С новым годом, крошка

Вообще, он планировал провести новый год в своей комнате, заперевшись и попивая украденную бутылку шампанского, смотреть давно отложенный в закладки сериал. Утром помочь с готовкой, вечером посидеть с родственниками, а после двенадцати помахать ручкой и свалить к себе на второй этаж в дальнюю комнату. Чем себе не хороший план? Да он просто обалденный, надёжный, как швейцарские часы, лучше и не придумать. Это было бы просто идеально - проводить новый год наедине с самим собой. Правда, как там говорится? Как год встретишь, так его и проведёшь? Ничего, его вполне устраивало одиночество, в нём удобнее и спокойнее, нервы ему и родители достаточно треплют. Вот, кстати, последние и обломали все его планы. Вообще, полностью. Начиная ещё на пункте с готовкой. Пока парень спокойненько нарезал салат, отцу позвонили из деканата и сообщили, что у его сына есть одна задолженность, и не по какому-то там неважному предмету, - хотя для родителей все они были важны, - а по экономике! Как же это может быть, что парень не понимает самый нужный предмет? Самый важный! — Как ты планируешь быть экономистом, если саму экономику сдать не можешь? — на повышенном тоне начинает мать после рассказа отца, — Почему ты её не учишь? — Да учу я, — огрызается в ответ, хотя знает, что не стоило, просто уже надоело. — Тогда почему у тебя по ней задолженность? — голос вроде и строгий, но отец будто издевается над ним. — Потому что я её не понимаю, а преподаватель не хочет мне с этим помочь, только унижает меня, — поджимает губы, вспоминая насмешливый прищур пожилого мужчины. — Не вини мистера Кима в своей лени! — шипит отец. Конечно он будет защищать преподавателя, ведь сам учился у него и был любимчиком, только вот почему-то сына своего лучшего ученика мистер Ким только ненавидит. — Но я правда учу! — хмурится Чанбин, — Я не виноват в том, что не могу это понять! — взрывается от обиды, — Это вообще вы виноваты! Я не хотел быть экономистом! — А что ты хотел? — смеётся отец, — Музыку писать? Это абсолютно не серьёзно! Этим нельзя заработать на жизнь. — Мы хотим для тебя лучшего, — поддерживает мать, — Музыка бы тебя не прокормила. Сколько таких, как ты? Сотни тысяч, которые думают, что выйдут в люди со своими песенками! — Но и экономистов не меньше! — возражает, — Вы думаете только о себе! От стен кухни отражается звук шлепка. Парень откинул голову в сторону, щёку печёт, жжёт от боли, а глаза щиплет от злых слёз. — Неблагодарный щенок, — зло басит отец, замахиваясь снова. Чанбин уворачивается от второго удара и бежит к входной двери, хватает кепку и первую попавшуюся куртку, натягивает кроссовки и хлопает железной дверью. Бежит и не знает куда. Куда-то в город, по улочкам и широким проспектам. Вокруг суетятся люди, кто ищет последние подарки, кто докупает продукты, кто-то расслабленно гуляет под руку. У всех свои дела, все заняты и никто не обращает внимание на одетого не по погоде парня, что утирает слёзы, лишь бы не врезаться в кого-то, бежит куда-то дальше от своего дома. Кажется, что праздник безнадёжно испорчен, ему некуда идти, кроме как вернуться домой, но пока он не поднимет себе настроение - это невозможно. Однако, кроме украшений на витринах и фонарных столбах центральной улицы ничего не передаёт новогодней атмосферы, которая могла бы хоть немного спасти положение. За весь декабрь не выпало и грамма снега, и в канун нового года он тоже по прогнозу не стоял. Зато стоял дождь, который отвратительной моросью покрывал кожаную куртку парня и попадал в глаза. Чанбин натянул кепку пониже, сверху накинул объёмный капюшон и пошагал в сторону окраины. Суетливый и шумный центр его раздражал только больше. Спустя полчаса дождь усилился, после вообще пошёл стеной. Чанбин огляделся вокруг в поисках какого-нибудь магазинчика, где он мог бы переждать капризы погоды, но вокруг были только жилые дома не самой свежей постройки, с обшарпанными стенами и даже не везде пластиковыми окнами. Вообще не понимая, где он, парень поднял голову к небу, остановившись посреди улицы. Видимо, заблудился. Только этого не хватало. Капюшон падает, тканевая кепка быстро промокает. В кроссовках уже минут десять, как нещадно хлюпает, штаны тоже все мокрые. Верх защищает только кожанка, правда, под неё уже тоже заливает вода, стекая по лицу и шее вниз, за ворот футболки. На улице и без того слишком холодно для той одежды, в которой он убежал, а когда промок до нитки, так вообще кости холодятся. Сам Чанбин худой, не костлявый, подтянутый, жилистый, но всё равно худой. Стресс сжирает все его попытки набрать массу. Поэтому в холодную погоду он быстро замерзает. Рядом останавливается машина. Чанбин её замечает, но не придаёт значения, прикрывает глаза и продолжает стоять, пропитываясь холодной дождевой водой, в непонимании, что ему дальше делать. Домой возвращаться не хочет, потому что до прихода гостей его успеют довести до нервного срыва, а после заставят делать