Съешь моё/своё сердце.

11 глава.

Вдохни и выдохни - 2.

Комната в разрухе. Столики раскиданы и сломаны, кусочки ткани от подушек валяются вместе с щепками, и только Мегуми тактично отодвинулся, чтобы его это не задело. Масамичи очень сильно хочет на пенсию, чтобы больше никогда не участвовать в том балагане, который устраивает Годжо, что абсолютно несправедливо, происходящее — не его рук дело! Вся вина в странных «братских», как выразился Панда, феромонах, которые выделяет Юдзи. Является ли это ненаучным? Да. Уверен ли Годжо, что это правда? ДА. Единственная вина шамана в том, что вместо попыток остановить нарастающую драку, он лишь активнее поддерживал её. Ну и в том, что, когда они начали успокаиваться, кинул в их сторону столик. Конечно, они отбили, конечно, кусок полетел в Маки, КОНЕЧНО, она не оставила это просто так. А что? Имеет право. Это имущество клана, так что... В целом, плевать. Главное, что теперь нет этой унылой атмосферы похорон, а разорванные местами татами можно будет поменять. И ведь не только он один получает удовольствие от хаоса. Вот Юки (если он правильно запомнил, а то он уже немного сомневается в своей разумности) тоже искренне хохотала, когда Маки в ответ запустила свой столик прямо Тодо в лицо, а столик Инумаки — в Чосо. Какие же они энергичные! Теперь комната полностью разрушена, никто, кроме Юки, Годжо и Тодо, не хочет здесь находиться, а мозолистый палец иногда массирует тыльную сторону его руки. «Кхм... Мы здесь не для того чтобы развлекаться! Нам нужно обсудить вопрос о наших дальнейших действиях. Годжо, ты нас собрал, твои предложения?» — Масамичи делает свое стандартное директорское лицо, хотя оно выглядит не так круто без его черных очков, но простое кимоно явно делает его более традиционно-официальным. «Эээ...» — Сатору протяжно воет, ещё больше откидываясь назад. В эту секунду он жалеет, что не сел поближе к Сёко, чтобы тоже лечь на Панду. «Вообще-то я собрал нас, чтобы поесть, а не обсуждать всякую ерунду». Взгляд Утахиме отправил бы его прямиком в преисподнюю, если бы не более обжигающий взгляд синих глаз, но она всегда была хорошей девочкой, поэтому только сдержала ругательства за зубами, а Сёко приоткрыла один глаз, чтобы увидеть разбитый нос Тодо, и обратно его закрыла. Она не собиралась это лечить. Неа. Тишина. ... Ему однозначно нравится ходить в гости больше, чем принимать их. «Хааа... Ладно. Мой вариант? Дать всем нам для начала выдохнуть. Я не вижу здесь никого, кто может прямо сейчас кинуться в бой. Так что просто сосредоточьтесь на своем выздоровлении. С остальным разберутся взрослые». — Сатору двигается чуть левее, ближе к Мегуми, отпуская чужую руку и сразу же ощущая слабость, проникшую в его тело. Тупая боль с жадностью голодного паразита сразу же вцепилась в него, грызя внутренности. Тихо хмыкнув, он вновь придвигается ближе к Юте, игнорируя тень, что легла между его глаз, и то, как ладонь ещё крепче сжалась на его руке. Мозоли на руках шуршат о тыльную сторону ладони, накрывая её целиком и полностью, пряча от посторонних глаз, будто это не рука Сатору больше руки Оккоцу. Никто этого не замечает. Но Годжо тяжело дышать стало легче. Он не смотрит в его сторону. «Полностью согласна!» — в комнате раздается громкий хлопок ладоней Юки. «Бездействие нервирует, но сейчас важно восстановить наш дух!» — блондинка показала всем язык и знак мира, а после недовольно цокнула, когда никто, кроме Тодо, одобряюще кивающего головой, не поддержал её энтузиазм. «Ну, в любом случае верхушка не будет пытаться сделать что-то против нас, всё-таки здесь собрался весь особый класс». — она сложила ноги в позу лотоса, поставила руки назад, опираясь на них, демонстративно дуясь на них за неоказанное внимание её персоне, не переставая взглядом следить то за Маки, то за Чосо, бубнящего себе под нос, что защитит своего младшего братика. Не то чтобы их реакция была неожиданной, учитывая, что студенты видят её впервые и она сразу заявила, что не союзница для них. Даже сам Годжо пока что не уверен, насколько на неё можно положиться. Логичнее всего было бы разбираться под барьерами Тэнген, в школе, но, учитывая сложившиеся обстоятельства с утвержденной