стоит скромная коробочка с бэнто — жареная рыба, тамагояки и немного риса с огурцом. Он купил её в ближайшем супермаркете по дороге домой, чтобы не пить игристое совсем уж на голодный желудок. Сатору устраивается на диване и включает телевизор. Каналы сменяются один за другим: новости о непогоде, которые он уже слышал по дороге домой, громкие новогодние шоу с переодетыми ведущими, музыкальный канал с чересчур энергичными песнями. Мэрайя Кэри на высокой ноте тянет, что All I Want for Christmas Is You. В голове ненужным хламом всплывает увиденный тикток, что певица ежегодно зарабатывает миллионы долларов на ротации этого трека в зимний период. Наконец, Сатору останавливается на первой части «Один дома». Бедный Кевин уже начал строить линию обороны, ожидая вторжения грабителей. Сатору оставляет фильм фоном, убавив громкость до минимума. Он тоже остался один дома. Ещё каких-то полгода назад эти апартаменты он делил с Сугуру. Они купили их вместе — просторная квартира, солнечные окна, деревянный ламинат, который скрипел, когда Сугуру ходил босиком, и маленькая кухня, где они готовили вместе. Или Сугуру готовил, позволяя Сатору отпускать липкие шуточки по поводу вида сзади и что-то про яичницу, которую надо жарить с двух сторон. Хотя вовсе не про яичницу. А потом рекламному агентству Сугуру предложили контракт в Йокогаме с условием, что команда год работает инхаус на клиента. Это было то самое предложение, от которого не отказываются: прорва денег, интересные задачи, перспективы. Но вместо того чтобы обсудить это с Сатору, он просто принял решение. Для Сугуру это казалось логичным: они ведь всегда поддерживали друг друга, и бойфренд наверняка бы одобрил его выбор. Сатору это решение выбило из равновесия. Его задело, что Сугуру не счёл нужным с ним посоветоваться, будто его мнение ничего не значит. Разговор, который мог бы всё прояснить, превратился в спор. Сугуру утверждал, что это шанс, который он просто не мог упустить, а Сатору упрекал его в том, что он действует слишком самостоятельно, словно между ними нет доверия. Спор тянулся несколько дней. Сначала это были редкие колкие замечания, потом тяжёлое молчание. В конце концов Сугуру собрал свои вещи и уехал, даже не попрощавшись как следует. С тех пор они не общались. Сначала оба думали, что это временно, но к концу года стало ясно: их гордость и упрямство построили стену, через которую ни один из них не пытался прорваться. Теперь, сидя в когда-то общей квартире, Сатору смотрит на экран, где Кевин расставляет свои ловушки, и думает, что они с Сугуру сделали то же самое. Вместо честности они выстроили вокруг себя собственные барьеры, прячась за упрямством и обидой. Может быть, если бы тогда они были чуть мягче друг с другом, чуть смелее, то сейчас Сатору не ждал бы полуночи в одиночестве. Он бросает пульт куда-то в складки пледа (потом же будет тихо материться, ища его), встаёт и идёт к окну. За ним царит хаос: снег валит так густо, что дальние дома едва различимы. Сквозь белую стену он замечает несколько фигур прохожих далеко внизу. Люди, укутанные в шарфы, спешат по сугробам, торопясь укрыться от стихии. Сатору кажется странным, что кто-то ещё бродит по улице в такую погоду. Сейчас почти все сидят по домам — добавляют денег Мэрайе Кэри за её вечный хит, открывают вторую бутылку алкоголя, смеются над дурацкими шутками друзей или ковыряют ложкой новогодние салаты. Кому вообще приходит в голову рваться через снежную бурю, когда мир и так сделал паузу, позволяя всем укрыться теплом и тишиной? Тому, кто сейчас додумался звонить ему в дверь. Что? Сатору моргает, пытаясь понять, не показалось ли ему. Звонок повторяется, и он на автомате направляется к двери, мельком подумав, что это может быть доставка. Хотя он ничего не заказывал… Или всё-таки