вид, что всё в порядке, будут рассказывать какой у них чудесный ребёнок, описывать его достижения, как свои собственные, пока родственники будут смотреть на него притворно-восхищёнными взглядами и охать-ахать на каждое слово, будто не слышали всё это по сто раз. Машина, однако, не уезжает. Из неё никто не выходит. Чанбин осторожно опускает голову и смотрит на старенький, убитый чёрный фольксваген. Парень застывает, надеясь, что ему просто мерещится и он сейчас не оказался мокрой, побитой псиной, с опухшим после слёз лицом перед человеком, в которого он влюблён, и при этом раздражает до невозможности своим поведением, шутками и стилем жизни. Однако, все его надежды на собственную шизофрению не оправдываются и стекло пассажирской двери опускается. — Ты чего тут, Чанбин? — блондин светит своей широкой улыбкой, показывая ямочку, щурит светлые глаза, наклоняясь с водительского. — Езжай, куда ехал, Чан, — устало вздыхает парень, снова накидывая капюшон, идёт дальше. Понимает, что сейчас может только оттолкнуть. У него нет сил сдерживаться от желания высказать всё, что он думает о своих родителях, бить его в грудь от злости, при этом, зарываясь в крепкую шею лицом, глухо рыдать. Машина трогается с места и медленно едет рядом с ним. — Ладно тебе, крошка, — глаз дёргается от этого обращения, — Я отвезу тебя домой, а то ты похож на брошенного щеночка. — Отвали, — Чанбин плохо слышит его за шумом дождя, но выцепляет отдельные фразы и из них складывает суть, — Сам разберусь. — Ты хоть знаешь, где ты? — смеётся Чан, заставляя сердце биться чаще и злиться от этой беззаботности, — Боюсь, что такие золотые задницы, как у тебя, тут не жалуют, а если и жалуют, то на члене. — Отъебись от меня! — рявкает, оборачиваясь к машине, ловит на чужом лице удивление и веселье. Он обычно не матерится, — У меня нет настроения даже видеть тебя! — Да ладно тебе, — хмыкает, — Поехали, я подниму тебе настроение, золотая задница, — подмигивает и играет бровями, — Шучу, не смотри так, — тянется и открывает пассажирскую дверь, — Феликс тоже там будет. — Феликс? — хмурится, сверля взглядом старшего. — Конечно, ты думал, я новый год без брата праздновать буду? — тихо смеётся Чан и манит пальцами, — Давай, крошка, с нами будет веселей. Они играют в гляделки почти минуту, а потом Чанбин тяжело вздыхает и забирается в машину. Ткань сиденья быстро под ним промокает, но извиняться он за это не будет, потому что Чан сам виноват. Тот, правда, выглядит даже слишком довольным тем, что его предложение приняли, срывается с места ещё до того, как пассажирская дверь захлопывается. — Псих, — выплёвывает Чанбин, хватаясь за дверь и закрывая её. — Ладно тебе, Бин, что случилось? — Чан поворачивается к нему и, кажется, его вообще не волнует, что там на дороге происходит, — Ты ещё больше злая тучка, чем обычно. Вот этим старший его и бесит. Сначала флиртует, взглядом горящим его тело обводит, давая надежду дрожащему сердцу, а потом резко переключается на заботливого старшего братца, который везде нос свой красивый сунет, лишь бы помочь со всем, что бы то ни было. Встретились они полтора года назад в первый учебный день Чанбина, что только поступил на экономический факультет, ненавистный его сердцу, настрессовался, потому что каждой клеточкой своего тела чувствовал, что ему не место среди этих заучек-математиков. Он нервно жевал губу, смотря на лист со своим расписанием на первый семестр и проклинал свою жизнь. А через несколько секунд и парня, в которого врезался. Тот был на полголовы выше, в плечах шире, массивнее и..до ужаса красивый. Чанбин обвёл взглядом острую линию челюсти, короткий шрам на ней с левой стороны, мазнул по пухлым, чуть поджатым губам. Широкие ноздри раздувались, как показалось парню в первую секунду, от гнева, поэтому он быстро заглянул в светлые глаза и потерялся на несколько мгновений. Этот парень определённо не был зол, в его глазах играли смешливые искорки. Только вот почему-то от них Чанбина повело далеко не в сторону былого восхищения, а в раздражение. Он пихнул парня в плечи, прошипел ему что-то, а в ответ получил только ухмылку, а затем ему и вовсе подмигнули. Почему тогда весь коридор погрузился в гробовую тишину от их встречи, Чанбину объяснили доходчиво и через минуту после столкновения с знаменитым на весь университет Бан Чаном. Оказывается, популярностью тот пользовался не завидной - "мало ли кого и когда ему приспичит избить". Бин только фыркнул, понимая, что если бы все эти россказни были правдой, то парня бы надо было отчислить, а не принимать в магистратуру. Кстати, учился тот на продюссера, о карьере которого так грезил сам Чанбин. Согласно местным легендам Чан появлялся в университете только тогда, когда хотел кого-то избить, поэтому парнишке-первокурснику невероятно повезло уйти целым после встречи с ним, так ещё и после того, как толкнул его. Однако, вопреки всем этим словам, Чанбин видел старшего чуть ли не каждый день. В