казнью директора и Итадори, это не представлялось возможным. Поэтому киотские ученики здесь. Им не было дела до Итадори, но Яга — это другое дело, по крайней мере для Утахиме и Кусакабе, который всё равно решил остаться под крылом начальства. Годжо поспорил с Нанами на одно (любое!!!) желание, что тот приползет к ним через неделю, потому что, несмотря на свое нежелание ввязываться в проблемы, был слишком добрым, чтобы терпеть приказы верхушки. Кенто, конечно, всё ещё без сознания, но спор точно действительный! Честно! Спящая Сёко, Юта, держащий его за ладонь и прожигающий дыру в его затылке, и ещё несколько лекарей клана видели, как Годжо разбил их рукопожатие (со здоровой рукой). Всё легально. Никаких подводных камней. Но ему всё равно лучше проснуться поскорее и заключить реальный спор. «А Мехамару?» — не голос, а скорее тихий писк раздается со стороны Мивы. Вопрос, который она держала в себе несколько дней, но спросить было не у кого. Утахиме — их учитель, но такой же обычный рядовой шаман, а они на данный момент в сговоре с преступниками магического мира. Они пошли за сильнейшим. А сильнейший проиграл пиявке в жадности. И, боже, он не подумал, что ему придется отвечать на этот вопрос. Заставить кого-то жить, бороться — это он умеет. Даже если причины отстойные, вроде того, чтобы съесть пальцы демона, а потом умереть. Но давать надежду зареванной девочке — это уже слишком, он не настолько деликатен! Его руку сжимают чуть крепче, а со стороны раздается вздох, будто кто-то хочет что-то сказать. К счастью, вместо него со всей присущей ему серьёзностью и пафосностью отвечает директор. «Не переживай. Мы что-нибудь придумаем и ни за что его там не оставим». — у Момо на мгновение открывается рот, но закрывает. Парад невысказанных вопросов. Что будет потом? Что сделают с предателем? Для таких — лишь одна судьба, предназначенная магической верхушкой. «Вот именно! Мы вытащим Мехамару!» — секунды хватает, чтобы Юдзи взорвался энтузиазмом и энергией. Все, кроме Годжо и Юты, вздрагивают, Панда дергает ухом, а Сёко ворочается, недовольная лишним шумом. «Я... Мы сделаем для этого все возможное!» Невысказанное «Я обещаю» застывает в воздухе лишь на миг, который сразу же испаряется, стоит альфе мельком бросить взгляд на Сатору. В такие моменты шаман ощущал себя столетним стариком, который наблюдал, как быстро ломается детская невинность в молодых людях, и ещё сильнее недоумевал. Как же так вышло, что те люди, которые мнили себя вершиной магического общества, могли посылать этих детей на смерть? Как могли искать выгоду в смерти кого-то настолько живого и настоящего? Кто так сильно верит в других, кто так сильно желает защитить других. И если на секунду он вспоминает другие янтарные глаза, то об этом всё равно никто не узнает. Глаза девушки наполняются слезами, и большими каплями стекают по её лицу, и она переводит взгляд на директора, ища в них подтверждения словам юноши. Мужчина сурово кивает. «Ну, да. Мы же должны давать молодежи второй шанс». — разносится тихое бормотание, а Сатору едва не давится воздухом. Его ладонь в ответ сжимает руку Юты и... и он припомнит Яге, что тот украл его фразу. Обязательно. А пока Годжо свалит всю ответственность по их успокоению на директора. Пока он может игнорировать скрытую тоску об упущенных возможностях, что могла тайком пробраться в эту фразу, будто её хотелось произнести давным-давно. Лет десять назад. Мива прижимается к Май сильнее, пряча мокрое лицо в её шее, а Кугисаки прикусывает внутреннюю сторону щеки, отводя взгляд от омег и самодовольно смотрит на Момо. Ну, возможно, не совсем самодовольно. Скорее взглядом: «Посмотри, и вот этого чудика вы собирались убить». А теперь они в той же лодке. Их друг пополнил список потенциальных трупов. Но всё, что они делают, — это фыркают друг на друга, Тодо забинтованной рукой треплет девочек по голове, Мегуми борется с желанием пялиться на Юдзи, как на второе солнце, или привычно нахмуриться, скрывая порозовевшие щеки. Впервые за несколько дней они обретают хоть какую-то почву под ногами, даже если это такая наивная вещь, как надежда. И только взгляд Юты и тяжесть его руки осталась неизменной.