что-то заказал и забыл? Остановившись перед дверью, он глубоко вздыхает, чтобы подготовиться к возможному разговору с незваным курьером, и поворачивает замок. Открывает дверь — и замолкает на полуприветствии. На пороге стоит Сугуру. Весь в снегу: волосы, спрятанные под поднятым воротником пуховика, мокрые. Снежинки тают на его ресницах, капли воды блестят на остром кончике носа. Сугуру улыбается, на голове у него нелепо красуется ободок с рожками. Из-под расстёгнутого пуховика выглядывает свитер с изображением оленя Рудольфа — с таким же красным носом, как у Сугуру сейчас, и тоже маленькими рожками. — Сюрприз! — весело говорит он, будто только что вышел не из метели, а из праздничного клипа. Сугуру продолжает демонстрировать голливудскую улыбку, делает шаг вперёд, оставляя за собой снег, который тает в прихожей. Он поднимает руку, останавливая Сатору, предупреждая саркастичные комментарии. — Прежде чем ты начнёшь возражать или гнать меня, подумай, какая там метель, — говорит он, стряхивая снег с плеча. — В такую погоду даже плохой хозяин… Сатору всё ещё стоит, глядя на него с выражением чистого недоумения, и Сугуру, чуть склонив голову, весело добавляет: — А пока ты в состоянии аффекта, вот, нажми, — он выпячивает грудь, указывая на нос Рудольфа, гордо красующегося на его свитере. Сатору округляет глаза. Ему кажется, что всё это нереально: лужицы следов Сугуру, нелепый ободок с рожками, мокрый пуховик и… этот олень. Как под гипнозом, он тянется рукой, чтобы нажать на красный нос. Тихое «бип» нарушает тишину, и внезапно на обруче и в вязке свитера вспыхивают маленькие разноцветные лампочки. Они мигают, как ёлочные гирлянды, добавляя всей сцене ещё больше абсурда. Сатору молчит несколько секунд, не в силах оторвать взгляд от этой феерии нелепости. Это самое дурацкое, что он видел в своей жизни. Это самое милое, что он видел в своей жизни. И в этот момент он понимает, что, возможно, больше всего на свете ему не хватало именно этой абсурдности и этой улыбки Сугуру, прорвавшегося непонятно каким рейсом сквозь бурю в Токио, чтобы мерцать на пороге лампочками. Сугуру наклоняет голову чуть вбок, хитро щурится, как умеет только он, и произносит: — Сатору, молчание затянулось. По сценарию таких фильмов, ты должен меня поцеловать, — он заговорщицки прижимает ладонь к уголку губ и шепчет. — Целуй же… Сатору моргает, его взгляд прыгает с лампочек на лицо Сугуру, останавливается на отблесках света в аметистовых глазах. Что-то щёлкает внутри него. Никаких саркастичных комментариев, никаких колких замечаний. Он делает шаг вперёд, протягивает руку и касается пальцами мокрого воротника Сугуру. И прежде чем тот успевает добавить что-то ещё, Сатору наклоняется и целует его. Его губы мягко касаются Сугуру, и с каждым мгновением поцелуй становится горячее, настойчивее. Он будто хочет забрать Сугуру всего, навсегда. Сатору чувствует холод его щёк, обветренных морозом, ловит шарик пирсинга на языке. Пальцы находят дорогу к волосам Сугуру — влажным и тяжёлым, спутанным, с каплями бывших снежинок. Тонкий реглан Сатору начинает промокать от талого снега, но холод ткани на коже только усиливает жар внутри. Его руки не останавливаются — Сатору опускает их ниже, под пуховик, нащупывает край свитера, а потом запускает пальцы под него. Кожа под ними тёплая, Сугуру подрагивает от прикосновений. Сатору проводит руками по ложбинке внизу позвоночника, добирается до ямочек на пояснице и чуть сильнее вжимает Сугуру в себя. Их тела теперь настолько близки, что воздух между ними исчезает. Сатору отрывается от его губ, чтобы вдохнуть и выпалить: — Я больше никогда не отпущу тебя. Сугуру выдыхает с нескрываемым облегчением. Очевидно, что он сам не до конца верил в успех этого авантюрного сюрприза. Шалость удалась. Он внимательно