столовой, в коридорах между парами, в курилке университета, всегда в компании из парочки других парней и никогда без настроения. Тот широко улыбался, обнажая ряд красивых ровных зубов, светил очаровательной ямочкой и бархатно смеялся от каких-то шуток своих друзей, которых Чанбин не слышал из-за расстояния между ними. А ещё подмигивал каждый раз, едва заметив взгляд младшего. Со спешно отворачивался, заливаясь краской, крепче сжимал свои папки с лекциями и спешил уйти подальше. Он обосновывал свои реакции простым интересом. Потому что как такой светлый, на первый взгляд, человек мог быть главным героем всех тех ужасных слухов, ходящих по университету? Чанбин не любил подслушивать, но каждую сплетню о Чане впитывал, как губка и анализировал. Правда, выводов не мог никаких сделать, ведь не слышал ничего кроме того, какой этот старшекурсник ужасный человек. Помощь пришла неожиданно, в солнечном веснушчатом лице Феликса - младшего брата Чана. Этот светловолосый парнишка был просто лучиком света в тёмной и мрачной жизни Чанбина. Феликс сам подошёл к нему, сам предложил дружить, будто они встретились не в кабинете английского, а на детской площадке, где когда-то всё было до ужаса просто. Со особо людям не доверял, но этот парень просто сразил его улыбкой, такой добродушной и искренней, что даже убийство за неё простили бы. Да и о том, что парень - младший брат Чана, Чанбин узнал совсем случайно, когда тот забыл у него зарядку в рюкзаке. Бин просто пошёл за другом к стоянке на заднем дворе университета, а там, опираясь на капот фольксвагена стоял Чан. Какого же было удивление Чанбина, когда Феликс побежал к нему и прыгнул с объятиями. Отчего-то улыбка на лице старшего исчезла впервые, когда он смотрел на Чанбина, а лицо Ликса вытянулось в испуге. Выхватив у друга провод, он спешно сел в машину, оставляя старших наедине. — Не обижай его, — анализируя реакцию друга, хмурится Чанбин, пока ещё не составляя логическую цепочку о том, что у этих двоих одинаковая фамилия. Чан усмехнулся и кивнул, ничего не отвечая, сел в машину и уехал. Только через пару минут до Чанбина дошло, что это тот самый старший брат Феликса, и это заставило его покрыться лёгким румянцем от стыда. Разумеется, на следующий день Ликса он завалил миллионом вопросов, а тот отвечал слишком скомканно. — Чанбин, ты никому не говори, ладно? — поджимает губы парень, опуская карамельные глаза к своим сжатым в замок рукам. — Это из-за всех слухов, да? — сразу догадывается, а Ликс кивает, — Не переживай, всё нормально, я никому не скажу. Чанбин больше ничего не спрашивал, уважая решение друга, хотя интерес никуда и не пропал, но парень сам стал делиться о чём-то домашнем. Начиная с того, что у Чана плохо с готовкой и он опять спалил их завтрак, и заканчивая тем, что каждые выходные у них собирается целая компания из друзей старшего для просмотров фильма. Сначала Феликс на это жаловался, ведь это мешает ему учиться, а потом как-то начал говорить о том, что какой-то там Минхо классный, а его парень Джисон очень смешной, и что Минхо накормил какого-то Хёнджина салфетками за шутку над любимым персонажем. Бин тихо смеялся со всех этих историй и всегда внимательно слушал друга, складывая в голове определённую картинку. Весь учебный год он почти не пересекался с Чаном, но летом, внезапно, Банов, обоих, стало очень много в его жизни. По началу Чан привозил Феликса на их прогулки или к дому Чанбина, а потом забирал, перед этим пытаясь поговорить с младшим или угостить его чем-то. Со хмурился, с подозрением косился на пакет первые несколько раз, но забирал, а внутри обнаруживал свои любимые сладости. Потом пытался отнекиваться, но рдел от большой ладони на пояснице и ласкового взгляда, принимал пакет с вкусностями, после всегда получая довольную улыбку старшего. Затем забирал без возражений, потому что надоело смущаться чужих касаний и позориться своим заиканием. К середине лета Чан стал изредка присоединяться к их прогулкам, что каждый раз заканчивались одинаково - Чанбин раздражённо фыркал и надеялся, что его горящие пожаром уши не видно. Потому что в его голове никак не совмещались рука на талии и разговоры о котятах, пальцы на бедре и благодарность в свою сторону за то, что помог с чем-то Феликсу. Апогеем таких ситуаций стали крепкие объятия, когда он не заметил красный свет на светофоре, и его потянули назад за ворот футболки, затем прижимая к крепкой груди спиной, обожгли горячим шепотом ухо, говоря, что нужно быть осторожнее. Он всё списывал на то, что старший просто такой же тактильный, как и брат, но реакции своего трепещущего сердца унять не мог. Чанбин был уверен, что Чан не воспринимает его не иначе, кроме как ещё одного младшенького, как брата, за которым нужно присматривать. И это до ужаса Бина бесило, потому что, как бы он не пытался себя убедить в том, что он просто друг, человек, к которому можно обратиться за помощью, сердце твердило ему обратное, кололо