==

Сладко-болезненная дремота прервалась аккуратно легшим рядом с ним телом. Его рука все ещё хранила в себе остаточное тепло Сёко, как напоминание о временах, когда они были моложе, беззаботнее, когда жизнь можно было воспринимать легче. Когда всё рухнуло, она просто ушла, будто ничего и не было. Когда она ушла, он даже не попытался её вернуть, будто её никогда и не было. Сейчас справа от него — всё еще слишком напряженное юношеское тело, которое уж слишком интенсивно пыталось влить в него свою проклятую энергию, и ему пришлось дернуть прядку темных волос. Чистые и приятно пахнущие свежесорванной вишней, влажные пряди уже намочили кимоно на его плече. Он шевельнулся, и мышцы слабо заныли, Сатору поморщился от этого ощущения, но Юта рядом с ним вздрогнул, будто его ударили, и сразу же его ладони оказались на талии шамана, придерживая его и опять ища источник ран, которого, конечно же, не было. «Тебе больно? Что болит?» — альфа слегка приподнимается на локте, разглядывая его. И сердце Годжо в очередной раз болезненно сжимается. Потому что глаза Юты — это озера, состоящие из чистого беспокойства, с темными берегами, обвисшими под глазами от недосыпа и усталости. И это Юта, Юта, Юта, а Сатору совсем не может на него злиться. «Нет, я просто... неважно себя чувствую». — и это признание странным привкусом оседает на языке, густым сиропом оставляя горькую пленку. Мужчина отодвинул руку, чтобы Оккоцу смог положить на неё свою голову, и сам откидывается обратно на подушки, растекаясь по ним ещё больше, пока ткань с печатями сползла с его глаз. Ноющее чувство в костях продолжало глодать его изнутри, как бы Сёко ни пыталась — её было мало, чтобы закрыть эту пустующую потребность. Он мог бы протянуть руки, прижать его к себе, сжать и выжать всё и прекратить это сосущее ощущение внизу живота. Это остановило бы всё. Абсолютно всё. И, конечно, он этого не делает. Омега прижимает его ближе к себе, дует на влажную макушку и на мгновение млеет от облегчения. Мужчина снова хочет спать, но уже от того, как боль отступает от его внутренностей. Алмазы в его глазах расплываются на мгновение, пока он поочередно моргает, пытаясь отогнать сонливость. Он и так проспал больше, чем за несколько месяцев вместе взятых. Одна секунда. Две. Ладонь, лежащая на талии, слегка подергивается, почти незаметно, дыхание юноши излишне ровное и расслабленное, а у Сатору — звон в ушах и желание растечься по простыням, как мороженое в жару. «Ай! Сато-» — Юта возмущенно хнычет, глядя, как пальцы Годжо сжались на его коже в самом болезненном щипке из существующих. Те самые маленькие щипки, которые напоминали о себе ещё долгие минуты и оставляли красные следы на коже. «Слишком много». — бормочет Годжо, не глядя на него, точно зная, что альфа вспыхнул, будто его поймали на поедании печенья, которое ему только что сказали не есть. Дыхание сбивается на пару секунд, прежде чем он берет себя в руки, и поток энергии вновь уменьшается, снова вызывая звон и головокружение у Годжо. Его уже начинает подташнивать от этих перепадов. Юта же взволнованно прикусывает губу, забавно нахмурившись и мысленно ругая себя. Нельзя слишком много, конечно же, нельзя. Даже его объём проклятой энергии иссякаем, и такими темпами он быстро высушит себя, оставив Сатору без того подкрепления, что ему сейчас нужно. Значит, он должен позаботиться и о себе. Это сложно. Боль и саморазрушение всегда шли бок о бок с помощью другим, словно равноценный обмен, в котором ты заменяешь чужую боль на свою. Боль была правильным ощущением, привычным, она ощущалась как награда. Это придавало ценность его действиям. А это... было странным. Недостаточным. Разве не мог он забрать себе всю ту боль, что нёс Сатору? Оккоцу бы вынес это, как бы страшно или тяжело это ни было. «Как остальные?» — омега хрипит, пытаясь сглотнуть сухой ком в горле, образовавшийся от долгого сна. «Как Мегуми?» — остается незаданным. Он все ещё их учитель, который не должен быть предвзятым к своим ученикам, но как же он предвзят. Хотя вряд ли кто-то обиделся бы, узнай, что больше всего он беспокоится о мальчишке, которого воспитывает в течение одинадцати лет. «С Мегуми все хорошо. Раны были серьезными, но его быстро привели в себя. Сейчас он... стабилен». — альфа прикусывает внутреннюю сторону щеки, а Сатору лишь облегченно выдыхает, и складка между его бровей слегка разглаживается от облегчения, пока юношу грызёт этот выдох изнутри. «Я подлечу его потом. Потом, когда