Единственная Планета

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ Резолюция. Остров. Мы вышли из апартаментов Бистреля на свежий воздух, по дороге краем глаза я заметил, что Акини смотрит распространяемую картину. Она смотрела в экран, намертво прилипнув к нему, и ни одно событие в мире не могло ее от этого оторвать. Она была неподвижна, на ее лице не было ни одной эмоции, а глаза были широко открыты. Рядом с домом Бистреля стоял его ужасный корабль, но он был больше нашего эплана, и молнийцы, и мы, заняли его: и под управлением Конуса мы устремились в Эккору. Хапан Маито был с нами, но и не с нами, — потому что было непонятно, куда его было девать. С нимникто не разговаривал. На него мало обращали внимания. Ольфа посадила его на мыслительный поводок — он не мог помыслить о каких то действиях, без того, чтобы мы об этом не узнали. Такое вмешательство к личности на Планете было применимо в крайних случаях,и мы решили, что это как раз наш вариант. Он сидел на диване, обхватив голову руками. Мирре радовался и валялся на шикарных диванах, которые в изобилии наполняли быт Бистреля, а Конус говорил, что корабль весьма и весьма неказист. Сол Трим, казалось, полностью помнил, что с ним происходило, когда он говорил от лица октохронов. — Кажется, наша миссия пока идет более чем успешно, — сказала Сфаре. — За одним но, — мысленно ответил я ей, — но пока об этом рано спрашивать у Бистреля. — В чем дело? — Мы не понимаем, что сталось со Стоком и Беа, вот в чем. Что так подействовало на них. Я искал в его голове, во всех закоулках его сознания, пока его не отгородили в загон, — и ответа на это не нашел. Мы летели в Кнашнавар и видели, как в городах под нами зажигаются огни. — Смотри, что происходит, — сказал я. — Да, они среди ночи просыпаются. Значит, Совет уже будет в сборе к нашему прибытию. Это видеокартина действует, иначе быть не может. Деревянное и скромное здание Совета примыкало к зданию Центра. Они были расположены в Пушистой роще, — уникальном флоральном уголке Планеты. Деревья там и в самом деле были пушистыми, трава зеленела как ковер, и вокруг были шапки цветов, хотя надвигалась осень. Тут явно не обошлось без коррекции микроклимата. Ночь, однако, красивая почти летняя ночь, полная запахов и прохлады, была в самом разгаре. Мы всемером вышли из корабля Бистреля, для которого у Совета была сделана особая площадка. — Погодите, — смотрите, Чейзу очень плохо, — сказала Ольфа. Они на самом деле не обратили внимания на меня, и я, как мог, из последних сил семенил за ними, и порой уже не мог идти, — после напряженных телепатических сеансов я всегда обессиливал. А тут мне пришлось много потрудиться. — Я хочу есть, вот в чем дело, — сказал я, — мне нужен ужин. Тут встрепенулся Конус, и как-то огорошенно сказал: — Да, слишком много планетарных свершений, мы позабыли про нашего самого важного друга. Прости нас, я виноват перед Илмой, — он никогда бы не позволил такого! Мы никуда не пойдем, пока тебе не станет лучше, и останемся здесь в беседке. Ольфа взяла меня на руки и понесла в беседку, откуда открывался прекрасный вид. Опять я подкачал, ну что уж поделать — такова моя занудская натура. Пока планетяне шли на подвиги, пока рушились цивилизации, маленькое шерстистое существо только падало в обморок, скорее всего, голодный, и стесняло компанию. Сфаре и Сол Трим исчезли. — Вот ведь бигриты, — сказал я, — капризные существа, и порой такое с нами случается. Всех тормозим. — Чейз, если бы не твои способности! — А кто знает? Я не мог спасти бы Хапана, хотя он тоже… если подумать, нам не друг. Это все Сол Трим, воля окотохронов. Что-то вне нашего разумения. — Но мы бы не смогли держать связь. — Не смогли бы, да, и так, без полного знания, может всем было бы легче и понятнее. Факт. Но я очень хочу скорного сиропа, какой бывает на Планете, и другой еды. Ужасно, что перед большим Советом я так проголодался, что вынужден есть. Низок нрав мой. — Нам всем не помешает притормозить. Наш визит и так обещает быть очень коротким, а мы все вместе еще толком просто не посидели за столом, по нашему старому обычаю. Как я уже сказал, мы попали в самый разгар ночи на Планете. Трава, по которой мы шли, покрылась холодноватой росой, и хотя и на мне была шерсть (летний вариант), стало немного зябко. С этими бесконечными перелетами организм запутался в линьке, однако на сей раз мне повезло, да и на Раттуке тоже было лето. В самом деле, смешно разумному существу иметь шерсть, если вдуматься. Иметь одежду гораздо, гораздо разумнее. Это лето на Планете означало, что удивительным образом, орбиты совпали и в новой конфигурации, так как они совпадали и прежде, когда Раттук был гораздо ближе, чем сейчас. Всегда сезоны относительно совпадали. Пока Ольфа несла меня, постоянно упрекая себя за недосмотр, я задумался о том, насколько мы несведущи в том, что происходило с нами, и насколько в нашей судьбе мы связаны с какими-то таинственными силами, которые становятся выше нашей воли. Последние исследования в генетике бигритов отмечают, что они могут быть сходны с предыдущими цивилизациями, которые были на месте это Вселенной. Как уцелевший реликт. Никто не знает и даже не может предположить, какой была первородная материя, как выглядели те, кто сталиоктохронами, или те, которые стали Другими, — все, что они могут передать нам — свои мыслеволны, и это то, что могут воспринимать бигриты от рождения. Может, они смогли что-то передать нам, некоторое знание, навык того, как их сути удалось остаться, переместиться в октохроны, в  нашем случае, – в биологической форме. Загадка! Почему я могу понимать через Поток, — сложно, но понимать, — и почему это практически не могут планетяне. Чужие ли они нам? Настолько ли они чужие нам, раз это просто достигнутый максимальный разум во всей обозримой Вселенной, и они нам просто родители,а если мы дети — то они, как родители, стремятся передавать нам то, что познали сами ценой долгих лет эволюции? Я думаю, что да, я не буду говорить патетично: но кто знает? Я думаю, что древний, прежний разум и пришел на помощь планетянам, которые могли неминуемо погибнуть от природной катастрофы. И не только в лице октохронов, но и в лице Других. Они внимательные родители для нас и считают, что мы когда-то дорастем до них. Помогали бы они другим существам, — ксарофам, или, скажем, мозубрам? Мне кажется, вряд ли. Они помогают только тем, кто смог что-то построить, оставить какой-то иной, отличный от природы след. Если вдуматься, разумная жизнь противна природе. Даже, можно сказать, отрицает природу, перебарывает ее. И производит то, что может саму первозданную природу ущемлять. Но наши странные братья как бы говорят нам — мы можем силой своего разума спасти вас от первопричин природы, мы протягиваем вам руку, и вам остается только принять от насэтот дар. Берите. Да, и  мы не можем дать им ничего взамен, — это чистая доброта. Это безвозмездная помощь. Такая, которую получают от родителей дети. Что же. И нам остается вдыхать чудесные ароматы летней ночи. Я задрожал от холода. — Ты чего, Чейзи? Что с тобой? — Ничего, Ольфа, я просто задумался. Ты еще не научилась без потока понимать октохроны, или, скажем, меня? — спросил я. — Нет, пока ничего не получается, — отвечала она. Только Анита как-то может. Но у нее уникальная генетика, и почему это выходит у нее, я тоже не понимаю. Небольшой светлого дерева стол, за которым мы уселись, бы покрыт росой, включился небольшой светильник в высоте нависающего над нами фитейного дерева, и высоте закружились бабочки. Планетяне — за что я их так полюбил, — никогда в частной жизни не стремились к подавляющей роскоши, это случалось только, когда они строили дворцы и храмы, а так они впихивали в свои нарочито ремесленные фонари алмазы, и бесценными алмазами, покуда их было можно легко доставать с Раттука, украшали садовые дорожки, они не любили новизны, передавали дома от отцов к детям, любили делать ремонт. Только одежды они любили менять часто, а теперь — особенно часто, потому что теперь это было практически единственное, что оставалось у них от свободы. Фонарь светил довольно тускло. Поневоле я вспоминал, как начинались мои приключения здесь, и хотя сад рядом с генеральной планетянской резиденцией был другим, — более причесанным и официальным, я вспомнил, как сидел под мюклем, и казалось, это было так давно! И не было планет, на которых можно было бы так просто посидеть на скамеечке в саду. Однако я работал над этим, и был почти уверен, что я смогу воссоздать похожие условия на Раттуке, и приживить и ускорить рост фитейного дерева — самого редкого и ценного дерева на Планете. Я вспоминал очень остро и о Труди, но не давал хода этим мыслям, — иначе я бы сильно заскучал, и нежеланная мной сторона моего характера возобладала бы. Я не помнил, какие звезды были на той, прежней, Планете, но и тут светили звезды, но при всем при этом мне казалось, при всем моем желании найти отличия, что ничто в самой Планете не изменилось. И это было очень хорошо. Через какое-то время, достаточно приличное, мне сильно начало сводить лапы и желудок, и Ольфа укачивала меня — лекарство я отказался принимать, а кондамомоб нельзя есть после такого истощения, вырвет, — появились издалека Сол Трим, Сфаре и Конус. Они неслив руках большие пакеты. Шло время, я провалился в некоторое забытье, а может и в сон. Я заметил, что Сфаре появилась вновь в платье, в обычном городском платье, и Конус и Сол Трим были одеты совершенно не космически, а в наряды различных терцин. — Пришлось переодеться, — сказала Сфаре, — маскировка, весь город гудит, нас не должны были узнать! — Что говорят? — Наконец, дайте ему нормальной еды, — потребовала, почти грозно, Ольфа, — немедленно! Этот бигрит собрался окочурится. И это будет на нашей совести! Сфаре вытащила на стол корзинки с плодами, молоко дорсов, и прочие планетянские деликатесы, — и я взглянул на Ольфу — не в моих правилах