от обиды, когда Чан улыбался ему, а потом трепал по волосам так же, как Феликса, касался губами его уха, шепча что-то, а потом отстранялся с невинными глазами, когда мял бедро, рассказывая какую-то историю, а потом делал вид будто ничего не было и он совсем не доводил младшенького своими действиями до крепкого стояка. Сейчас, сидя в тёплой машине, он может только вздохнуть, сдаваясь чужой заботе и беспокойству. Чан не давит, молчит и ждёт, пока Чанбин решится ему что-то сказать или просто послать. На одном из светофоров дал ему плед с заднего сидения, сказал раздеться и завернуться в него, врубил печку на полную мощность, чтобы отогревать продрогшее тело. Бин закусил губу, сперва смутившись тому, что придётся раздеться, а потом послал всё к чёрту и решил, что смущаться должен Чан. Снял все вещи и кинул в предложенный пакет, оставаясь только в более-менее сухих трусах, подтянул ноги к груди и завернулся в плед, прижавшись к сиденью. — С родителями поссорился, — тихо бурчит он, а в ответ ничего не получает, даже думает, что Чан его не услышал. Чанбин смотрит на чуть нахмуренный профиль, на поджатые губы, которые ему внезапно захотелось поцеловать, чтобы тот больше не беспокоился так, чуть улыбается, видя эту реакцию. Бан его внимательно слушал и сейчас пытается подобрать нужные слова или перебирает в голове вопросы, которые было бы уместно задать. За всё время общения, Бин понял, что тот никогда не говорит ничего, не подумав перед этим сотню раз. Очевидно, кроме своих пошлых шуток, которые он отпускает Чанбину. — Обсуждали твой неуд по экономике? — через минуту молчания предполагает старший, заствляя парня мелко вздрогнуть от неожиданного вопроса. — Ты уже знаешь? — выгибает бровь, хотя не особо удивляется. — Ликси рассказал, — что и требовалось доказать, — Они выгнали тебя за это? — Нет, сам сбежал после пощёчины от отца, — усмехается сначала, а потом губы поджимает, видя реакцию старшего. — Какой из него после этого отец? — хмурится Чан и сжимает руль до побелевших костяшек. — Не переживай, — Чанбин выпутывает руку из пледа и тянет к старшему, кладя на плечо, чуть сжимает, — Не первый раз, просто сегодня праздник, и за это было обидно. — Искать будут? — щурится, глянув на него. — Вряд ли, — вздыхает и тянет руку обратно, но её перехватывают, сжимая и переплетая пальцы. Чанбин нервно пробегает языком по губам, снова принимая этот привычный от старшего жест, — Скорее всего будут думать, что ушёл к вам. — Ну, у нас и будешь, правда, сомневаюсь, что они обрадуются такой компании для их прекрасного золотого сынишки, — хмыкает и кивает на бардачок, — Там где-то банка пива была, можешь выпить. — Тёплое пиво? — кривится, — Не, я лучше подожду до твоего дома, у тебя же есть, что покрепче? — Если хочешь согреться и расслабиться чем-то более крепким, то у меня для тебя другое предложение, — играет бровями, поворачивая на нужную улицу. — Не делай таких предложений, могу ведь согласиться, — неожиданно для себя выдаёт в ответ, а после решает, что отступать некуда, поэтому закусывает губу и хлопает ресницами. Чан резко отводит взгляд к дороге и крепче сжимает его ладонь, затем отпуская и возвращая руку на руль. Его лицо медленно краснеет, что заставляет Чанбина шокированно выдохнуть и довольно улыбнуться в понимании, что своим ответом смутил старшего. Наверное, Чан просто не ожидал такого от "младшего братишки", поэтому Бин закусывает губу, понимая, что его прошлые попытки отбиться от всех этих шуток не увенчались успехом, потому что он не отвечал на них в той же манере. Теперь он знает, как ответить. Не одному же старшему издеваться, верно? — Феликс сейчас у Джисона, — откашливается Чан, когда они подъезжают к дому и заезжают во двор, — Приедет с ним позже, как и остальные, так что у тебя есть время привести себя в порядок и помочь мне с готовкой. — Я думал, ты меня на готовенькое везёшь, а не в рабы забираешь, — шутливо ноет, обуваясь в противно мокрые кроссовки и выходя из машины. Чан спешно забирает пакет с вещами и бежит к входной двери, открывает и пропускает младшего внутрь. Чанбин только покрывается мурашками от холода в небольшой прихожей и недовольно морщится, кутаясь в плед, разувается. Через секунду едва не вскрикивает, когда его подхватывают на руки и несут в сторону ванной комнаты. — Пол холодный, видимо по привычке выключил отопление, когда уходил, — поясняет Чан, бросая взгляд на ошалевшие глаза. — Ничего страшного, — еле находит в себе силы ответить Чанбин, перебарывая желание прижаться ближе и мурчать словно кот. — Иди пока в душ, я принесу одежду, — опускает на пол в ванной и придерживает за талию, смотря в глаза, — Буду на кухне. Чанбин кивает, медленно заливаясь краской от такой близости, смотрит в ответ и гулко сглатывает, пока его лицо разглядывают так, будто видят впервые. Через несколько секунд Чан всё же отстранятся и выходит из ванной, оставляя младшего наедине со своим смущением и бешено колотящимся