тебе станет легче и мы сходим, я...» «Не нужно...» — Годжо устало прикрывает глаза, прерывая его бормотание, не дав даже закончить. «Ты должен беречь и свои собственные силы тоже. О нём может позаботиться кто-то другой». Произносить подобное неприятно. Кто-то другой. Да, это логично. Сейчас восстановление Сатору было первостепенной задачей, а все остальные и всё остальное было второстепенным. Даже если сердце сжималось при мысли о том, что эти глупые юнцы, наверняка, бегущие на рожон, сейчас страдают от боли, лежа на белых простынях и едва дыша. Он был как они сейчас. Как все. Не самое приятное чувство для того, кто всегда был особенным. Или это просто боль в костях? Но мысль прилепилась к его черепу, словно подгоревший рис, засыхая неприятной коркой, шурша при одном только воспоминании о ней. Не так много шаманов могли лечить себя обратной техникой, ещё меньше могли лечить других. А учитывая количество сил, которые требуются для этого, Юта становился в этой системе ценнейшим активом. Который уходит в никуда. Которую он тратит на него, в то время как мог бы помочь другим, он мог бы помочь Мегуми, а не пытаться не дать ему загнуться от истощения. «Как Юдзи? Я помню... кажется, с ним было несколько пальцев? Ммм, он их съел?» — мужчина роется в своей памяти, вспоминая последние минуты перед тем как потерять сознание в том хаосе, пальцами массируя свою переносицу. «Н-нет. Отобрал у того, что с вулканом на голове. Часть отдали в хранилище клана, часть оставил у Рики и часть отдал директору. Подумал, что так будет лучше, чем хранить их в одном месте». «Оооо! Умничка! Я говорил, что ты мой любимчик... ты лучший из моих учеников!» — Сатору тут же прижимает его ближе к себе, восхищенно мурлычая. Ну и как тут не восхититься!? Он прекрасно знает, что его ученики — прекрасные шаманы и всё такое, но тем не менее каждый раз убеждаться в этом было сродни тому, когда он вытаскивал купон на дополнительный десерт! Что случалось очень часто, но он все равно радовался. «Ха-ха, спасибо». — Юта криво улыбается, а его тело деревенеет с каждой секундой от напряжения. «Остальные тоже в порядке. Но Сёко-сан сказала, что у них останутся шрамы. У Маки... у Маки ожоги по всему телу». — обреченно заканчивает он, вспоминая запах сожженной плоти и лопающиеся волдыри на коже девушки. «Ауч...» — Сатору ежится, будто сам обжегся, и морщится, выпячивая нижнюю губу вперед. «Звучит больно. Ну, ни один шаман не умер от нового шрама». Ведь те, кто не получил шрамов, уже давно мертвы. Пальцы Юты, рисующие на талии мужчины круги и спирали, чувствуют, как мышцы его живота напрягаются, несмотря на прилипшее к лицу беспечное выражение. «Да. Ей даже идет. Выглядит круто». На несколько секунд между ними воцаряется тишина, которая, как скрипка, ведомая смычком, повиновалась напряжению в теле Юты. «Цумики...» Ах, всё же сфальшивил. «Я знаю. Сёко уже сказала». «А... ладно...» — Юта несколько раз моргает, берет его руку и переплетает пальцы, разглядывая их и размышляя о чём-то своем. «Она..?» «Да. Сестра Мегуми». — не то чтобы от Юты это скрывали. «Мало чем на него похожа. Она более мягкая, в отличие от этого колючки. Думаю, вы отлично поладите». Альфа молча кивает, прижимаясь к нему ближе. Рука, лежащая на его животе, находит его ладонь, сплетая их пальцы. Мягко. Молча. Однако его протяжный вздох говорит ему ясно и четко: «Я позабочусь о ней». И Сатору уверен в этом обещании. Юта бы его не подвел, ни в этом. Но мимолетную вспышку злости, опалившую его изнутри, он не может упустить. Это должен быть он. Он! Она его дочь, он позаботится о ней сам, ему не нужна помощь какого-то сопляка, которого она никогда в жизни не видела. Его дочь, которая с момента, как он её приютил, заняла место «взрослой» в их ещё не семье, когда выполняла всю работу по дому, замирая и большими оленьими глазами глядя на Сатору, когда он предлагал помочь. Он, черт возьми, особенный, рожденный с двумя дарами, талантливый абсолютно во всем, почти всесильный, почти Бог в этом мире, он способен позаботиться о своих подопечных! Если он не может, то кто будет способен на это? Но Сатору знает, что не может. Не может защитить Мегуми, Цумики, Юдзи, Маки и других. Не может защитить их всех, поэтому он стал учителем. Научить сражаться, спасти самих себя и помочь другим. Даже если когда-то придется защищаться от него. Чтобы в случае чего они могли уйти, повинуясь своей воле, и покинуть его, как... единственный, кто не должен был его покидать.