было приступать к трапезе без остальных. Но Сол Трим сказал, чтобы я немедленно начинал, пока они будут обустраивать праздничный стол. Я приступил правильно, начав с молока, и понемногу стал приходить в себя, еда была исключительной. Благотворно действовала на каждого бигрита еда с настоящей, благодатной Планеты. И в очередной раз я почувствовал себя неловким и неправильным. Но… Одно воспоминание согревало меня. Меня ждала Труди! Надо сказать, что Хапан, который все это время сидел пристегнутым на ментальном поводке ко мне, как-то совсем сдулся. Он стал совершенно посеревшим, и я думал, посадит ли его Сол Трим с нами за стол. Сол Трим отделил его, и сразу выдал ему еды, чтобы он поел в сторонке. Так я посмотрел на него, и оба мы были уставшими, но в моем взгляде не было торжества. Я был рад, что Сол Трим не стал играть в благородство, и показал Хапану, что доверие к нему исчерпано и он более не считает его членом команды. Мне практически мгновенно стало лучше, и я тут же стал сканировать мыслепространство Планеты. Поднималось что-то сильное, но в пределах центра Кнашнавара было все спокойно. И вот все мы, как в старые времена сидели вкруг — Ольфа, Сфаре, Мирре, Сол Трим, Конус, и я. — Что же! Давненько мы не ужинали на Планете! — Да! И ночь была прохладна, почтихолодна, но чудесна. Это было, как в лучшие времена на Планете, которые я, как мне казалось, застал, но  как я тогда заблуждался. Лучшие времена были еще до известий о Черном мешке, а я появился чуть позже; известия о катастрофе были, ее просто не принимали всерьез. — Знаешь, Ольфа, — сказала Сфаре, — я так давно не была дома! Вернее, у меня сейчас редкое ощущение. Мне кажется, что будто не было всех этих лет. — Да, сказала Ольфа, и взяла нож со стола, и слегка порезала палец. Кровь, показавшаяся было, мгновенно свернулась, а рана — затянулась. — С нами нет никаких изменений, увы. — Нет, и я даже не знаю, хорошо ли это. Мы останемся тут, как ты думаешь, Ольфа? — Я думаю, мы всегда будем курсировать между Раттуком и Планетой. Придется как-то налаживать сообщение, — я не думаю, что планетяне такие же безумцы, как Бистрель. И кто-то из раттуканцев захочет переехать сюда, и, возможно, наоборот. Перед нами стоит большая задача… — Да, — сказал Конус Лео, — теперь нам предстоит прорыть большую нору между пространствами. — И надо множество таких же быстрых кораблей, как наша Молния, — сказала Сфаре, — ведь не только же Бистрель сможет это сделать? — Не только! У нас есть и Илма, и… да, я думаю, мы найдем еще талантливых конструкторов… О, как втройне горестно думать теперь о тех, кто отправился на Антрактор! — Да. Помолчим же. Мы помолчали, потому что, — что тут сказать. И тут я спросил: — Помните, что нам рассказывали Чуни и Ленми? Надо нам понять, где находится загадочный Дом, из которого нельзя выйти. — Сфаре, Сфаре, найди местные новости, настройся. — Можно мне пару минут молчания за столом, — встрял я и прислушался, — город гудит, со всех сторон просматривают нашу картину, окна горят, хотя час ночной. Смотрят и про Раттук. Смотрят нашу историю. Дайте этому перебродить. Скоро мы увидим результат. — Сфаре, как ты надела платье, так сразу стала легкомысленной! — сказала вдруг Ольфа. — Я и тебе принесла наряд. И Мирре. Я думаю, нам правильно пойти в Центр, как урожденным на Планете, а не чопорным межкосмическим патрулем. Мне хочется немного... легкости. возможно, — но не утверждаю, — что мы ее заслужили. — А мы будем брать оружие? — Непременно будем, с меня хватило доверия Бистрелю, которое чуть не стоило жизни этому — она кивнула в сторону Хапана, товарищу, — но впрочем, как бы и нам, ведь он так и не поверил в нашу неуязвимость. Тут поднялся Сол Трим. — Мою оболочку используют окотохроны. Они передают нам, чтобы мы сильно не медлили и отправлялись в Центр скорее. Грядут большие перемены. Нам надо двигаться. Время приходит. Мы мигом свернули наш небольшой пикник, лампа погасла, а когда снова загорелась, наш состав был полностью готов к выходу в разноперых одеяних различных терцин, исключая Конуса, который всегда носил свою куртку механика. По небольшой тропинке мы проследовали к Центру. Центр был настоящим центром управления Планетой. В принципе, вся Планета давно не требовала четкого руководства, все шло само по себе, какие-то рядовые вопросы решались на месте, что-то — по связи, но когда требовались решать уже редкие общепланетарные задачи, такие, как создание Молнии, или работа над кораблями, или эвакуация, или выбор экипажа для Молнии, — тут в дело вступал Центр. Но в последнее время он вносил в жизнь граждан очень много изменений. Слишком много. Бистрель работал в Центре, был его светилом, и можно сказать — его главой, но он был единственным, кто там не жил. По установившейся традиции, члены Совета Планеты проживали в Центре вместе с семьями в уютном кампусе за Большим Залом. Туда мы и подходили. Нас удивило то, что несмотря на то, чтостолица вся гудела, в Центре была тишина и, казалось, что все тут спали. Мы беспрепятственно проникли на территорию, и вошли в Зал, там было пусто, загорелся свет. Экран молчал. — И как мы соберем Совет? Они, по все видимости, просто спят. — Тут просто должна быть тревожная кнопка, сказал Конус, — ну хотя бы тревожная сигнализация. Кнопки не было, пожарная сигнализация, кажется, была. Конус взял ветку, — положил ее в мусорную чашу, поджег ее внутри помещения, и скоро оно заполнилось терпким дымом, а он подбрасывал сухие ветки фитейного дерева в огонь; оно чадило немилосердно и пахлоароматом древнего мира и костров на берегу моря. — Ты варвар, — сказал ему Сол Трим, — но при этом он улыбался. Наконец, когда все уже кашляли от дыма, нося эту чашу взад-вперед, раздался вожделенный свист. Сирена рычала. Я постарался придать этому сигналу эффект психоделического эха, чтобы уж точно он подействовал. — Как там? Было тихо минут пять, потом все же мы увидели некоторые силуэты, приближающиеся со стороны кампуса. Они двигались к нам. Мы загасили огонь. Влетевшие в коридор опешившими глазами увидели ночных гостей. Такого ожидать от планетян, — это было немыслимо. — Хулиганы! Отморозки! Такого на истории планеты никогда не было! Что вы себе позволили! Вон! Ваши адреса уже известны! — Наши адреса? — переспросила Ольфа. — Наши адреса? — переспросила Сфаре. — Да! и не повторяйте как идиоты. Явитесь завтра в разбирательство. А не то мы вызовем охрану. — Вы члены Совета? — Вы не смеете ничего у нас спрашивать, и… это девушки, к тому же! Нечестивицы! Шероховатые твари! Вы все отправитесь в Дом, откуда… Словом, еще решим что с вами делать, а завтра — на разбирательство! Вон! Но Ольфа не сдвигалась с места, и вперед вышел Сол Трим. — Мы — члены межпланетной миссии с Раттука. Извините, но нам нужно было привлечь ваше внимание к происходящему в Эккоре. Мы выбрали такой, нестадартный вариант. Меня зовут Сол Трим, рядом со мной, — конструктор Конус Лео, его вы должны знать, это ведущий конструктор Молнии, и — экипаж с еекатера, сыгравший немалую роль в спасении основного населения корабля. Доброй полоивны жителей Планеты. Попытки поговорить с Бистрелем гро Эли привели к тому, что он попытался нас убить. Теперь Бистрель изолирован, а мы просим — замечу, просим, — вас созвать Совет. Вся наша история задокументирована и распространена нами среди жителей Планеты. Сегодня нет спящих в Эккоре. Спит, видимо, только Высокий Совет. Посланцы, пришедшие к нам, по-видимому были самыми молодыми участниками Совета, еще не закосневшими в искусстве наглого ответа, и в основном держались на побегушках. Такая информация явно не вмещалась в их формат. Они неловко переглянулись. — Да, мы — экипаж Молнии, — сказала Ольфа, — хотя вы ничего о нас не знаете. Посмотрите картину, она витает в эфире. И назначьте заседание на завтрашнее утро. — Выйдите отсюда немедленно, освободите помещение. Мы ознакомимся с тем, что вы говорите. Если ваши сообщения действительны, то мы посовещаемся и что-то вам сообщим. Еще раз, если вы те, за кого себя выдаете. Наша команда решила не обострять противоречий, и вышла из здания, направилась к уродливому кораблю Бистреля, и в созданном Конусом защитном облаке благополучно проспала до утра. Даже практически до полудня. Я опять спал в своей норе и был практически счастлив; воздух и атмосфера Планеты творила просто чудеса, такой благоприятный климат повсюду разливался тут. Когда настал день, я, по обыкновению, проснулся, когда все уже были в сборе, и мне оставалось только быстро присоединиться к последним приготовлениям. Наконец, мы спустились с борта и отправились по вчерашнему направлению. Когда мы проходили Пушистую рощу, там нам встречались некоторые планетяне, в обычных деловых костюмах верхушки Планеты, по всей видимости, помощники и второстепенные персоны для Центра. Мы проследовали сквозь двери и вошли в зал. Там никого не было. Тогдамы вышли в коридор, прошли до двери, на которой висела табличка — Главный распределитель. Мы весело переглянулись, потому что все помнили, что так назывался питомник для бигритов на Раттуке. За столом, опустив голову в устройство, сидел планетянин и не обращал на происходящее ни малейшего внимания. Сол Трим, в недоумении, повторил ему историю. — Я в курсе, — сказал человек, не отрываясь от печатного устройства, — вашу картину смотрели. Они будут через полчаса. Ожидайте в зале. Все же это означало, что наше появление было все же замечено. Поразительно полное отсутствие любопытства и вязкая леность Совета, его сонное спокойствие потрясли нас ничуть не меньше, чем выходки Бистреля, который надежно сидел под стеклом. Мы могли отслеживать поведение Бистреля в витрине-кубе, за ним следил приглашенный и специально настроенный робот, — он его кормил, мог с ним поговорить, и выдавал по запросу книги, потакая его разрешенным прихотям. Но, казалось, членам Совета и его судьба, как и все происходящее вокруг, была безразлична. Такой вывод напрашивался