сердцем. Вот и как после такого не давать себе надежду? Как заставлять себя думать, что для старшего он второй младший братец? Бин вздыхает и забирается в душевую кабину, прикрыв глаза, подставляется под горячие струи, что на самом деле пока что чуть выше комнатной температуры, но уже обжигают оледеневшую кожу. Парень медленно согревается, пока задумчиво мылит голову первым попавшимся на полках шампунем. Правда ли его не ищут? Правда ли не беспокоятся? Что было бы, если бы он не сел в машину Чана? Сколько бы он плутал по незнакомым улицам? Что Чан вообще забыл в том районе? Хотя последний вопрос быстро отпадает. Скорее всего он отвёз Феликса к Джисону и срезал путь по дороге домой. Выяснять ничего не хочется, как и вспоминать о проведённом часе на тех улицах, когда он понятия не имел куда себя деть и как оттуда выбраться, чувствуя подступающий к горлу страх и осевшее в теле бессилие. Он быстро переключает свои мысли на то, что сейчас находится наедине со старшим, без привычной компании Феликса, в их доме, принимает душ и сейчас, скорее всего, оденется в одежду Чана, потому что в комнату Ликса тот без разрешения не заходит, уважая личные границы брата. На стиральной машинке обнаруживает стопку чистой одежды и закусывает в вновь нахлынувшем смущении губу. Вряд ли, конечно, Чан разглядел что-то через запотевшее мутное стекло кабинки, но факт того, что он мог увидеть парня полностью голым сильно смутил Бина. Тёплые штаны пришлось сильно затянуть на тонкой талии, но те всё равно упали вниз до тазовых костей, пока вытянутый шнурок болтался на уровне середины бёдер. Тёплые пушистые носки вызвали у Чанбина тихий смешок. Он бы, может, и подумал, что это Феликса, но тот давно ему проболтался о том, что Чан любит носить такие плюшевые носки дома. Лонгслив, однако, был домашним. И все бы ничего, но старший на всех своих домашних кофтах отрезает воротниковый шов, из-за чего горловины быстро растягиваются и даже надрываются. Смотря на свои открытые ключицы в вороте тёплого лонгслива, Чанбин решает, что так лучше, чем если он стянет всё к середине, в итоге рискуя обнажить плечо и грудь вместе с ним. Он выходит из ванной. В коридоре всё ещё прохладно, но уже гораздо теплее, чем было по их приезде. По наставлению старшего Бин идёт на кухню. Ему всегда нравился её простор и светлый гарнитур. Чан сказал, что все выбирал Феликс, ведь для него кухня это что-то страшное, что можно легко спалить к чертям. На небольшом столе посередине комнаты стоит две полных дымящихся горячим паром кружки с чаем, рядом с одной рюмка, до верха наполненная тёмной жидкостью. Чан сидит рядом, спиной ко входу, тянется к кружке и тихо сёрбает, затем отставляя её обратно. Чанбин подходит ближе, ощущая ягодную сладость, исходящую от рюмки, берёт её и подносит к лицу, неверяще принюхиваясь. Однако, действительно чувствует нотку клюквы с горчинкой крепкого алкоголя. — Ты что, налил мне своей легендарной клюквенной настойки, которую даже Ликси брать нельзя? — тихо смеётся. — Ну, про "нельзя" это ты загнул, но да, — поднимает к нему голову Чан, обводит взглядом острые ключицы, заставляя закусить губу, а затем улыбается, — Для моей крошки - всё, что угодно. Чанбин хлопает глазами, едва не поперхнувшись воздухом. Ладно прозвище, но чтобы "его"? Так Чан ещё не шутил. Он судорожно думает, что ответить, но пока что его разум только и повторяет, что "моймоймой". Сердце заходится глухим почти болезненным стуком, пока Бин просто продолжает смотреть на старшего, который улыбается с лёгким прищуром. Чанбин щурится в ответ. Думает, что победил? Что заставил перезагружаться систему? Ах ты! — Ох, раз так, — складывает руки на груди, — Твоя крошка хочет на ручки, чтобы греться и пить чай в обнимашках, — в притворной невинности и смущении - на самом деле реальным, - хлопает ресницами и дует губы, смотря на застывшего парня. Чан смотрит на него несколько долгих секунд, прежде чем разворачивается к нему полностью и дёргает за руку, поворачивая к себе спиной, усаживает на бёдра и плотно прижимает к твёрдой груди. Чанбин застывает испуганным зайцем, подтягивая руки к груди и вжимая голову в плечи. Мозг отказывается понимать, что происходит, пока он ощущает жар чужого тела, гулко бьющееся сердце накрывают ладонью. Кровь пульсирует в висках, а смущение топит его целиком и полностью. Бин уверен, что на его шее и плечах появились красные стыдливые пятна от его напряжения, которые Чан, очевидно, рассматривает, а затем ведёт носом по открытой коже и давит подбородком на плечо, призывая расслабиться. — Вот так, крошка? — усмехается на ухо Чан, поглаживая одной рукой подрагивающий живот, другую продолжая прижимать к груди. Чанбин понимает, что ничего ответить не сможет, его накрывает жгучим стыдом. Он дёргается, пытаясь встать, но его крепко удерживают на месте, продолжая сжимать в объятиях и гладиться кончиком теплого носа за ухом. Ещё несколько предпринятых попыток к побегу из кольца