==

«Почему ты не пошел к Сёко?» Шершавые губы альфы едва касаются уха омеги, но вырывают его из мыслей, что так и пытались украсть шамана у него. Иногда Оккоцу думает, что может прочитать его мысли. Все-таки у Сатору всегда «вот это» выражение лица, когда он думает о «нём». «Что?» — Годжо растерянно раскрывает свои бледные губы, такие же пересохшие, как у Юты. Ему стоит предложить воды. Да, стоит. Обезвоживание плохо сказывается на организме, не так ли? Так что он просто попросит Рику достать бутыль воды, которые он хранит, ведь это важно, вода важна, а в Африке это так удобно. «У тебя началось кровотечение». — бормочет юноша ему в плечо, и жар от его голоса пробирает до самых костей, слегка крепче сжимая его руку своей, а Рика где-то нигде и везде даже не шевелится. «А?» — звук, который произносит мужчина, такой искренний, такой искренне непонимающий, что он сделал не так, что Юте больно, и он рад, что эти синие глаза скрыты под исписанной узорами тканью, которая слегка сползает. «Ну, немного крови — это не страшно. Бывало и хуже». Костяшки белеют, а раздвигать легкие кислородом кажется невообразимо тяжело. Хуже, чем что? Хуже, чем слабый Сатору, лежащий на земле без чувств с вытекающей из него кровью и жизнью? Хуже, чем мертвенно бледная кожа и отчаяние, когда он вливал в него энергию, но это не помогало? Куда ещё хуже?! «У тебя чуть не случился выкидыш». Это плохо, нет, Сатору только проснулся, нельзя, нельзя рычать, Юта не рычи... Но юноша уже сам не понимает, когда оказался нависшим над шаманом, накрывая его своей тенью. Он едва обращает внимание на маленькую ранку от собственных зубов омеги на его нижней губе, пытаясь не взвыть от вида белых ресниц, с которых таки спала ткань. Он не понимает? Серьезно? Не понимает ЭТОГО!? Воздух вокруг них холодеет, белоснежный пушок на идеальном теле, как по команде, встает дыбом. Он его пугает? Юта? Ну, это хорошо, ведь напуганный сенсей всегда такой сексуальный и податливый, это так правильно, это так ему идет... Правда же? Почему ты боишься, Юта? — Хрипела Рика, когда он рыдал в подушку после очередного кошмара. Не бойся, Юта. Сатору отводит взгляд, будто не может вынести его присутствия. Рика заботилась о нем. Юта тоже заботится. Нет ничего такого в легком страхе. Юта, почему ты злишься? «Почему ты сразу не пошел к Сёко?» Слова повторно звучат в комнате, как удар молота о наковальню, оглушая их обоих той хрипотцой, что прокралась в голос. Пальцы сжимаются, окончательно превращаясь из нежного касания в капкан, из которого выбраться можно, лишь отрубив свою руку. И то не факт, что это поможет. Его океанское дно на мгновение перехватывает то небесное сияние, что поселилось в радужке омеги, прежде чем мужчина рвано моргает и отводит взгляд. Юта не злится. Не расстроен. Он спокоен, как то самое дно, что похоронило под собой всю прекрасную жизнь, оставив лишь уродливых тварей приспосабливаться к тому давлению, что на них было оказано. И, как всё живое, Сатору хмурится, сжимается под ним, будто ребенок, отчитываемый за самую большую глупость в мире, и это заставляет его сердце бешенно колотиться в груди. И все же он открывает свой рот. «Ты сам знаешь почему. Мне нужно было...» Чтобы сказать это. Разве эти губы созданы для таких слов? «У тебя не было проклятой энергии. Почему ты не пошел к Сёко?» Розовая плоть удивленно растягивается, сжимается, исчезая между зубами, а после снова появляясь, краснее и с новыми царапинками от идеально ровных зубов. «Юта...» Юта спокоен настолько, насколько это в принципе возможно. Или нет. Он не знает. Никто не знает. Как можно описать это ощущение, когда твои кости и кровь будто застыли внутри, но пылают сильнее любого огня? Как назвать то чувство, когда, глядя на самые любимые в мире глаза, хочется, чтобы они исчезли? «ПОЧЕМУ!? Ты.. ты мог... ты мог попросить меня. Ты ДОЛЖЕН БЫЛ попросить меня пойти с тобой. Я мог бы помочь, я мог бы сделать это за тебя!» — брови встречаются, образуя болезненную складку, а синяки под глазами, казалось бы, становятся ещё больше. Альфа не кричит, но того, как срывается его голос, достаточно, чтобы это резью отозвалось во всем теле. «Нет, не мог». — эти слова только сильнее разжигают в нем этот жар, это неизвестное пламя, которое он то ли не замечал, то ли тушил все это время. «Почему нет!? Я особый ранг, я твоя ПАРА! Почему я должен был оставаться в стороне, пока ты рискуешь, пока ты...» — юноша почти брызжет слюной в остающееся беспристрастным выражение лица шамана, и с каждой секундой это выводит его ещё