сам собой. Мы расположились в уютном, без окон, деревянном изнутри конференц-зале и стали выжидать, заняв первый ряд. Ольфа и Сфаре совершенно не переживали, болтали, такие непривычные в наивных цветочных платьях предыдущей терцины, относительно современных, — они смотрелись совершенно просто, даже, можно сказать, незаметно; сильно переживал Сол Трим, и я понимал, почему, — он чувствовал ответственность и за своих планетян, и за тех, которых представлял Хапан Маито, — а он был так же с нами, но лишен права голоса. Оставлять его одного мы не решались, и он был по-прежнему пристегнут ко мне на мыслительном поводке, — если его помыслы начинали нам угрожать, или он хотел бежать — я об этом узнал бы сразу. Прошел по меньшей мере целый час, в который все с недоумением не понимали, чем себя занять, как вдруг в дверном проеме показалась делегация Совета, одетая по всем правилам, будто пришла в рабочий день на работу и заскочила в кабинет, а затем отправилась по очень важным делам в зал, в котором набедокурившие школьники сидят, совершенно лишние. Их было примерно двадцать пять числом; смерив Ольфу и Сфаре негативным взглядом, от которого они, по их замыслу, должны были попрятать свои коленки, заседатели расположились за своим длинным столом напротив зрительного зала, и по итогу, нас отделял только проем между. Сол Трим поднялся и произнес: — Я Сол Трим, планетянин, который в эпоху бегства переселился на Раттук и стал главой тамошней колонии. Здесь мы находимся на правах миссии Планетян, осевших на Раттуке, и тех, кто попал к нам на Планету на Беглеце. Спасшихся антракторцев. Много событий, подвластных, и неподвластных нашему разуму, произошло с тех пор. И я думаю, что настало время для серьезного разговора. Вы же знаете, что произошло? Вся Планета смотрит видеозаписи, которые мы предоставили. Надеемся, и вы с ними ознакомились. Серьезное положение создалось и с Бистрелем. Я не знаю, насколько велико понимание того, почему Планета выжила, и какими сведениями вы располагали до этого момента, но наши материалы проливают на это свет. Поднялся Планетянин среднего возраста, уверенный в себе: — Меня зовут Альб дро Грейн, и я правый Советник Бистреля, а еще здесь присутствует Рог кор Альт, левый Советник. Если вы беспокоитесь, что не вышли на самый высокий уровень — нет причин для беспокойства. Он усмехнулся. — Итак, вы показали на Планете, по всей видимости, отличное кино, с самого начала до конца, но мы даже не можем точно сказать, кто вы есть на самом деле, без процедуры сканирования, чтобы серьезно разговаривать с вами. Мы видим из знакомых лиц только Хапана Маито, а кроме него тут некий бигрит, отдаленно напоминающий хулиганствующего бигрита Чейза, словом, шероховатостей на вас всех хватает вполне. Вполне возможно, тут есть и члены беглого экипажа катера Молнии. Мы требуем немедленно освободить Бистреля, —сказал он. — И вы отрицаете, Альб, что узнаете меня? — спросил Конус Лео. — Нет, а кто вы? Конус Лео рассмеялся, и по всей видимости, на его душе было легко. — То есть, — сказал Сол Трим, — для вас не имеет ровно никакого значения ни наши доказательства, ни то, что наша Молния в порядке — и вы даже не хотите узнать, по каким причинам она в порядке, а ваши корабли не способны летать. Вам совершенно все равно, что за нами стоит практически четверть, без малого, населения Планеты? Вам безразличны судьбы тех, кто ждет вашего решения от лица планетян на Раттуке, — а там очень много сограждан, которые имеют такое же право называться планетянами, нет ни малейшей причины, чтобы они утратили это право. Кроме того, что они в какой-то мере потеряли право на такую же жизнь по произволу, а на самом деле такие же, как и вы. — Мы не имеем никакого понятия, сколько там планетян. Мы видим фантастический фильм-сказку про умных бигритов, которые строят города и занимаются наукой — я бы еще посмотрел серию про мозубров, которые что-то понимают в математике, — сказал Рог, и усмехнулся, и все члены Совета засмеялись. Отличные ребята! Но что-то надвигалось, они и сами это поняли. — Вы знаете, что Анита жива? — сказала Сфаре. — Это та самая, старая дура, жена Бистреля, которая, если полагаться на вашу… мм, историю, еще и спуталась теперь с каким-то самозванцем? — переспросил Альб. — И что благодаря Аните Планета и спаслась? — еле сдерживая смех, преспросил Рог, и продолжал: — Планета спаслась благодаря расчетам Бистреля и его действиям из космоса! Даже ребенку это известно! Чьи басни слушаете вы, интересно мне знать? — Ах вот оно как, оказывается, — сказал я мысленно, и через Поток транслировал им свои мысли. Я понимал, что Сфаре просто развлекается, потому что смешно представить, что все это могло происходить на самом деле, — и скоро все встанет на свои места. Я не мог отказать себе в удовольствии с ними побеседовать. — Значит, вы готовы отвернуться от реальности всего мира, пренебречь правдой и пойти снова отдыхать? Вас все устраивало в прежнем мире, подумаешь, теперь четверть граждан хотят к вам толики внимания после того, как они пережили гибель своих братьев, гибельПланеты, — и они не в счет? Прошло и прошло? Как обычно? — я возвысил уровень передачи и орал на мыслеволне: — Вам так удобнее! (и я уже знал, что произойдет в скором времени, я абсолютно точно это знал), Бистреля слушаться вам гораздо удобнее. Но вы отгорожены от мира. Вы даже не помните, что случилось каких-то восемьдесят лет назад и почему это произошло. Вы наверное, и не знаете, кто отец Аниты? Слабый интерес сквозняком прошелся по ряду представителей, это было первое, что хоть как-то вывело их из сомнамбулического состояния. — Вы не знаете этого. Я понял. Анита — спасительница Планеты, — дочь Элинор, той самой, которая убила Фреста Гая, когда поняла, что происходит и обвинила его во всем. Но Анита одновременно и дочь Фреста Гая. То, что начиналось тогда, в Лиге Вещей, и начиналось как мятеж, как преступление, сейчас продолжится очень логично. Анита просила вам передать, — да, просила вам передать, чтобы вы сейчас же покинули здание Совета и назначили новые выборы. Вы утратили все доверие народа. Вы больше не имеете никаких преимущественных прав. И Бистрель арестован. Немного ошарашенные, члены Совета смотрели друг на друга. Они понимали, что я довожу до них все то, что хочу сказать, весьма прямо. Тут произошло то, что я и знал, и ожидал, — помещение стало заполняться планетянами, и кто-то сведущий в этом деле, включил планетарную трансляцию, которая не была включена. Они входили в зал, уверенно, спокойно, и это — было видно, — самые уважаемые людив городе, многие спокойно здоровались друг с другом, будто именно они заседали здесь всегда. Происходило неслыханное. Когда серьезные планетяне расселись, а молодежь осталась стоять, поднялся среднего возраста в темно-розовой свите, имитирующей моду четвертой терцины, планетянин, и вышел к микрофону. — Меня зовут Видаро Вукль, и я уполномочен народом Планеты прекратить вашу власть. Экспертный Совет Академий сегодня в ночь проанализировал все записи уважаемых гостей, наших героев, — и мы были полностью ошарашены, подлинность этих записей неоспорима. Сегодня было проведено большое эфирное голосование. Больше вы не являетесь никакой властью. Бистрель гро Эли является преступником, а вы — его пособниками, убирайтесь отсюда подобру-поздорову. Займитесь иным делом. Альб и Рог посмотрели на народ. — Стража! — почти одновременно сказали они, — и Автоматические Ошеломители вступили было в дело, но Сфаре на что-то слегка нажала и раздался хлопок, будто бы что-то лопнуло, и запахло пережженой пробкой. — У вас ничего не получится, нечего и пытаться, — сказал Видаро Вукль, — не творите безумство, вас всего горстка, и за вами никто не стоит. Гвардия Бистреля ничего не предпримет. Она уже ничего не предпринимает. Уходите, пока вас никто не гонит отсюда, уходите с кое-какими своими, оставшимся именами, не искушайте судьбы. Мы отпускаем вас. — Они делают ошибку, — сказал Конус. — Да, — ответил я, — но это станет понятно только спустя какое-то время. Ничего делать не оставалось, и они стали протискиваться к выходу. Расступались перед ними плохо, и когда они вышли, то увидели всю Пушистую рощу, заполненную толпами, и на заднем плане стояли сотни и сотни эпланов. И старый Совет был изгнан, и был избран новый Совет. Он был избран еще ночью путем голосования в висящей сети, и очень странно было прошлым избранникам и гвардии перечить воле огромного населения. Гвардия не могла ничего сделать, потому что хотя была вооруженной и имела в достатке различные поля, оглушители и догонялки, она продолжила бездействовать в Эккоре. Уж не знаю, кому пришла из планетян светлая идея нас качать. Подбрасывать в воздух, хотя мы не летали. — Наши герои! — кричали планетяне. — Мы так вам рады! — Анита жива! Анита жива! — скандировали они. Мы были подхвачены на волны общего восторга, но я стал внушать другие мысли Видаро Вуклю, а именно, что пора бы отправиться в Дом, из которого не выхода, да поскорее, потому что мне сразу в голову пришли нехорошие мысли. И я был прав, как оказалось потом. — Срочно! — сказал я, — пленниками из Дома нас можно шантажировать, — нам нужно срочно их освободить! Это их методы, — ровно так, как хотел шантажировать окотохроны Бистрель — захватив Сфаре и Ольфу. Видаро, к счастью, оказался шустрым и вменяемым, и быстро вызывал десять сильных физиков, и десять спортивных мастеров. Мы, оказавшись на земле, понеслись через толпу к эпланам. Я смог помочь нашему продвижению Потоком и внушению мыслей о необходимости срочно пробраться к кораблю Бистреля. Мгновенно взлетев, мы помчались к району 56—47, квадрату в море, где, по условно изветным картам, и находился тот самый дом. Даже Сфаре сказала, что после таких перепадов, качаний и атмосферы конференц-зала, у нее закружилась голова. Но свою я обязан был нести на плечах. Не скрою! Нет, я не скрою от вас, дорогой читатель, как