сильных рук не увенчались успехом, Со просто выбивается из сил и перестаёт ёрзать, тихо вздыхая и опуская голову, прикрывает глаза и тяжело дышит. Чан улыбается ему в затылок, прижимаясь губами к линии роста волос, пускает мурашки вниз по позвоночнику, заставляя мелко задрожать. — Чан, — тихо, хватаясь за руки, — Отпусти. — Сам ведь так захотел, — тихо смеётся и опирается подбородком о плечо, — Ты сегодня чересчур вредный. — А ты слишком много языком чешешь, — снова взбрыкивается, надеясь на неожиданность, но руки всё еще крепко держат. — Пей давай, кому налил, — мычит и прикрывает глаза. Чанбин чуть отодвигает голову, смотря на расслабленный профиль, фыркает и тянет руку обратно к рюмке. Рубиновая жидкость красиво переливается в искусственном свете, пахнет просто одуряюще вкусно. Был бы он на месте Чана, тоже бы прятал её от Феликса, потому что тот просто бы втюхал всю бутылку за один присест, не растягивая удовольствия, и всё, нет больше настойки. В его случае, к сожалению, тоже нужно за раз влить в себя всю стопку, толком не распробовав, но, может, удастся раскрутить Чана ещё на пару рюмок в честь праздника, да и вообще он сегодня слишком добренький. Парень опрокидывает в себя жидкость, что обжигающе острой волной обдаёт горло и печёт в груди, на языке разливается терпкая сладость с лёгкой, отдалённой природной кислинкой ягоды. Чанбин жмурится. Это просто божественно вкусно. Чан и правда мастер по настойкам. Может, на день рождения попросить у него бутылочку сделать? Он очень надеется, что не сляжет с температурой, после этой прекрасной прогулки под дождём, потому что не хотелось бы, чтобы все старания Чана были напрасны. — Чан, — зовёт, поднимая руку и вплетая пальцы в волосы, поглаживает расслабленного старшего - видимо, уже решил, что парень сопротивляться не будет, — Ты говорил, что собираетесь праздновать, да? Вместе со всеми? — Да, — мычит, легко улыбаясь, — Я тебя со всеми познакомлю, а то заочно-то знаете друг друга, а так... — Нет, я не об этом, — обрывает и чуть хмурится, — Ты обещал мне поднять настроение, но что-то я не увидел в квартире ни одного украшения к празднику. — А это обязательно? — приоткрывает один глаз Чан, смотря на возмущённого Чанбина. — Конечно! — одёргивает руки старшего, скидывая их с себя, и без сопротивления встаёт, — Давай, мы же в зале будем, да? Где все украшения? Чан тихо смеётся, наблюдая за суетящимся парнем, позволяет схватить себя за локоть и отвести в гостинную. Чанбин оставляет его в проходе, а сам идёт к двум небольшим коробкам у стены, заглядывает внутрь, перебирает разноцветную мишуру и тихо бурчит. Украшений много, да только они все разные абсолютно, ничего не сочетается, и это раздражает его внутреннего перфекциониста, что при случае бы украсил всё вокруг одним единственным цветом. Но, что есть, то есть, поэтому он оглядывает небольшую светлую комнатку с угловым диваном и плазмой напротив. Стены увешаны подаренными другом Чана картинами, на полу пушистый ковёр, немного деформированный от, видимо, часто передвигаемого кофейного столика из тёмного дерева. Насколько Чанбин помнит, тот раскладывается, так что очевидно, что всё веселье тут и будет происходить, а значит тут и надо больше всего украшать. Однако, он всё же оставил несколько гирлянд и лент мишуры для других комнат. Чан присаживается рядом и молчаливо ждёт указаний, которые поступают почти сразу же. — Ёлка где? — вскидывает голову к нему Чанбин. Он знает, что она точно должна быть, ведь Феликс хвастался тем, как красиво её нарядил. — У Ликси в комнате, — выгибает бровь Чан, а потом понимает к чёму был вопрос и качает головой, — Нет, я не пойду туда без.. — Я разрешаю, — фыркает, — Если что, скажешь, что это был я, — машет на него рукой, — Неси её сюда и ставь туда, — показывает в противоположный от дивана пустой угол комнаты. Бан хмурится, поднимаясь на ноги, складывает руки на груди, думает слишком громко. Он всегда бережно относился к личным границам младшего брата, будто те были законом. Кажется, за этим не стояло никакой предыстории, просто было частью их взаимоотношений. Феликс даже никогда комнату не запирал, клал всё, что угодно, где угодно, потому что знал - брат не зайдёт и ничего не увидит. Чанбин ему иногда в этом завидовал. Может, родители и давно перестали заходить в его комнату без разрешения, но младшему брату позволялось всё, в том числе и шляться по комнате Чанбина, и не важно, с его разрешением или без. А ещё Чан без проблем нарушал границы младшенького, чем в самом начале его раздражал, но потом пришлось привыкнуть, потому что, ну, что любимому не простишь? Ничего, разумеется, страшного тот не делал, но, в основном, влезал в личное пространство так тесно, будто он его часть. Старший раздумывал долго, пять минут точно, Чанбин уже даже гирлянду одну размотал, но всё же пошёл и вернулся с небольшой искусственной ёлкой где-то метр в высоту. В любом случае, если не он, то младший бы