сильнее. Он вжимается в подушку, и это раздражает. «Юта!» Годжо слегка закатывает глаза, скорее от головокружения, чем от того, что Юта нависает над ним, и разве это не прелестно? Бледные губы слегка поджимаются, будто сдерживая вырывающийся из его горла крик и заплетающийся язык. Бесит. Накричи, ударь, разозлись, испугайся, заплачь, возненавидь, что угодно, только дай реакцию! «Ты сам знаешь. Ты взрослый, а я ребенок... ммм ... нет... наоборот... я взрослый, а ты ребенок». — омега отчаянно моргает, пытаясь отогнать туман перед глазами, но энергия Юты бушует, то иссыхая в порыве злости и обиды, то вливаясь в него с такой силой, что страшно. Его лицо краснеет от этих перепадов, и Юта в восторге? Ему ведь нравится, когда сенсей такой раскрасневшийся, правда? Правда? Он не знает. Это так по-детски. «Я уже не ребенок». — с ядом выплевывает альфа, захлебываясь в своем рычании и морщась от того, как исказилось его лицо. «Нет, ты ребенок». «Нет! Я твоя пара. Я твой мужчина, твой альфа... Я отец нашего с тобой ребенка! Неужели это совсем ничего не значит?» — кровь стучит в ушах от бессильной злобы, направленной в никуда. «И ты все ещё смеешь считать меня таким?» «Да». Тихий звук осаждает Юту настолько сильно, что он отодвигается от него. Он открывает рот. Закрывает. Какой ответ он хотел услышать? Сатору приподнимается на локтях, заставляя альфу немного отодвинуться, но все так же не теряя с ним физического контакта. «Я знаю, что ты сильный, но это не делает тебя взрослее. Это не плохо. Это просто есть, и ты ничего этим не изменишь. Ты ребенок, а я взрослый, который несет за тебя ответственность, понимаешь?» — длинные пальцы теребят исписанную рунами ткань, обломком ногтя, пока его голос свистит от слишком частых и усталых вздохов. «У меня есть обязанности, как у сильнейшего. Неважно, что ты сделаешь, это не изменится». — Сатору поднимает свои глаза, вновь встречаясь взглядом с Ютой, и не вздрагивает. Пожалуй, ему стоило просто заткнуться и хлопать своими прекрасными глазками. «Тогда ты облажался». «Что?» — что Сатору и делает, когда альфа сдвигается и под шелест простыней ставит руку рядом с его бедром. Он действительно не понимал, какую ересь сейчас произнес, или это был какой-то извращенный способ сыграть на его нервах? Была ли это очередная идиотская шутка в стиле Годжо или это то, что он действительно думает? Просто ребенок. Тот, кто слабее, кто нуждается в защите и наставлении, будто кто-то... недостойный. Юта верил, правда верил, что может продолжать смотреть на него снизу вверх, восхищаться его красотой, красть благословения с его губ и, зная, помня свое место в этой иерархии мироздания, хотя бы с ним. Он ведь и так кусает больше положенного, просто существуя на одной орбите вместе с Сатору, так что он мог бы полностью посвятить себя служению своей одержимости, так почему он внезапно стал так остро понимать его слова? «Я был глупцом, считавшим, что стою рядом с ним. Но с тех пор… я не мог увидеть в нем равного… Передо мной в большей степени было божество, а не лучший друг.» Это было оно? Это чувство? Ощущение собственной ничтожности в глазах человека, ради которого ты преломляешь все свои моральные принципы и устои, превращая всё прекрасное в себе во что-то отвратительное, а отвратительное — в чудовищное. Рика, это оно? Это ты чувствуешь, когда я рядом с Маки? Жаль, что для ответов у него остались лишь собственные мысли. «Ты носишь нашего ребенка. И вместо того, чтобы отправиться в безопасное место, ты решил рискнуть. Ты... Он мог погибнуть». — слова тяжелым комом срываются из его рта. Произносить это неприятно, но видеть мелькнувшие рядом с глазами омеги морщинки легко это компенсировало. «Юта, я...» Да, нервный лепет Сатору ему нравится гораздо больше. Лучше так, чем это холодное безразличие, кричащее, что он не имеет значения. «Наш ребенок, мой ребенок, который внутри тебя. Даже если ты не считаешь меня достаточно взрослым, чтобы помочь тебе, это не отменит того факта, что я все ещё будущий отец. И из-за тебя он чуть не погиб». Рука, лежащая возле его бедра, перемещается и ложится на талию с необычайной легкостью, хватая за ткань и укладывая обратно на кровать, подминая под себя. Он не хотел этого. Правда не хотел, но разве Сатору оставляет ему выбор? Почему он оставил для «того человека» столько места в своем сердце, когда он причинил ему столько боли, но как бы ни старался Юта, он остается на одном месте? Он вовсе не хотел награды или признания, но разве... разве можно судить его за желания? Пальцы альфы