мне не хватало Илмы, потому что все же мы были в связке очень давно. И, что говорить, — он заботился обо мне так, что только попав в самостоятельное приключение, я понял, насколько неоценима и при том, незаметна была его помощь. Поэтому, на стремительно несущемся корабле я подпитался смесью, что было мне необходимо, когда моя телепатическая работа была столь напряженной. По косвенным обрывкам информационного поля, которое я сканировал, я передал всем, кто вылетел на штурм Дома, что он окружен магнитными аномалиями, а уж что происходит внутри — непонятно, потому что возмущения не пропускают абсолютно никаких сигналов оттуда. Довольно-таки страшное место. И вот мы подлетели. Конус уже по дороге к каракатице Бистреля отметил для нас, что недаром она была круглой — мы могли приводниться прямо в океан на воздушной подушке, что и сделали. Остров 56—47 представлял собой черные скалы в одном из самый плохих по погоде регионов Планеты, — скалистое море, близко к полюсу, температура всегда примерно около граничного градуса замерзания воды. Казалось, весь остров был окружен высокой черной скалой, практически гладкой. Летать над ним было нельзя, так как сверху уже было заметно сильное не вполне ясное излучение, и это могло повредить и организмы, и корабль. Казалось издалека, что над островом небо другого, практически темно-розового цвета. Я спросил у истории корабля Бистреля, бывал ли здесь корабль раньше, и стало ясно, что несомненно, он многократно бывал здесь. Совершенно неясно было то, зачем сюда появлялся Бистрель. Между тем, вдали, еще совершенно невидимый физическим зрением, на радарах показался корабль государственного флота. — Вот, Конус, я же говорил, — они направляются сюда. — Насилу успели, — отвечал он мне. Наш корабль мгновенно спрятался за скалами и попробовал поставить защитный экран, чтобы обмануть визоры, вернее, Сол Трим запросил об этом октохронов, и они, кажется, не отказали. — А теперь, — сказал я, я буду засекать их мысли, потому что они знают, как тут что устроено и помогут нам разобраться. Очень кстати мы взяли спортивных мастеров, — добавил я. На нашем экране уже был отчетливо виден их вытянутый корабль с эмблемой Планеты,и, когда он подошел к какому-то уступу посреди скалы, мы мгновенно оказались в том же месте на катере и ворвались в него на абордаж, притянув собственным защитным полем. Нас было не то чтобы сильно больше — но мы действовали как пираты и быстро повязали всех, — только что виденных нами в другой, гораздо более цивилизованной обстановке, планетян. — Ну что же, — сказал я Альбу, — вам придется рассказать, как вызволять узников, — но учтите, расскажете вы про это, или нет, — дело ваше. Это дело добровольности, вашего, если так можно сказать, раскаяния. Я даю вам шанс. Но мы все равно все узнаем, теперь это я могу сказать точно. Это просто ваша возможность, не упустите ее, — озвучить или нет то, что нам нужно сделать. Черный Альб поморщился, ему было неудобно физически на невидимом мыслительном поводке, которым он был теперь связан с Ольфой. Надо ли было говорить, как себя чувствовал при этом при всем Хапан, — он тоже был тут, весь грустный, как в воду опущенный, жалкий — а куда его было девать? — Ладно… ладно. Я дам все указания, чтобы они вышли целыми и невредимыми, это не очень просто. За генераторной установкой полей нужно внимательно следить, а то мы получили сигнал, что после событий в Центре за ней следить перестали… и вылетели ее спасти. — Ой, ой, — сказал я, — впервые наблюдаю столь откровенную ложь в лицо. С установкой все в порядке, но я знаю, зачем вы оказались тут. — Нет на это никаких ощутимых доказательств! Вранье не вранье, хотели помочь всех выпустить, но и сейчас поможем. Они и впрямь помогли, — мы подлетели за ними прямиком к скале, корабль соприкоснулся с ней бортом в определенном месте, поднялся люк и корабль проследовал туда, а за ним и мы на эпланах. Мы с Альбом и Рогом проследовали в комнату управления, где под контролем Конуса и Алвина установка силовых магнитных полей была вырублена. Действительно, больше она не жужжала, стало тихо-тихо. Исчез нависающий над морем, постоянно давящий на уши гул. — Сейчас нам надо быть особенно осторожными, — сказал Рог. — Все узники находятся в особом состоянии, сходном с анабиозом, и чтобы грамотно вывести их из него, нужна плавная программа. Если вы не хотите, чтобы случилось что-то плохое, слушайте нас и запрашивайте все медицинские бригады. — Ну вы и… гниды! — сказал Сол Трим, — вы настоящие подлецы, так поступить с согражданами. У Конуса тоже, казалось, не находилось слов. Видаро уже с кем-то связывался. Тут Сфаре сказала: — Мы знаем такие вещи, сталкивались, — правда, Ольфа? Мирре, ты тоже знаешь. — Именно, мы с чем-то похожим сталкивались. На Молнии. — Вы правы, по природе это похоже на выпадение из времени более, чем на анабиоз. Так вот чем занимался тут Бистрель! Он ставил эксперименты. Тут Сол Трим внезапно стал излучать синее сияние. — Октохроны слышат нас, — сказал он. — Сейчас я немного полетаю, не обращайте внимания. Они помогут спасти пленников, и как говорят, так для них будет лучше. Взлетайте на эплане за мной. Мы выбрались на склон, сели в наш эплан, и в это время тело Сола Трима поднялось само по себе в атмосфере, и мы поднимались за ним. Скалы, окружающие нас стеной, по всей видимости, представляли собой стены потухшего вулкана, в кратере которого и был устроен так называемый Дом. Внутри была гладкая, глубокого серого цвета, практически черная, — поверхность, и можно было угадать небольшого относительно размера крышу, рукотворного происхождения. Сол Трим завис над центром этой крыши, и голубоватые течения, опутывающие его, стали спускаться ниже, пока не достигли ее, и, как разливающаяся вязко магма, стали проникать внутрь помещения, имевшего невнятное назначение. Мелких ручейков становилось все больше. — Нам надо что-то делать? — выкрикнул Конус. — Нет, — ответил Сол Трим, — просто ждите. Он уже научился разговаривать как планетянин в те моменты, когда от его лица говорили и действовали октохроны. Так мы зависли над крышей на значительное время. В это время никто не контролировал государственный катер, и мы поняли, что он отчалил от острова. Никто не задумал за ним погоню, зная, что все равно он никуда не денется, — за ним была проложена мыслительная нить. Его путь на дисплее отслеживал Конус. В это же время начали прибывать медицинские корабли, вызванные дополнительно Видаро Вуклем, и они находились в отдалении. Как в страшном сне, мы увидели, как из постройки медленно вышла фигура, похожая на мумию, хаотично и только частично обернутая в светлую простыню, которая волочилась за ней. Она отчетливо выделялась на фоне темно-серого грунта, напоминающего лаву. Планетянин был очень мал, если смотреть с нашей высоты. Пока не надо приближаться, — сказал нам Сол, — надо просто смотреть. Надо дать им какое-то время. Не все лекарства полезны всем, из этого мы сделали вывод, что синяя магма довольно опасная. И я так это ощущал. Вот за первой фигурой вышла вторая, и казалось, они в растерянности. Наконец, они воздели руки вверх и стали махать нам, а потом обнялись, и обнявшись, сидели внизу. — Мы скоро спустимся к вам, ждите! — передали мы им всеми возможными способами, и спустили передатчик на маленьком парашюте. — Придется немного подождать! Как вы? — Ничего, мы сами пока плохо все понимаем, но мы целы. — Скажите им, чтобы накрылись простынями по уши, чтобы не обгореть, — сказал Сол, — что мы и передали. Фигуры завернулись в ткани, и стали какими-то древними изваяниями. Странными сугробами снега в черной пустыне. Это было так странно и завораживающе, как будто не происходило в реальном течении времени, будто было плодом больной фантазии, — но как я понимал, это все и было плодом больного воображения, реализованного проекта безумства. Бистрель совсем сошел с ума, — понял я. Я никогда не видел случаев порабощенного недугом разума, и теперь я мог наблюдать именно это. Дело было не в том, как стало ясно мне, что Бистрель что-то злоумышлял, — нет, он действовал, будто совершенно нормальныйчеловек, однако результаты его деятельности напоминали рисунки безумца воочию. Через какое-то время вся гладкая поверхность площади жерла, не находящаяся под крышей, заполнилась такими «древними», в тогах простыней, планетянами. Они поднялись со своих кроватей, где лежали под этими тряпками в совершенном беспамятстве, под властью генерализующего облучения. Понемногу поток синей магмы стал ослабевать, и вот уже последние ее струйки возвращались назад, в тело Сола Трима, он сделал жест рукой, и подлетев на эплане, мы забрали его на борт. — Вроде, со всеми все в порядке и все живы. В крайнем случае, так сказали октохроны. Так позовем другие эпланы и спустимся вниз, к ним. Понемногу все освобожденные из-под страшного гнета заходили на эпланы, эпланы доставляли их на корабли, и они улетали в столицу. Лица спасенных были грустными и торжественными, кое-кто плакал. — Это нормально, — сказал Сол Трим, — это даже хорошо. Они все помнили. ГЛАВА ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ Однако меня занимало совсем другое. Меня постоянно занимало совсем другое. Я понял, что черное научное колдовство не имеет ни малейшего отношения к тому, что произошло с Беа, это был непохожий транс, и проблем с памятью у заключенных не было, они все помнили, пока не выпали из времени и не попали в этот анабиоз, действительно, искусно копировавший то состояние, в котором находился сам Бистрель на Молнии. Талантливый же он был, несомненно, но только… Мы же так же полетели на баранке Бистреля в Эккору, и хотя мы критиковали ее, тем не менее, она была довольно маневренной и гораздо быстрее государственных кораблей: вернее, ни в какое сравнение с ними она не шла. Корабли Совета были просто дерьмом, как метко отметил Конус. В Эккоре прибывшие были помещены в больницы, а мы отправились