всматривается в лицо Сатору, не находит там ни капли обиды или злости, позволяет себе ответить уже с явным вызовом. — Надеюсь, ты не на всех гостей нападаешь с поцелуями? — Не все являются за час до полуночи, как в сопливой романтической комедии. Попсовее этого, только если бы я отправился ловить тебя в аэропорт за минуты до вылета, — Сатору ёрничает по привычке. По самой родной привычке их взаимных подколок. С каждой фразой что-то снова становится на свои места, согревая его изнутри. Он наблюдает, как Сугуру мгновенно ориентируется в знакомом пространстве, словно и не было этих месяцев разлуки. Ставит обувь ровно на коврик, скидывает ободок на полку у зеркала, осматривается. Его взгляд тут же падает на стол с коробкой остывшего бэнто. — Подожди, это что, твоё праздничное меню? — Сугуру вскидывает брови, направляясь к столу. — Господи, Сатору, да ты вообще не изменился. Даже в Новый год питаешься, как студент, который случайно нашёл мелочь под диваном. — А это что? — Сугуру подходит к дивану. — Подарки от учеников? — Он протягивает руку и достаёт коробку с печеньем в форме снеговиков. — Итадори? — уточняет он с подозрением. — А кто ещё способен на такое? — хмыкает Сатору. — Ну хоть кто-то не утратил дух праздника. Всё это — Сугуру, его голос, его смех, даже нелепость его вязаного свитера, — кажется чудом. Родным. Это ощущается как дом. Как будто кто-то поставил кассету их жизни на паузу на полгода, а теперь снова нажал на «воспроизведение». К полуночи они оказываются вдвоём на диване, завернувшись в плед, досматривая «Один дома». На экране Кевин как раз встречается с семьёй под перелив колокольчиков Carol of the Bells. — Представляешь, если бы я оказался грабителем, как в кино? — начинает Сугуру, играя пальцами с белоснежными прядями. — Что бы ты делал, Сатору? — Ты уже кое-что у меня украл. — Я почти забыл, какой ты трогательный дурак, — Сугуру обзывается, но на деле едва заметно краснеет, ластится под бок, устраиваясь удобнее в объятия. — Хотя… думаю, ты бы даже ловушки не ставил. Просто дождался, пока я оступлюсь о твои разбросанные шмотки. Развёл в квартире срач, пока меня не было… — Это тактика, а не беспорядок, — парирует Сатору с показным достоинством. Они валяются на тесном для двоих диване, кутаясь в одеяло и перешучиваясь. Снег за окном перестаёт мести резкими порывами и теперь медленно пролетает вниз лохматыми хлопьями. Без пяти минут полночь Сугуру вдруг подскакивает на ноги. — Чуть не забыл! — он широкими шагами направляется к пуховику в прихожей, шуршит карманами, что-то вытаскивает и возвращается к дивану, пряча руки за спиной. Становится на одно колено, чтобы поравняться с сидящим Сатору. — Сатору, будешь моим… снова…? Если простишь, конечно, — Сугуру прячет улыбку за серьёзностью, заводит одну руку над головой Сатору, сразу удерживает его подбородок, чтобы тот не мог посмотреть наверх. Он наклоняется чуть ближе, чтобы до трепета ресниц от его дыхания. Чтобы забыть о том, что на нём всё еще детский свитер, едва прикрывающий голые бёдра, пока штаны сушатся, и смотреть только в его ожидающие ответа глаза. — Эй, ты не перепутал с Днём святого Валентина? — Сатору для виду пытается вывернуться, хотя сам тает в пальцах Сугуру. — Праздник не важен, важна суть. Сатору делает вид, что думает, напускает строгое выражение лица, как на экзамене перед своими студентами. И как только взгляд Сугуру начинает нервно бегать в поисках подсказки, отвечает тихо и серьёзно: — Да. Сугуру отпускает подбородок, и Сатору тут же поднимает взгляд. Пальцы Сугуру держат маленькую веточку омелы, украшенную тонкими серебристыми ленточками. Сатору вскидывает брови, но не успевает ничего сказать — Сугуру тут же склоняется к нему, притягивает за края пледа и целует. И этот поцелуй — обещание. Теперь навсегда.