Искусство провокации

      Срочное совещание первых лиц США и КНР уже близилось к концу: поводом к нему послужила наглая попытка китайских агентов взломать базы Министерства обороны США и получить секретные данные о его планах. Как только Анакост узнал об этом, он незамедлительно вызвал китайских послов в Белый дом для отчёта, но те отказались сразу явиться на заявленные обвинения и попросили дождаться лиц из высшего руководства КПК для своего представительства.       И вот сейчас, по другую сторону совещательного стола от него сидел самый высокопоставленный человек КНР, доверенное лицо КПК и заслуженный гражданин Китая, Чаобайхэ Юшенг, ещё известный в узких кругах, как столица Китая. Он широко растягивал губы в невозмутимой самодовольной улыбке, на всем протяжении аудиенции не сводя с американского коллеги тяжёлый взгляд алых глаз. Если долго смотреть в них, можно почувствовать во рту металлический привкус.       Наверное, это то, что древние державы называют удовольствием от наступания друг другу на пятки, от взаимного сворачивания шей, от упивания вражеской кровью. Вот только сам Джеймс не чувствовал к этому ничего, кроме отвращения: он не чувствовал восторга от введения войск в слабые регионы, не смеялся, когда из-за его вмешательства две страны начинали обмениваться бомбами, не чувствовал гордости, когда его имя мелькало в списках на уничтожение: он видел в этом крайнюю необходимость и обязательства самопровозглашенного блюстителя справедливости. Он считал, что именно в руках США должны находиться все важные плацдармы и ресурсы планеты, потому что только ему, свободному от маний и полному политических сил, под силу бесстрастно ими распорядиться. Но уже не одни глаза, завистливо щурясь на его успехи, твердили об обратном. Малыш Вашингтон давно показал миру, что он уже взрослый.       – Если на этом ваши претензии закончились, думаю, можно приступать к заключительной стадии переговоров, – учтиво произнес Юшенг на китайском языке и в голову Вашингтона через устройство в ухе тут же заговорил переводчик-синхронист: то ли потому, что его собственные познания этого языка ещё были далеки от пекинского совершенства, то ли потому, что он подсознательно не хотел уступать хоть в чем-либо этому китайцу, преследуя цель утвердить язык Соединённых Штатов аксиомой для мира.       В отличие от своего начальника, сидящие по бокам от Чаобайхэ китайские чиновники пребывали в леденящем равнодушии, глаза их были пусты, как и души, они искренне не понимали приподнятого настроения их главы перед лицом вашингтонских обвинений. Но вряд ли они и за следующие пятьдесят лет поняли бы искреннюю любовь своей столицы к людоедству. Людоедству мирового уровня, где вместо провинившихся врагов партии выступают уже птицы высокого полета вроде Вашингтона. Чем выше эти птицы задираются, тем приятнее им потом отрывать крылья, и каждый раз Юшенг все больше убеждался, что перья американского орлёнка будет крайне заманчиво выдергивать. Надо лишь дождаться, когда он наконец потеряет бдительность, и занять американский рынок сбыта китайскими производителями, тем самым разрушив его и вызвав уязвимость государства, а после, заручившись поддержкой других его врагов на карте (к счастью, не придется долго искать), раздавить его мировое влияние. И никакого кровопролития или выстрелов, один только холодный расчет, "мы же не хотим уподобляться в методах западным недоброжелателям", как говорил сам Юшенг.       Анакост поднял на него взгляд из-под стёкол очков, делая серьезное лицо и придвигая к себе папку с документами.       – У нас есть ещё одна претензия.       Юшенг изогнул брови на такой ответ, выражая явный интерес и в то же время томление – с той театральности, которую придает Джеймс обыкновенному дипломатическому выговору. Если это не будет стоить потраченного драгоценного времени китайской столицы, та серьезно подумает над тем, чтобы вновь давать ему возможность предъявлять к себе претензии.       – Слушаю.       – Перестаньте вести информационную войну с нами через своих шпионов.       – Не понимаю, о каких шпионах вы говорите, – Чаобайхэ наконец перестал с надменностью улыбаться, впиваясь внимательным взглядом в Вашингтон, – Но это серьезное обвинение. У вас, должно быть, есть сильные доказательства, чтобы порочить такими высказываниями честный Китай. Джеймс легко давил из себя спокойствие, ведь ему не впервой говорить провокационные вещи таким, как Юшенг, и он знал, что виноватые имеют свойство рано или поздно вспыхивать от правды словно горстка пороха. Вот только с Пекином было сложнее: он был слишком опытным преступником, чтобы прогорать на всяких мелочах.       – Они здесь, – Анакост наконец положил перебираемую им в руках папку документов на стол и отодвинул её к китайской стороне. Юшенг с умеренным раздражением опустил взгляд на документы и повернулся к своим подчинённым, что-то командно сказав им на своем языке, после чего они послушно взяли папку и раскрыли ее перед ним на столе, ровно раскладывая листы для удобного чтения. Это вызвало ни что иное как отвращение у Вашингтона, который все это наблюдал и искренне не понимал, в чем для Пекина трудность открыть документацию самостоятельно, без помощи прихвостней из КПК.       Быстро закончив ознакомление с текстом, Чаобайхэ лукаво ухмыльнулся, поднимая глаза на Вашингтон.       – И вы хотите сказать, что этих обвинений достаточно, чтобы нагло порочить добрые имена наших научных сотрудников?       – Это не научные сотрудники, а преступники, посягающие на безопасность США.       Юшенг усмехнулся на такое американское прозвище для себя.       – Если вы ищете настоящую преступность, Вашингтон, то вынужден вас разочаровать, вы не там ищете. Джеймс старался держать невозмутимое лицо, когда китаец говорил это в своей привычной поучительной манере, принижая значимость и разумность собеседника.       – О чем вы говорите?       – Ничего страшного, Вашингтон, я готов простить вашу неосведомлённость, –       Юшенг снисходительно приподнял уголки губ, а после пододвинул к нему один из листов документа, – А теперь слушай внимательно: чтобы выйти на настоящих преступников, начни со своего Белого дома. Очень нехорошо обвинять кого-то только потому, что он китаец, Вашингтон. Я думал, что идеалы равенства перед законом для твоей подл- кхм, твоей демократичной страны всегда незыблемы. Анакост откровенно оскорбился таким наглым заявлением, но не подал и вида реакции, напротив, выпрямляясь в спине, держа голову высоко и гордо, первоклассно руководя своей мимикой:       – Первым приоритетом для меня является конфиденциальность государственной тайны, которую подрывает ваше правительство теневыми методами. Предварительное расследование шпионажа вышло на ваших сотрудников, а значит, они будут осуждены, как и те лица, которые будут уличены в пособничестве, вне зависимости от того, гражданами какой страны они являются. К тому же, в праве США, под юрисдикцией которого в данный момент находятся ваши сотрудники, действует принцип прецедента, при котором можно заключить, что, совершив взлом наших баз данных, преступники не остановятся и при совершении шпионажа. Поэтому предлагаю прекратить безосновательные попытки уклониться от правосудия и принять меры, либо отозвать своих сотрудников обратно в Китай.       Джеймс умел произносить большие и важные речи, чем покорял сердца членов Конгресса, но вот сердце Пекина, если бы оно там и было, от таких слов осталось не в восторге. Чаобайхэ утомленно выдохнул, делаясь совсем холодным.       – I expected more from you, – произнес мужской голос в наушнике, однако Анакост за это время научился различать "вы" и "ты" в китайском языке, и в данном случае он отчётливо услышал к себе прямое полуформальное обращение. Но такой ответ Пекина не вызвал у него удивления, так как Джеймс уже знал, что тот сейчас использует свои крайние методы по выведению собеседника на эмоции. Излишняя, а может быть и всякая эмоциональность – главный враг дипломата и любой столицы. Лишь перерезав на корню эту химеру, можно претендовать на уважение.       После непродолжительной тишины в зале китайская делегация по команде Юшенга начала собирать бумаги в портфели и покидать помещение, оставляя свое начальство наедине. Вашингтон не понимал интенции Чаобайхэ, ведь основные договоренности были со скрипом достигнуты, предупреждения сделаны, а кровь выпита, так что ему ещё нужно? Встретившись с его глазами, которые, как оказалось, ожидали тех же действий, Джеймс принял решение пойти на уступку и также попросить представителей делегации покинуть зал, оправдывая это в мыслях тем, что на благо страны нельзя отказываться даже от самого сомнительного и неприятного шанса получить больше информации. Он не любил ничего скрывать от своих подчинённых, но для Пекина это было обыкновенным положением дел.       – Без переводчиков, Вашингтон, – добавил Юшенг с эхом по пустой комнате, вынуждая его сперва возмутиться, а после нехотя вынуть устройство из уха, с тяжестью на душе подав сигнал отключения. Анакост начинал наступать на границы своих принципов, задумываясь, не держит ли этот китаец его за идиота, вынуждая публично показать, как легко лишить столицу Штатов безопасности и самообладания. Но с самообладанием у него всего было в порядке, к тому же они находились в главном правительственном здании страны с кучей вооруженной охраны и телохранителей на каждом углу, что китайская интервенция сюда могла случиться разве что лишь через соевые добавки к обеду сотрудников.       – Вы что-то хотели? – прервал тишину Вашингтон, после чего черты лица китайца немного смягчились, но всё ещё оставались серьезными. Пекин ничего не ответил, только протянул ему в ответ свою увесистую руку, вынуждая тем самым резко сократить расстояние. У Джеймса не оставалось выбора, кроме как подойти ближе и подтянуться к столице КНР, взявшись за его крепкую ладонь в рукопожатии. Безэмоционально и сухо, по правилам делового этикета.       – Вы попросили своих людей уйти только чтобы пожать мне руку?       – Нет, Вашингтон. Это было необходимо, чтобы наши подчинённые не стали свидетелями того, как вы пользуетесь материалами китайского правительства. Мне не выгоден такой мировой резонанс. Но я бы хотел, чтобы вы ознакомились с этими наблюдениями и чему-нибудь научились, – на столе перед Анакостом теперь действительно лежала кроваво-красная папка, увенчанная китайским письмом, с документами, в которых фигурируют различные имена высокопоставленных западных лиц, связанных с Китаем. Прикасаться к ней уже само по себе наводит на уголовную статью, а опираться на ее информацию равносильно международному преступлению, – Теперь видите, как я добр?       Закончив фразу на столь мерзком для него самого английском без помощи переводчиков, только чтобы Джеймс его понял, Чаобайхэ хищно улыбнулся на вопросе и сжал его ладонь крепче.       Вашингтон мог поклясться, что это было не простое рукопожатие: чужие пальцы настойчиво полезли под рукав его пиджака, а вслед за ним и рубашки, задирая его немного выше и оголяя косточку худощавого запястья, чтобы обхватить его холодными пальцами – этот холодок добрался до груди Джеймса и пустил по спине мурашки, отчего он против правил этикета выдернул руку из чужой хватки, видя перед глазами лишь то, как довольно и злорадно растягиваются губы Юшенга в улыбке.

He did it again .

      – Уберите с моего стола эти преступные документы, Пекин, мне не нужна ваша помощь ни в какой форме, – отчеканил Джеймс, чувствуя, как его очки немного съехали с переносицы, но не стал поправлять их, чтобы не терять важный вид и не прерывать зрительный контакт.       – Очень жаль. Я посчитал, что вы задержались здесь именно для этого. Что же, это ваше решение оставаться наивным глупцом, Вашингтон, я ни капли не обижаюсь, – изобразив досаду и искренность в голосе, Чаобайхэ собрал остаток своих документов, все, кроме папки, и собрался уходить вслед за делегацией, – Но мы всегда готовы помогать нашим младшим, лишенным опыта приятелям.       – Мы не приятели. И у вас нет оснований мне помогать.       Перед тем как покинуть зал конференций, Юшенг ухмыльнулся то ли на наивность его слов, то ли на их очевидность, ведь все, чего Пекин добивался последние несколько десятков лет так это подавление США на мировой арене и унижение чести их столицы. Если он и предложит ему помощь, то только в забивании гвоздей в крышку его гроба. Очередным таким гвоздем оказалась бы и эта кроваво-красная папка, могущая испортить репутацию любому, кто ей воспользуется, которая осталась бесцельно лежать на столе и наводила одним своим видом ужас на стены Белого дома. Правда, когда ее владелец покинул это место, дышать в нем стало гораздо легче.       Вашингтон принял твердое решение уничтожить папку немедленно по возвращению в свой офис, поэтому, не глядя, он глубоко вложил ее в свой портфель, не давая себе и капли соблазна ознакомиться с содержанием.