есть и спать. Вот так, прозаично. Город гудел. В нем горел свет всю ночь. А на следующее утро город проснулся, и к нам пришла делегация, окруженная толпой. Переговоры прошли хорошо, и Видаро Вукль дал гарантии того, что все, кто захочет вернуться на Планету сейчас, будут приняты с большими гарантиями, а также захотел отправить послов на Раттук, — правда было пока непонятно, как с ними связываться. Было решено начать строить новые корабли, и попробовать ставить на них октохронные двигатели. Но Конус сказал, что следует сейчас проверить на исправность станцию Молнии, и — о чудо! Кажется, все в ней восстановилось. Конуса просили вернуться и заняться руководством по настройке ее, так как к этому имел права только Бистрель, но Конус так же мог разгадать все комбинации защиты, так как он знал свое детище изнутри. Конус знал, что на Раттуке его ожидает Алгейма, и разлука грозила затянуться. Так же отбывали на Раттук и молнийцы, которые должны были скоро возвернуться на Планету, налаживая сообщение, и должны были доставить Алгейму к нему. Конусу пришлось согласиться, хотя он уже хотел с нами на Раттук. Я его понимал, так как тоже слишком загостился, но гнал от себя эти мысли. Оставалось одно — как решить судьбу Бистреля? Собрался небольшой Совет, и также он передавался в сети. Все жители Планеты теперь, по новым правилам, установленным отныне, могли влиять на ход решений Совета. Видаро Вукль и его сподвижники сразу установили этот порядок, еще когда в ночь все стали смотреть наши фильмы. Система, которую он предложил, была проста — есть совет, и есть совет представителей, и общее голосование. В Совет представителей входят просто наиболее заслуженные планетяне, с большими успехами в науке и искусствах, и есть общее голосование. Почти все важные вопросы выносятся на общее голосование, но если совет представителей будет против, вопрос корректируется, пока не будет достигнуто единство. То есть, мы начинали обсуждение, а потом уже выносилось решение. Корабль со старым составом Совета и их семьями высадился на острове ближе к экватору, они так своеобразно бежали, и никто не собирался их трогать, хотя к созданию Дома, откуда нельзя выйти, они без сомнения отношение имели. За островом было решено присматривать, а всем детям и членам семей было разрешено выезжать куда угодно. Это и натолкнуло Ольфу на такое предложение — высадить Бистреля на какой-то планете, которых мы наблюдали во множестве, благоприятной, не опасной, непригодной для переселения, так как там зарождается жизнь, и оставить в покое без корабля, но наладив его жизнь, чтобы он там и существовал. За это решение проголосовали все единогласно. Никто не желал ни ссудить его, ни наказывать как-то ужасно, учитывая все же его многие заслуги и настораживающее состояние здоровья, про которое я говорил. Я сказал так же, что Бистрелю не помешает лечиться. Акини, которая присутствовала тут, сказала, что оставит ребенка на Планете, а сама последует за мужем. Это был настоящий поступок, спорный, но поступок, мы дали Акини гарантии, что найдем планету в обозримой доступности, и будем ее контролировать, то есть,будем знать, что происходит с ними постоянно. Ее предупредили так же, что Бистрель может быть опасен. Но Акини не пожелала такое слушать, и все отнеслись к этому спокойно. Хапан Маито, проделавший с нами все пути и безгласно наблюдавший за этим, был раздавлен. Он хотел так же на одинокую планету, но его вина была несравнима, и ему было предписано возвращаться на Раттук, чего он не хотел, потому что таке появление означало позор. Тщеславие его от малейшей мысли об этом привдило его организм к тошноте. Я подозревал, что немалой причиной тому служило то, что обо всем узнает Эндела. Но несомненно, он сам был виноват в цепочке событий, которые привели к его бесчестью. Небольшой планетой для Бистреля был выбран Коднес, небольшой астероид. Бистрель, сидевший в своей изолированной банке, готовился к полету на Коднес. Небольшое количество необходимых ему вещей и простых приспособлений для творчества, земледелия, ловли, освещения и безопасности, — а также справочник животных, которым занималсяКонус, градусник ядовитости и тому подобные вещи ему предоставлялись. На Коднес решено было отправить и небольшой сарай, в прошлом — часть его резиденции, в качестве скромного жилища. Больше, если честно, это было продиктовано заботой об Акини и из уважения к ней. Женская душа — потемки, но если бы не она — никто не озаботился бы его хорошими условиями жизни. Все же женщины спасали Бистреля, что и говорить. Он улетал с нами на Молнии. И мы, забрав все необходимое с нашего прекрасного синего борта, отправлялись на Молнии домой, — на Раттук. И вот перед нами возник Коднес. Мы выгрузили дом, и банку с Бистрелем, и вот он вышел. Мы наблюдали за этим на отдалении. И когда он вышел, с ним опять что-то произошло. Акини ждала его, но он как бы ее не видел, но потом все же подошел. Молния медленно взлетала — дальнейшая судьба его не могла беспокоить экипаж. Но у меня было обостренное телепатическое чувство на тот момент и я видел даже будущее. У Бистреля начиналось психологическое обострение, которое он про себя называл Черными Пластырями. Это такие существа, которые породил его заболевший мозг, — по виду какскаты, которые виделись ему в реальности. Они вызывали у него сильнейшее чувство омерзения, душашее чувство мерзости. Чем большие события он вспоминал — и тем сильнее осаждали они его. Мерзкие как слизни, они застили ему глаза, а он содрогался, будто ощущая их. Как рыбы без воды, они липли к потолку в комнате, и постоянно напоминали о своем присутствии. Ему казалось, что они поблизости, он не мог спокойно существовать, постоянно испытывая опасный синдром, желание сжаться, убежать. И чем дальше, тем их становилось все больше. У него была к ним сильнейшая фобия. Порой бывали и светлые моменты, но внезапно появлялось Такое, и он больше не мог ни о чем думать. Существование этих тварей стало его проклятием. Он не мог прийти в себя, когда однажды заметил Пластырь, который отчасти разместился под столом на его ноге. Он почувствовал тяжесть и некоторую шероховатость, а до этого он и не знал, каково само по себе прикосновение твари. И когда он заглянул под стол… он выскочил как ужаленный, ударившись головой, с выпрыгивающим сердцем из груди. Без сомнения, Пластыри — этобыло порождение и расстроенного рассудка, и того, что он принимал много ткеума, не всегда правильно приготовленного. Теперь он этого делать не мог, но последствия сказались. И если у тех, кто готов раскаяться, бывают угрызения совести, то ничего подобного с ним не было. Ни капли. Ни грамма. Потому природа распорядилась так — и Пластыри все больше тянули его к концу. Он иссох, он не мог уснуть, — но когда он засыпал и просыпался, то на нем оказывался Пластырь, а то и два. Происходящее стало невыносимым. Лекарства — никакие — ему уже не помогали. Странно, но никто не знал, как ему помочь, и только Акини порой могла как-то повлиять, успокоить его и сказать, что все это — только шутка сознания, и ничего больше. Таково было его темное будущее. Итак, наступало время прощаться. Пока мы летели с Бистрелем на Коднес, я подступался неоднократно к тому вопросу, который мучил меня более всего. Я уже понял, насколько его фантазия может быть неординарной. Меня волновали Сток и Беа. Как меня они волновали! но и устраивая ему мозговые атаки, и в попытке побеседовать с ним, ничего выяснить у него не удавалось, потому что он говорил только одно: — Нет, юный бигрит, это не твоего ума дело, поверь мне на слово. Не стоит тебе в этом участвовать. И никакой Беа я не знаю, меня там не было. Приступал к нему и Сол Трим, примерно с таким же результатом, — никаким. Прочитать его мысли я не мог, и понял, что в том отрезке Бистрель сам стер себе память. И правда, он честно отвечал мне, но он знал, кто такая Беа и как она относится к Илме, и даже более того, — он знал, чей это ребенок. Я подозревал его в мщении, но учитывая натуру Бистреля, это было его естественным… позывом, больше, — ничего. Это была простая, естественная реакция. Так что пришлось оставить его на Коднесе, так и не узнав от него самого важного. Через примерно пять смен циклов сна и бодрствования, проводя их в комфортабельной Молнии, по которой я так соскучился, все наше братство приземлилось на Раттуканском космодроме, и нас — да! Встречали и Илма, и Анита, и Эндела, и Алгейма, и да — конечно же — Труди! Илма стоял с Труди на руках, а меня несла им навстречу Сфаре, и это была такая замечательная встреча! Мы с Труди впервые поздоровались, соприкоснувшись носами у всех на виду, что означало уже то, что мы настроены весьма серьезно. Это заметили все.