принёс. Бин критично оглядел довольно пушистое деревце, украшенное серебристыми шариками и белой гирляндой, и понял, что к сожалению эта ёлочка будет смотреться слишком жалко в большом пространстве, поэтому в итоге они поставили её под телевизором на стуле - Чанбин обмотал его серебристой мишурой. Дальше Со взял табуретку и решил, что следует повесить дождевую гирлянду на окно, но, к сожалению, до карниза не дотягивался, поэтому эта задача перешла Чану. Пару раз тот почти потерял равновесие, но обошлось без падений и травм, хотя один крючок на шторе, за которою тот схватился пару раз, всё же отлетел и потерялся где-то в пространсте гостинной. Чанбин же ходил и обклеивал все двери мишурой, пытаясь сделать фигуры ёлок или снежинок, потом туда же прицеплял маленькие шарики, коробочку которых нашёл среди залежей гирлянд. Парень ругался на скотч, что иногда отказывался держать мишуру, рвал её или просто отклеивался, однако, всё же украсил все двери, а затем долго рассматривал их и не понимал, что ему не нравится. Точно. Не хватает искуственного снега. Чан только закатил глаза, но накинул куртку и пошёл в ближайший магазин, пока Чанбин вырезал из бумаги трафареты на окна и двери, которые затем тщательно расклеивал. Старший вернулся примерно в середине процесса и стал помогать. Правда, они чуть не поругались, потому что не могли решить под каким углом будет лететь Санта на среднем окне - "А почему вообще на среднем? Давай слева!". Чан снова уступил и забрался на табуретку, искусственный снег, правда, вонял ужасно, поэтому украшенные окна ненадолго были приоткрыты. Чанбин листал каналы на телевизоре, пока Бан аккуратно распылял краску из баллончика. Старший обернулся, когда по комнате тихо разлилась новогодняя музыка, наконец, собирая единый пазл для их атмосферы. Чанбин огляделся вокруг и заулыбался. Весь ужасно прошедший день резко забылся. И родители, и дождь, и желание сбежать подальше ото всех - всё стало таким эфемерным, будто и не с ним, будто и не сегодня, будто и никогда. Подхватив подушку с дивана, он медленно кружится посреди комнаты под одну из любимых рождественских песен.

Snowman - Sia

— Can't hold me close, ой, — врезается спиной в, очевидно, Чана и спешно разворачивается, внимательно смотря в глаза, — Прости. — Всё в порядке, — тон мягкий, но выглядит старший слишком серьёзным, задумчивым. Песня льётся на заднем фоне до тех пор, пока Чан не забирает у него подушку и не кидает обратно на диван, подхватывая его за талию и кружа по комнатке, подпевает словам. Чанбин знал, что у него просто волшебный голос, но сейчас только и может, что смотреть с слегка приоткрытым ртом, сжав пальцами крепкие плечи. Теперь музыка будто их часть, будто слова песни - слова Чана, которые он произносит, смотря прямо в глаза, чисто и искренне. — I'll love you forever where we'll have some fun, — тихо, но Чанбин слышит только его голос, нет никакой девушки из колонок телевизора, только Чан и его ласковый баритон. Огни гирлянд переливаются в голубых глазах, мягкими бликами отражаются на коже и подсвечивают светлые кудри, будто создавая над его головой ангельский нимб. Нет, Чан точно не ангел, но как объяснить этот свет, что просто лишает Чанбина дара речи, слепит глаза жаркой влюблённостью будто бы небесное создание? Божество? Да, точно не ангел. Божество. Старший плавно останавливается к концу песни, но не отпускает его, лишь притягивает ближе к себе, внимательно водит глазами по его лицу. Бину даже кажется, что тот никогда его так пристально не рассматривал. Уши и щёки цепляет румянец - слишком близко. Чан и не собирался останавливаться. Опустил вторую руку на талию, прижал вплотную, возвышаясь над сгорающим в собственых чувствах парнем. Чанбин плавится от касаний и этого прожигающего взгляда, только и может, что хлопать ресницами непонятливо, потому что действительно понятия не имеет, что происходит. Но всё, что выдаёт его мозг - губы. Губы Чана так близко. Он даже не осознаёт, когда опускает взгляд на них. Пухлые, красивые, верхняя будто часть сердечка, чуть выступает вперёд, заставляя сгорать от желания легко прикусить её, чтобы потом смять своими и.. — Крошка, — тихо зовёт, будто вылавливая из омута желаний и фантазий. — Да? — почти шёпотом, потому что голос сейчас просто предаст его. Чан всё ещё близко, слишком близко, и, видимо, отстраняться пока что не собирается. Только через несколько секунд до него доходит, почему старший так довольно улыбается - он впервые напрямую отозвался на это глупое слово. Бин закусывает губу и упирается ладонями в широкую грудь, чуть хмурится недовольно, смутившись, но застывает, когда взгляд светлых глаз опускается к его губам. Чанбин сжимает ткань футболки, чувствуя, что ещё немного и колени начнут подкашиваться от переизбытка чувств. Нужно отстраниться, иначе он действительно поцелует его, но.. Не хочет. Не хочет, подталкиваемый не только влюбленностью, но и банальным любопытством. Только вот