впиваются в ткань его кимоно, ногтями царапая дорогую ткань. У Сатору под ложечкой заныло знакомое, противное, сосущее чувство, будто он действительно сделал что-то не так. «Из-за тебя он чуть не погиб». — эхом отозвалось в его черепной коробке. «Ты так сильно ненавидишь меня?"» Мужчина под ним съежился, мгновенно нахмурившись. Рука Оккоцу быстро скользнула чуть ниже, слегка распахивая кимоно и касаясь его бедра. Горячая кожа тут же покрылась мурашками, а Годжо судорожно вздохнул, когда его ладонь коснулась внутренней части бедра. Слишком близко, слишком интимно. «Это неправда». — прошипела где-то в глубине его взвывшая сирена, умоляющая оттолкнуть юношу перед собой, уйти от его касания, даже если это заставило бы его умереть. «Разве?» — юноша приблизил своё лицо ближе, касаясь губами его уха, рука, наконец, покинула его бедро, вернувшись на талию, поглаживая тазовую косточку, а его бедра так привычно устроились между его ног. «Нет». — глаза омеги стекленеют, намокая, опять, так правильно, так знакомо, когда они оказываются в таком положении, и он почти не дышит. «Тогда почему ты это делаешь?» — челюсть Юты сжалась, когда он обжег его своим дыханием. «Хочешь убить его? Моего ребенка. Лишить меня семьи?» «Нет, я не... Юта, пожалуйста...» — мужчина сильнее вжимается в подушку, изо всех сил стараясь уйти от касаний Юты. Годжо почти ничего не слышит из-за шума в ушах, но касания, пальцы на его талии, как чужой вес, наваливаются на него, сложно с чем-то спутать. Сатору не хочет. Всегда не хочет, он готов умолять, отбросить свою гордость и рыдать, лишь бы уйти от таких касаний, но разве это хоть раз помогало? Нет, конечно, нет. Не трогай меня, не трогай меня, пожалуйста, не трогай меня. Кимоно сильнее сползает с его тела, обнажая его медленно смягчающуюся грудь, и омега на секунду перестает дышать. «Тогда почему ты так мучаешь меня?» Прости, прости, прости. Юта может чувствовать, как быстро бьется его сердце в груди, с каждым вздохом прижимаясь к нему. Пятки упираются в простыни, пока шаман пытается отползти от него, хаотично перебирая ногами, но юноша быстро прерывает эту жалкую попытку, схватив его за руку и придавив её рядом с головой. «Ты не справляешься». Да, да, да, пожалуйста, отпусти. «Сатору». Уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди, уйди. УБИРАЙСЯ. «Посмотри на меня». Пальцы альфы впиваются в его подбородок, заставляя посмотреть в его глаза, и любуясь, как их полностью размыла соленая пелена. Он даже не может, как обычно, разглядеть в них свое отражение, в блеске его слез, от которых Сатору, скорее всего, и сам ничего не видит. Потому что тот, кто сейчас там отражается, Ютой быть не может. «Посмотри на меня». — тело Сатору, податливое как никогда, обмякает, ведомое его командами, капитулируя полностью и безоговорочно. Его живот мягко подрагивает от того, как палец нажимает на мягкую плоть. «Ты не справляешься. Ты порой не помнишь, что происходило несколько секунд назад, и считаешь, что можешь позаботиться обо всех? У тебя ничего не выходит. Поэтому теперь за всё, что касается тебя и ребенка, решаю я, ты понял?» «Юта, отпусти, я не могу, не сейчас, пожалуйста...» — он задыхается, захлебывается в своих бесплотных рыданиях, которые ему никогда не помогали, но и остановить их не в состоянии. «Сатору». — альфа произносит его имя чересчур мягко, но непоколебимость в нем устрашала. «Ты меня понял?» У омеги темнеет в глазах. Пространство? Время? Все это исчезает от желания содрать с себя кожу и оторвать руки, что мучают его. Не трогай, не трогай, не трогай... «Да! Да, я понял, пожалуйста, не надо, не сейчас, я...» — боль пронзила его, острая и живая, все тело напряглось на ту секунду, когда Юта перестал касаться его. А после пришло облегчение, и перед глазами снова прояснилось. Альфа уже перевернул его на бок и лежал позади, мягко обнимая со спины и мурлыча ему в затылок. Будто ничего не было. Будто это правильно. Будто проклятая энергия загустела, не позволяя им дышать и полностью перекрыв суть самого Сатору, как мазут покрывает воду своим липким слоем, не пропуская сквозь себя ничего. «Молодец». — теплые губы коснулись его метки, а руки, до этого непристойно касающиеся его, аккуратно поправляли на нем одежду. «Вот увидишь. Тебе станет легче. Я обещаю». И он улыбался. Улыбался в его затылок, который хотелось перегрызть. В конце концов, Сатору вынуждает его быть таким, он хотел быть нежным и любящим, правда, всем своим сердцем. Это было ради его блага. И все же Сатору в его руках не переставал дрожать.