Я был горд и немедленно забыл про все свои печали и злоключения! А Хапан мрачно прошел мимо Энделы, лишь слегка кивнув ей головой, что ее удивило, она даже хотела поговорить с ним. И мы пошли домой, такое сладостное это чувство, но тут меня как током поразило, — я же не знал ни малейшего рецепта, как спасти Беа. Я не привез отмычки. Я спросил у Илмы, — как они поживают, и он честно рассказал, что плохо. Сток теперь тоже стал дичать и терять память, хотя раньше такого с ним не было, а Беа постоянно грустила и днями не выходила из лаборатории, будто она и сама хотела понять, что происходит, а понять не могла. Лаборатория находилась в том же доме, где мы все жили, как я и говорил. Мы поужинали, — за столом были и Беа со Стоком, кажется, они в чем-то понимали друг друга, как дети из детского дома, переглядывались, и смотреть на них было больно. Меня Сток забыл. Еще бы, я пропадал надолго. — Какая же свинья Бистрель, — сказал Сол Трим. — Не стоит оскорблять свиней, — сказал я. Никакие свиньи не могут сделать такого. Илма был уставший, но он очень обрадовался хорошим, даже отличным нашим новостям, посмотрел фильм про наше путешествие и ужасающие отрывки из Дома, откуда нет выхода, и кадры встречи Хапана и Бистреля. — Что нам делать с Хапаном, Илма? С ним ждут встречи планетяне. — Ничего не поделаешь, придется просто показать им фильм, пусть решают сами, но они не смогут больше его принять, мне так кажется. Эта история для него закончилась. Но и глумиться над ним у меня нет ни малейшего желания, и устраивать его в какие-то Дома, откуда нет выхода — я тоже не хочу. Это перебор, это не по мне. Общение с Илмой и Труди было глотком свежего воздуха. Каким бы ни был Илма — а про него говорили разное — трудный характер, аморальные связи, — но я так хорошо его знал, что мне с ним было легко, и я, наконец, мог с ним поговорить, что ценил почти так же,как мою Труди, которую, как ни крути, именно он и выбрал для меня. Мы были два заговорщика, два брата, два существа, которые могли вместе свернуть горы. Мы и по отдельности могли, но так сворачивали их с большим интересом. Я отправился раньше всех спать в свою нору, поговорив с Труди. Вестей от ее супруга не было никаких, срок его поисков истекал. Это все уже совсем мало тревожило меня, и я подумывал организовать турнир в натолкни — вытолкни. Совершенно серьезно! Я так усталот всех козней, от всех межпланетных побегов. Мюкль рос прекрасно, и на нем уже завязался урожай. А как радовались мне мои любимые бигриты, — и Эху, и Лорси! Вообще они сразу пригласили нас с Труди к себе, но мы просто были с большими планетянами и не могли немедля отправиться к ним, хотя они недвусмысленно заманивали нас украшениями и новыми диковинами, которые создал наш Крин. Мы обещались, я решил немного отстраниться от активности в насыщенном общении между планетянами с Раттука и планетянами с Планеты, Но меня нешуточно звали на все советы, и просили показывать наши достижения. То есть, отстраниться не получалось. Это была большая суета, а я хотел оставаться дома и заниматься климатом и садом. Но было еще кое-что, что я хотел вспомнить, и что всегда крутилось у меня в голове. И однажды ночью я проснулся в холодном поту, потому что я вспомнил. Я выбрался из норы в полной темноте и пошел разыскивать прямо ночью Илму. Это было вмешательством в чужую частную жизнь, в чужой сон, но я уже месяцы мучительно думал над этим и остановиться не мог. Я прошел по коридору и у его двери я понял, что мне повезло и он один; я потерся лапой, никто не отвечал, но дверь для меня открылась, конечно же. Илма спал. Я никогда не доходил до того, чтобы кого-то будить, а тем более, чтобы будить Илму. Я прыгнул на кровать, и тихонечко притерся сбоку, — реакции не последовало. Тогда я послал некоторые возбудительные мыслительные сигналы, — но и это не действовало, Илма спал довольно глубоко, и ему снился сон про планету в космосе, где мы праздновали праздник, до того, как окотохроны послали нам сигнал и мы нашли Планету. Это было странное время, и Илма так и запомнил его, потому что время тогда текло, как песок сквозь пальцы. И сон у него был рыжий, как песок. И, вообщем, вот что произошло. Я стал стаскивать одеяло, разрушая его нору. Вот каким вандалом я стал. Я тащил и тащил его с кровати, пока оно не упало, Илма перевернулся и я стал тихонько урчать, направляя на него Поток. Наконец, Илма вскочил, и спокойно сказал: — Что случилось, что случилось, Чейзи? — Ничего! Я, кажется, знаю! — Что ты знаешь? — Я знаю про Беа и Стока с Мари. Я пытался это понять, выведать у Бистреля, но он стер у себя память, что он с ними сделал, чему они подверглись. Но всегда я чуял, что их бессознательный фон на что-то похож, и это не было воздействие того анабиоза, в который были погружены обитатели Дома, из которого нельзя выйти. И я только что понял, что это такое. Они же засыпали. — Да, да, конечно, говори скорее! — Мне все теперь верят, но я пришел сейчас потому, что я боюсь ошибиться. Вернее, я уверен в себе, но если я ошибусь, то это может быть большой крах. Но сам по себе я уверен. — Так что же, что — говори! — Помнишь, когда я спас Труди в горах Чикратта, там был внутренний дворец и спящие бигриты? Которые, когда не ходили на разбой или хулиганства, и потом погружались в сон? Так вот — это именно тот самый сон. Я думаю, растительный алкалоид, из-под воздействия которого их неправильно вывели или что-то такое.. — Ондо! — Да, пары. Вот что это такое на мой взгляд. — И это означает, что Ондо, если он еще жив, должен знать? — Именно так. Поэтому я и пришел. Теперь ты понимаешь, кто нам нужен. Илма быстро привел себя в порядок и ночью мы сели за компьютер и стали искать этого очень старого и хитрого бигрита. Никто из одурманенных им бигритов не пострадал, и потому к Ондо не было тогда претензий, — но где было его искать? Как иголку в стоге сена. В результате мы выяснили, что Ондо, по последним сведениям, жил теперь где-то в пустыне, но не в нашей, а примерно такой же, с другой стороны Раттука. Надо было собираться в путь, — мы оставили сообщения, которые все найдут с утра, и сели в катер Миража. Путь на таком корабле на Раттуке близкий, и вот мы уже оказались в пустыне. Климат тут еще не был облагорожен, поэтому я шел в респираторе — а Илма — в легком скафандре. Я опять привыкал к большему тяготению Раттука. Я знал все волны Ондо, и его особенности, и вот мы прибыли в маленькую лагуну, в которой, казалось, не могли водится здоровые на голову бигриты, — там было влажно, сперто, болотисто. Это правда и было самое настоящее болото, только южное, пришлось подавлять кровососущих, и даже встреченный ноопард смотрел на нас вызывающе. — Я давно не видал ноопарда! — сказал Илма. — Это да, а они красивые, если не думать о когтях. — Точно! И вот показалось что-то явно лапотворное, это была насыпь, а под ней была нора. — Он там, — сказал я, — попробую его позвать. — У тебя есть дары? — спросил я. — Конечно, — ответил Илма. — И у меня есть, — сказал я. Была ночь, и старый-престарый Ондо, конечно же, спал. Но я знал, чем его выманить. Я издал исключительно резкий потоковый скрежет, и стал тихо-тихо напевать старую бигритскую урчалку, говорящую о тревоге. Она подсознательно сильно действовала на всех бигритов, особенно — прежних поколений. Зажегся свет. — Мы пришли к тебе за Советом. Ты единственный, кто может нам помочь, Ондо. Мы принесли тебе дары. Большие дары. Немедленно дверь распахнулась и появилась знакомая сморщенная морда с вылезшей шерстью. — Чем могу быть полезен? Я вижу, вы принесли алмазы и золото… Много золота! это очень хорошо. И хотя я теперь не собираю соль, и не собираю даже золото, а только алмазы, я всегда хватаюсь за шанс. Поэтому и живу. Вы опять хотите кого-то найти? — Нет, Ондо, — заговорил Илма. — Дело не в этом. Проблема в матери моего ребенка. И он изложил ему историю, в которой описал примерно симптомы Беа и Стока, и показал ему отрывки с фильмом, где они были уже в расстроенном состоянии. — Ну… — сказал Ондо. — Если, скажем так, я не очень понимаю, что происходит с Беа, то у Стока и Мари, как бигритов, мне все более понятно. Это похоже на наши случаи, но врачи тогда не знали нюансов, действовали по схеме, наугад. Тогда — помните, — вы их вытащили из горы, кое-кто пришел в себя, но потом все попадали в больницу? И им очищали кровь… И все они благополучно пришли в себя. Но если не сделать определенных вещей сразу, не обязательно переливание, есть и иной способ очищения, то могут быть похожие последствия, как у ваших бигритов. Я не скажу, что они проявляются всегда. Я посмотрел на него вопросительно. — Да… вы знаете, и я отвечаю всем на твой мысленный запрос, Чейз, — мои бигриты не раз впадали в такое состояние, и не раз приходили в себя, и были потом вполне нормальными. Но вы не знаете тонкости… никогда по окончании дурмана я не предоставлял их самимсебе — они пили определенный напиток Трезвого Ума. Своего рода профилактика. И вот после этого всем становилось хорошо. — И что ты думаешь, Ондо? Мы можем им помочь? Ондо задумался. Его шерсть была совсем седа, морда сморщена и я видел, что в нем происходит большая борьба. — Я много лет прожил на свете, очень много, я видел весь старый мир и то, что сейчас делается с миром. Я ушел от мира. Я понимаю вашу боль за ваших друзей, за близких и родных. Я мучил Труди… но с ней теперь все в порядке, и не было ей ни малейшего вреда,потому как алкалоид этот не вредный, он — просто сон сознания, ничего больше. Но я не знаю, во — первых, точно, что с Беа, и что принесло такой результат. И я думаю, чутьем, не сознанием, — что есть только один выход, — надо снова погружать их в сон, и потом уже использовать напиток Трезвого Ума. Возможно, он поможет только так, насколько я понимаю его действие. Надо снова упасть до дна, и потом только подниматься вверх. Я практически уверен, что нужно действовать так — этот напиток все равно действует именно сразу после сна, а так… он не будет действовать. Но не точно, что все это поможет. Вещества эти природные, исследуются сейчас мало. — Хорошо, — сказал Илма, — а вред он может принести, если сознание у них такое спутанное, как сейчас? — Я не думаю. По логике, — нет, не должно, но таких случаев отсрочки, как у вас, не было. — Рискованно, — сказал я. — Рискованно, — сказал Илма, — но видимо, это почти единственный шанс, и на риск придется пойти. — Да, не будем же мы жребий бросать, — сказал я. — У Беа можно спросить, — сказал неожиданно Ондо. — У самой Беа спросить. — А если она откажется, Ондо? Ондо пожал плечами. — Тут ничего не поделать. Она все же может не захотеть. Это в ее воле. Разве вы можете решить за нее? — Ты дашь нам напиток? Ты дашь нам дурман? — Все не просто, я слишком стар. Стар, не потому что я стал глуп, но я стал ленив, — я никуда отсюда не полечу. Если хотите, — приезжайте сюда, помогите найти мне ингридиенты для свежего дурмана. Вам повезло и сейчас в природе они народились в нужной зрелости. А напиток Трезвого Ума у меня есть, это у меня имеется, — и он, кажется, улыбнулся. Немного осталось как раз, для пробуждения новой партии готовился. Мы переглянулись. Илма сказал, что либо вскоре вернется с Беа, либо приедет и заберет меня, а я решил остаться и пообщаться с Ондо. Илма улетел. Я вскоре узнаю все, как он переговорит с Беа, узнаю сразу же, — успокаивал я свое волнение. Погода была не очень хороша, и у меня возник вопрос, где же Беа и Сток будут находиться. Я передал свои мысли Илме, и он сказал чтобы я не беспокоился. Начиналась ночь, но уже через три часа я знал — Илма, Сток и Беа полетят к нам без особых отлагательств, а так же огромная делегация медиков, Труди, и еще кое-кто из наших в качестве поддержки. Ондо… о, он был интересный бигрит. Когда я с ним остался, мне показалось, что Ондо в своей чудовищной старости изменился. И я был прав. — Знаете, Чейз, — сказал он, почему-то используя старинную, вежливую форму обращения на Планете, — почему я изменился? — Нет, откуда мне это знать? — Но вы же телепат, вы бигрит необыкновенный, нео-бык-но-вен-ный! Молчите, молчите. Именно во многом из-за ваших идей племя бигритов стало вровень с планетянами. Вы изменили наше существование, и мы стали меняться фантастически. Но я этого не знал, когда сидел в своем месте, у нас там все было по старому. Нюхали соль, совершали набеги, веселились. У меня все время были какие-то интересы в медицине, хотя так это не называется, я был знахарем, знахаркой была и моя бабка, которая меня всему и учила. Когда я впервые увидел вас, у меня было, благодаря знахарству, завидное положение в пиратских и темных бигритских кругах, там творились страшные вещи, но я умел врачевать и заниматься своими делами, и не сильно вмешивался в их дела. Когда пришла соль, и когда я вас увидел, то я стал понимать, что грядут перемены. И когда началось бигритское строительство, я прибыл в ваш город. И раздобыл несколько книг, потому что я понимал, что не хочу отставать от вас. Но… Я видел в этом другие перспективы. Я умудрился иначе организовать наше местное небольшое общество, заставить отщепенцев обжить пещеры, и превратить их в шикарные сухие и защищенные теплые жилища, — ведь мы начинали понемногу таскать от умных бигритов разные вещи. Словом, я на себеиспытывал, как меняется все на Раттуке. И когда появилась Труди, все стало еще интереснее. А когда существование наше было раскрыто, то меня после разбирательства переселили в Кнашнавар. Через какое-то время следить за мной перестали, вообщем, отнеслись хорошо, и тогда я испросил разрешение и переехал сюда, снова в глушь. Конечно, они понимали,что я могу вытворять в глуши, поэтому тут везде камеры. Теперь я здесь, один, как и хотел всегда, делаю эксперименты, слежу за происходящим, обо мне забывают. Но я очень изменился и хочу меняться впредь. До конца. Уже был полдень, но пока Беа и Сток собирались. — Что там? — спросил у меня с горячностью Ондо. — Готовятся к вылету. Они приедут. Тебе нужно долго делать напиток? — Мне? Я всегда готов, — сказал Ондо. В чем, — а в скорости реакции ему отказать было нельзя. И вот уже под вечер прилетел сам Мираж, путь которого до нас занял минуты три. Мираж был приземлен почти рядом, это преимущество такого мощного корабля, что ему почти все равно куда садиться, так как он имеет собственную посадочную площадку, — все в нем было продумано, — и совершенно не может навредить, если только не сядет на голову. Ондо только смотрел ввысь и диву давался. Скоро появились все действующие лица, — Илма, Беа, несущая Стока, Анита и Кники, Алвин Уфий, — все заинтересованные стороны, и Сол Трим, с выражением беспокойства и ожидания на своем строгом лице. Многих бигритов не взяли, чтобы исключить суету и лишние переживания. Но я был рад, что приехала Труди, она сразу подошла ко мне. — Чейз, попробуй еще раз все объяснить Беа через Поток. Мне она сказала, что полностью согласна пробовать, и понимает, что риск уже просто благо. Я передал Беа все что думаю по этому поводу, прибавив от себя, что конечно, никто не может знать, как подействует на нее снадобье и мы все соглашаемся на такие вещи скорее от безнадежности положения, и от того, что в будущем можем этой возможности лишиться. — Духи это тоже снадобье, — сказала Беа. — Я всю жизнь имею дело с химией, и что я могу сказать? Результаты порой настолько поразительны и непредсказуемы, такими заковыристыми путями идет процесс, что он напоминает витиеватое доказательство уравнения во многих томах. Меня очень мучает происходящее. Я помню сегодня, я мало помню вас, но я вижу, что я свободна, что мне никто не желает зла. Я помню, что у меня есть бигрит, но я забываю, как его зовут, я помню его размер и шерсть на ощупь, — но не более того, я лишь безоговорочно помню его запах, и он помнит меня чутьем, а больше ничто не работает. Я вообще могу теперь запоминать мир только по запахам, и я понимаю, насколько странно происходящее с нами. Я не телепат, но чувствую вашу заботу. И еще — я наверное не могу считаться в полном разуме, но я могу считаться в частичном разуме, а он ответственен за выживание. Потому не бойтесь, — я понимаю риски происходящего и готова. Я полностью готова поверить этому бигриту, тем более, что ничего от меня не требуется. — Сток! — сказал я. Но Сток не реагировал. — Он не помнит своего имени, — сказал Илма. — Тогда я подошел к нему и посмотрел на него. Сток смотрел на меня довольно весело и даже вызывающе. — Привет, дружище, — сказал он. — Ради чего это мы так далеко и с шиком прокатились? Ради нас собралось общество. — Точно, сказал я, чуть не плача. Почему-то было даже больнее видеть Стока в таком виде, нежели Беа. — Смотри, ты бигрит, но у тебя всегда было имя. Какое, — ты не помнишь? — Нет, не помню. Я даже плохо понимаю, кто я, но вижу, что ты такой же и еще здесь есть одинаковые. — Так вот. Мы хотим провести эксперимент, чтобы выяснить, можешь ли ты вернуться в свой прошлый вид. — А зачем мне эксперимент? — Ну как… ты был таким замечательным моим другом. Я бы хотел чтобы ты это вспомнил. И у тебя еще есть хозяйка, вот она рядом. — Да… да. Она так заботится обо мне. — Сток, казалось, был безразличен. — Она заботится обо мне, но тут что-то не так… не так. Мне она очень нравится, но мне кажется, что я чем-то испортил ее жизнь. Не будут просто так сильно заботится! — Так вот, ты хочешь попробовать это вспомнить? — Не знаю, — сказал Сток с большой нерешительностью. — Я попробую, — сказала ему Беа. — Да? — Сток еще помолчал. — Ну раз хозяйка моя пробует, то и я присоединюсь. Но никакой уверенности в его словах не звучало. С Мари, которая пострадала больше всего, взялась поговорить Алгейма. Она тоже грустила, и решила уже отправиться к Конусу на Планету, потому что неизвестно было, как скоро он вернется на Раттук. — Мари, что ты помнишь хорошего за последнее время? — Я помню, что мы с тобой готовили прекрасное блюдо к обеду, — сказала Мари. — Но ты понимаешь, что можно и нужно помнить гораздо большее? Ты помнишь Стока? — Нет, не помню, я и себя не помню как зовут. — Тебя зовут МАри. Ты же хочешь помнить, как зовут и меня? Есть возможность рискнуть, — да, это риск, но по- моему, хуже вряд ли можно сделать. — Я согласна. Я думаю, что верю тебе — у тебя добрые глаза. Вот так вопрос был решен. Тогда мы познакомили их с Ондо. Хитрый Ондо однако сказал, что не все так просто с дурманной настойкой, и что каждому она достается своего вида, — в зависимости не только от веса или пола, но так же и от особенностей характера и темперамента. Сперва он поговорил минут двадцать с Беа, причем у нас было условие, чтобы мы не вмешивались. — Понимаете ли, — сказал он, — теперь настали другие времена, а технология эта прежняя. Не надо смешивать два мира, мы попробуем чистое. Вы все можете слушать, но не присутствуйте. Они сидели во временно спешно построенной беседке, под крышей, по бокам она была затянута тонкой сеткой, и было отчетливо видно, как два силуэта сидели за низким столом, чтобы было удобно Ондо. Части снадобья ему приносили врачи и те бигриты, которых он отправил в горы и в долину. Это все укладывалось перед ним на его кухонный стол. Разговор Беа и Ондо поразил нас всех. — Сейчас я буду спрашивать разное, и ты отвечай, не особенно задумываясь, — сказал он. — Какой твой любимый цвет, — спросил он. — Не знаю, — ответила Беа. — Красный или синий? — Синий. — Море или палуба? — Палуба, — ответила Беа. (Он бредит, — сказал мне Алвин Уфий. — Не знаю, что он делает, но у нас выбора нет) И вот в таком духе он провел с ней около получаса. После чего он вышел, наставив Беа ни с кем не разговаривать, и никого не впуская к ней, прошел в соседний шатер, подошел к стоящей на плите совершенно золотой кастрюле, в которой кипела вода, и лапой взял несколько ингредиентов и закинул в воду, потом, проведя пару секунд, и кажется считая, добавил еще два; так примерно он добавил штук пятнадцать по немыслимому порядку, а потом взял половник и налил прозрачную, слегка желтоватую, жидкость в чашку без ручки, и понес ее к Беа. Проверить, что он намешал, былоневозможно, хотя все знали, что некоторые ингредиенты, — сильнодействующая отрава. Илма вглядывался в происходящее и у него холодели руки. — Пей, — сказал Ондо. Беа посмотрела на него и взяла чашку. — Как остынет, пей сразу, — сказал Ондо и вышел. Беа, казалось, очень хотела, чтобы чашка остывала скорее, но не суетилась. Прошло достаточно времени, и всем показалось, что очень важное значение имеет то, что планетянин сам по себе выпивает это. Беа выпила. Ондо, видевший это сквозь ткань, зашел к ней. — А теперь переходи в третий шатер. Там будет огромный синий мягкий тюфяк, ложись и спи. Скоро увидимся, — сказал он. Беа удалилась, но в третьем шатре света не было. мы ничего не наблюдали. Ондо сел на свой стульчик, и тут перед ним появился Сток. — Привет! — сказал Сток. — Привет, привет — отвечал ему Ондо. — Поговорим? — Давайте, — ответил Сток. — Ночью тебе надо в дождь пойти до друга, — сказал Ондо. — Ты пойдешь через поле или через лес? — Я сплавлюсь по реке, — ответил Сток. И все в таком