==

Миска с соевым соусом пролетела мимо его уха, со звоном разбившись о стенку, испачкав её, будто пятно с места убийства. Все-таки собирать в одном месте шаманов высокого ранга — чертовски плохая идея. Не прошло и десяти минут с тех пор, как им принесли еду, и всё вновь обернулось катастрофой. Кажется, все началось с того, что Тодо случайно взял рис Итадори, а Чосо не смог этого стерпеть? Кажется, примерно так. Вся комната, недавно убранная от щепок, теперь была усыпана кусочками еды, а Юки и Годжо опять лишь поддерживали и подначивали драку. Май и Мива сидели позади директора, который прикрывал лицо руками и, кажется, плакал? Что ж... Мегуми этого не видел. Но даже все происходящее не мешало Фусигуро спокойно есть, ему нужно восполнять силы и как можно скорее возвращаться в строй, тем более сейчас. Сатору на время выбил из игры. Из-за него. Потому что Мегуми не справился, потому что оказался слабее, как, черт возьми, можно было так облажаться? Ему нужно стать гораздо сильнее. Гораздо сильнее. Ради Сатору, ради Итадори и Нобары, ради... Упомянутый выше юноша падает рядом, подскользнувшись на пролитом кем-то чае и громко ударившись головой об пол, тут же вырубается. Один выбыл. Где-то поблизости ругается Маки, придавленная Пандой. «Ха-ха, Мегуми, Юдзи там живой?» — со смехом придвигается Годжо, тыкая в альфу пальцем. Юта позади него, как хвостик, приближается ближе, вроде пытаясь протянуть руку, чтобы коснуться его, но в итоге отдергивает её, хлопая своими большими глазами. Фушигуро уважает Юту-семпая, но не может не согласиться с Годжо, что он похож на потерянного щенка. «Да что ему будет. Все равно мозгов нету». — на это омега ещё сильнее хихикает. Хоть мужчина и бледный, но ему явно лучше. Первые несколько дней он вовсе не мог отойти от Юты ни на шаг, тут же загибаясь от боли и слабости, а сейчас мог спокойно несколько минут держаться на своей собственной энергии. Этого все ещё было катастрофически мало, больно, судя по капельке пота и сбившемуся дыханию Годжо, но явно лучше, чем было. «Какой ты злой, Меге! Цумики будет ругаться~~~» — и от этих слов Мегуми вздрагивает. «Она...» — на его судорожный вздох Сатору только кивает, поглядывая на данго, лежащие на его столике. «Чуть позже сходим к ней. Но на многое не рассчитывай, хорошо?» — в лицо Сатору летит очередной кусок еды, кажется, до этого бывший рисом, но его в последний момент ловит Юта-семпай, тут же убирая кусок пищи в салфетку и вытирая руку. «Сатору, не перенапрягайся, пожалуйста. Тебе все ещё нехорошо». — Оккоцу беспокойно смотрит на Годжо, протягивая ему чистую ладонь, на которую омега смотрит несколько секунд, прежде чем вложить туда свою руку. Семпай улыбается и не отводит с сенсея взгляда, а Сатору не сдерживает судорожного вздоха, когда их кожа соприкасается. «Такой беспокойный». — думает Мегуми. «Даже Сатору устал от его опеки». Но лучше так, чем оставить его справляться одного. Но прежде чем отсесть подальше, ближе к Оккоцу, он утаскивает его данго, за раз запихивая их себе в рот и надув щеки, как хомяк. Черт. Кровавая струя, выпущенная из рук Чосо, разрезает стену.