духе. Это были какие-то абсурдные вопросы и ответы, причем Ондо не переспрашивал, а переходил к новым, еще более нелепым, вопросам. — Какая лапа у тебя чаще обжигалась? — Обе лапы. Наконец, Ондо вышел в свою кухню, и, стоя над столом, крепко задумался. Он взял пучок какой-то травы, и бросил его в кастрюлю. Потом он стоял и смотрел некоторое время на воду, и наконец взял чашку и налил туда настой. Мы с Илмой переглянулись. — Он шарлатан! — сказал я. — А может, действует только один ингредиент, — парировал Илма. Так или иначе, Сток не сбежал, потом честно выждал, и выпил из чашки содержимое. И Ондо отправил его к Беа. Мари, оказавшись на стуле перед Ондо, внезапно сама задала ему вопрос: — Вы настоящий старинный знахарь? Это правда? — Тут вопросы задаю я, но мне кажется, что я не прочь послушать твои вопросы. — А скольких бигритов вы исцелили? — Я исцелил достаточно, чтобы мне не было стыдно жить так долго на белом свете. Но больше всего я хочу исцелить еще трех, — отвечал Ондо. — Так вы знахарь? Или я уже про это спрашивала? Так они побеседовали, и Одна перешел к кастрюлям. Он стоял некоторое время, как мы поняли, в нерешительности, потом быстро схватил с полки зеленоватую готовую микстуру и вылил ее в кастрюлю, отвратительный запах распространился вокруг. Затем он достал из потайного места пакетик с солью, вынул крупинку, отщепил от нее четверть и добавил в кастрюлю, после чего наполнил чашку. Он вернулся к Мари, она радостно встречала его. — Настоящее снадобье! — Это надо все выпить, — сказал Ондо и протянул ей чашку. Мари собралась было пить, но тут ее чуть не вырвало, такой запах и вкус были у содержимого. — Выпей, деточка, тебе нужно вылечиться, — сказал ей уверенным тоном Ондо. Мари вздохнула и опрокинула чашку залпом, и залихватски поставила ее на стол. — А теперь, — живо спать! — скомандовал Ондо. Все врачи уже знали, что Беа уснула и крепко спит в забытье. Скоро и Сток с Мари уснули, тогда Ондо приставил к ним свою установку, которая была и в пещере, только поменьше, — она испускала какой-то голубоватый пар. И вышел к нам. — Дело сделано, — они спят, как и мои пираты. Я очень устал, братья. Я пойду отдыхать, а если что со мной случится — всякое бывает в моем возрасте, — то настойка Трезвого Ума — это та чистая вода, которая стоит у меня в кладовке. Просто нужен стакан такойчистой воды, она особенная. И все, — но пусть проспят суток трое- четверо, организм должен перестроиться. Но я надеюсь все же вас увидеть завтра, — сказал он и удалился. — Ондо как-то изменился, — заметил Илма. — Да, он подхватил какой-то вирус современности. Удивительные способности у него, не меркнущие с возрастом. — Видимо. Но как нам выжить эти четыре дня, Чейз? — Я думаю… Я думаю, во что мы будем играть — в запанку или в вытолкни? Вот что мы будем делать, — мы будем играть. Иначе мы сойдем с ума. — Да уж, — сказал Илма, — устроить эту вот Настройку Трезвого Ума, тебе не кажется, Чейз, что это чересчур, как сказать, героично? Может быть, нам просто ничего не делать? — Это ты так можешь, возможно, — я так не могу. — Посиди. Займись растениями тут. Займись делом. И к тому же, Труди тут — ты забыл? — Труди здесь, я это всегда помню. Но мне надо что-то делать. А то изведу и себя и ее. Лучше на меня в такие моменты не смотреть, я не лучший компаньон. И мы начали свое ожидание. Ожидание — вещь противная, надо признаться прямо. Отвратительная вещь, когда ты не уверен, да и от тебя мало что зависит. Я взял это за основу, и успокоился. Мне одолевало временами тяжелое сонное состояние, но в целом на Мираже было чем заняться, и я перешел на Мираж. Тут многое напоминало о наших скитаниях, и о Беа. Труди же, которая никогда не была в столь шикарных местах, все было внове, и я все ей показывал и рассказывал. Анита и Олете были тут же, и Эндела. Я спросил у Аниты, что поделывает Хапан Маито, — и она ответила, что никто его не презрел открыто, и он сидит дома и, по- видимому, чем-то занят. Его винить было особо не в чем, как и взыскивать с него. Вообще-то планетяне очень отходчивы, я бы даже сказал — слишком, и плохо рефлексируют злодейства, и не склонны кого-то сильно обвинять. “ Значит, на то были свои причины», — часто говорят они, если не произошло ничего страшного. Мораль они понимают правильно — она у каждого своя, пока никто другой от этого не страдает. Наконец, миновало пять дней. Несмотря на зловещие предупреждения, Ондо был в полном порядке, он даже как-то вдохновился происходящим и его приглашали на Мираж, и там он восхищался всем и интересовался; — никто от него такой прыти и не ожидал. Медицинская команда была в некотором тупике от того, что Ондо на самом деле сварил разные составы, но подействовали они на Стока и Беа одинаково. Они были погружены в глубокий трансовый сон, пульс был замедлен, но в целом все было нормально. Наконец, Ондо сказал — пора. Это было днем на шестые сутки сна. Илма сказал, что пойдет с ним и возьмет только меня, — я согласился, мне было легче пойти с ним, чем ждать. Все остальные собрались рядом, но к шатрам не пошли, медики дежурили поодаль, готовые ринуться к нам по первому сигналу. И вот Ондо подошел к Беа и что-то стал шептать, встряхнул ее немного. Она очнулась, и он немедленно дал ей кружку с водой. — Пей, — сказал он. Потом он подошел к Стоку, произошло то же самое, и Стоку он дал воды, не отходя от него. Сток выпил, и глаза его округлились. — Как ты, Сток? — Сказал Ондо уверенным голосом. — Где я? — спросил Сток, а мы с Илмой в это время зашли в шатер, и стояли в большом напряжении. Беа смотрела на нас, и Сток смотрел. Потом он повернул голову к Беа и мигом прыгнул на ее кровать и зарылся в одеяло, шурша. — Мой бигрит нашелся, Илма, — сказала Беа. — Только почему мы здесь и что происходило? — Всем привет! А вам не кажется, что мы проснулись в сектантском жилье середины Второй Терцины? Культ знахарей-медников? Сток, я тебя вижу! — Слава зениту! — сказал Ондо. — Вот и все. Все удалось. Я пойду к себе, давно не был дома. И он правда исключительно быстро смотался. Тут же к нам выдвинулись медики, хотя мы не очень этого жаждали, потому что Сток вывернулся из одеяла и побежал мне навстречу: — Дружище! Без тебя тут не обошлось! В какой капкан мы угодили на этот раз? Я опять набедокурил? Помню только, как мы с Беа были в доме на Планете, и в один прекрасный день к нам пришли гости. А потом что-то плохо помню! — Как хорошо, что этот прекрасный день закончился! — сказал я. — Наконец. С Беа, по всей видимости, было примерно то же самое, и я был приятно удивлен, — это был лучший вариант. Она разговаривали с Илмой, и тоже не помнила произошедшего в период, когда у нее было помутнение рассудка. Все мы хотели выйти из шатров, но медики, конечно, нас не пустили, а просили немедленно транспортировать воскресших из тьмы разума на Мираж, и оттуда немедленно — в столицу. — Каким образом, мы же на Раттуке, — верно? — сказал Сток. — Конечно, вас выкрал с Планеты робот Ириэль. — А где Олете? — спросила Беа. — Он с Анитой, тебя дожидается, — сказал Илма. — Я хочу его видеть! — Анита привезет его к тебя в больницу, — сказал Илма. — Нет, тогда не надо в больницу, я так не хочу, пусть меня выпустят оттуда. Я не хочу чтобы она таскала ребенка в такие места. С характером и интонациями Беа был полный порядок, и так мы наконец осознали, что наши дорогие Сток и Беа вернулись к нам. Илма и я пошли к жилищу Ондо, поблагодарить его и отдать ему алмазы, которые он не взял в нашу встречу и потом что-то не забрал. Мы вызвали его и показали их. Но Ондо отказался взять алмазы. — Чего же ты хочешь, Ондо? — спросили мы. — Мы у тебя в большом долгу. Ты можешь просить все, что захочется. — Все? — Да, — отвечал Илма. — За то, что в порядке мать моего ребенка, я готов на многое. — Я хочу.. Я хочу поехать с вами в столицу и покинуть Раттук уже там. Я хочу посмотреть, что творится сейчас вокруг, как все меняется, погулять в садах. Вот чего я желаю для себя, но я хотел бы.. хотел.. — Да говори уже все! — Я хотел бы, чтобы вы помогли мне все взять из дома — и склянки, и лабораторию, — все что у меня тут есть. — И все? — улыбнулся Илма. — Да. — Но это же пустяки, Ондо, это даже не просьба. Это мелкое одолжение. — Я счастлив что все получилось, и это мой подарок вам, и малая часть того, что я мог исправить, памятуя ту историю с Труди. — Ондо, а как ты нашел Труди? — Ее привел ко мне один бигрит, Вут. Он принес ее, она была без сознания, болела, и он не знал, что с ней делать, и я вылечил ее, и когда пришла пора ее забирать, он захотел ее оставить у меня. Он от нее отказался, как от вещи. Я сразу понял, что этого не скажу Труди никогда, и попросил и Ондо никогда этого не говорить никому. Так большой эпизод нашей жизни подошел к концу. Надо ли говорить, что впереди было еще много приключений, но тут основная история, связанная с катастрофой на Планете и моими приключениями получает определенную точку. Узнав о том, как Вут поступил с Труди,я понял, что мне ничего не будет препятствовать, и скоро мы заключили союз и стали мирно жить вместе, — Илма, Беа, Анита, Олете, Кники, Труди и я. Беа вернулась к своим эликсирам, и подумывала перебираться на Планету вновь. Как то мы сидели с Труди на мюклевом дереве в один из прекрасных вечеров ранней осенью. Мюкли уже налились соком, но еще не были готовы, и свисали огромными, пахнущими шарами. Вдалеке на лугу, который появился под нашей сферой, жгли костры и играла музыка, и пахло скошенной травой. И даже наползал туман. — Тут наш дом, — сказала мне Труди. Человек всегда может принести с собой дом, если захочет. — Ты права, главное — в доме надо понимать, что он, — твой. — Чейз, ты такой редкий зануда, — но… Как говорится, ты — Чейз Ясный, и ничего тут не убавить, ни прибавить. — А ты, — Труди Красивая, — и тут тоже не поспорить. Труди как бы отвернулась от меня, и я заметил, как уши ее запрядали, и на них запрыгали кисточки. И наступила ночь.