сердце падает куда-то в желудок, а кровь стучит в висках, когда Чан наклоняется ещё ближе. Его дыхание ощущается на собственных губах. Чувствуя дрожь по телу и не доверяя свои ослабевшим ногам, Бин неосознанно прижимается плотнее, тихо выдыхая от крепкой хватки на талии. Не больно, не грубо. Надёжно. В его руках до головокружения хорошо. Чанбин бы сделал сейчас всё, что угодно, если бы он попросил, лишь бы ощущать это всегда. — Крошка, я не железный, — снова зовёт, слегка хрипло, выдыхает в губы, когда остаётся всего пара жалких сантиметров, — Я могу?.. — Да, пожалуйста.. Чанбин готов задохнуться, когда его губ нежно, почти невесомо касаются чужие. Всего несколько секунд, что пожаром разлились по всему телу. Чан отстраняется, внимательно рассматривая его, глаза будто слегка затуманены, так же, как и у Бина. Он не знает, кто первым потянулся во второй раз, но, как и хотел, сразу смял эту очаровательную верхнюю губу, слегка прикусил её и быстро лизнул, словно котёнок. Старший на это только улыбнулся, мягко продолжая целовать, стараясь прижать его ближе, теснее, буквально стать единым целым. Чанбин выгибается, обнимая за шею, вплетает пальцы в волосы, слегка тянет, скребет короткими ногтями затылок, затем ведёт руки ниже, цепляется за рукава футболки на плечах, а Чан поднимает ладони к его лицу, гладит щёки, затем слегка сжимая влажные после душа волосы на висках. В желудке сердце успело подраться с ордой бабочек, что из ниоткуда появились там, желая делить и разрывать пространство, распространяться по всему телу жарким пламенем, сжигая внутренности в ярких чувствах. Губы покалывает от медленных, влажных поцелуев, лёгких укусов на нижней пухлой губе, язык проходится по слегка вздёрнутой верхней, а Чанбин тихо мычит, требуя только больше. Ноги совсем не держат, и он из последних сил цепляется за шею старшего, не желая заканчивать этот момент никогда. Он хочет задохнуться в этих поцелуях. — Чанбин, — всё же отстраняется Чан, разглядывая мутные глаза, — Крошка... — Твой, — шепчет в ответ, медленно приходит в себя, бегая глазами от слегка припухших, влажных губ к покрасневшим щекам и радостным глазам. — Мой, — улыбается старший, несколько раз коротко чмокая губы. — Нам же ещё нужно что-то приготовить, да? — старается отвлечь и себя и Чана от разговора, потому что сейчас слишком смущён, да, вроде, и так всё понятно. — Готовить со своим парнем довольно романтично, верно? — щурится тот, а Чанбин только краснеет щеками гуще. Не получилось уйти. — Да, мне нравится, — кивает, заставляя себя смотреть в светлые глаза, — Особенно, если в процессе мне достанется ещё несколько поцелуев от моего парня. — Полностью согласен. С готовкой у них, однако, не особо задаётся. Один салат-то нарезать нарезали и то Чан пару раз чуть не отрубил себе пальцы, а вот со всем остальным уже были проблемы. В итоге Чанбин не придумал ничего лучше, кроме как пожарить картошки в большой сковородке, а мяса старший уже с остальных потребовал. Благо, что Минхо и так собирался им башлять, а Хёнджин там просто докинул. Пока Со помешивал деревянной лопаточкой нарубленную картошку, которую они вместе чистили - довольно долго, если учитывать сколько раз прерывались на мягкие поцелуи, - Чан сходил в свою комнату и притащил большую колонку, возвращая в их романтичную атмосферу музыку. Чанбин покачивался под очередную мелодию, пока рядом с ним на тумбочку не приземлилась холодная бутылка с пивом. — Что это такое? — тихо смеётся, — После настойки-то? — Это давно было, — улыбается и двигает ближе, — Смородина, твоё любимое. — Споить решил, да? — оставляет лопатку в сковородке и поворачивается к старшему, обвивая шею, — Можно и без этого. — Ты всё не так понял, — наигранно выдыхает в губы, прижимаясь к ним несколько раз. Чанбин смешливо фыркает и отстраняется, возвращаясь к картошке, подталкивает Чана к столу, чтобы тот сделал овощную нарезку. Пиво холодное, что сначала неприятно жжёт желудок, но почти сразу это забывается с химозной сладостью чёрной смородины, которую очень любит Бин. Он поёт и танцует, тщательно перемешивая картошку, чтобы та не равномерно прожарилась, слышит за спиной тихий смех и показывает Чану язык, продолжая своё веселье. В какой-то момент переключившаяся песня заставляет его застыть. Её он заслушивал в прошлом году до дыр, просто потому что она казалась ему забавной, а ещё потому что слишком ассоциировалась с Чаном. К концу куплета, когда он уже хочет почти кричать припев, он только глухо вскрикивает. Чан подхватывает его на руки и усаживает на тумбу рядом, устраиваясь между бёдер. — С новым годом, крошка, — поёт старший одновременно с артистом, улыбается и целует. Чанбин прижимается ближе, с энтузиазмом отвечая жадным губам. Он чуть смущается настойчивости этого поцелуя, потому что все бабочки из желудка плавно передвигаются вниз, к паху, скапливаясь в один жгучий комок. Чан делу тоже не помогает, только крылышки им всем подпаливает жаркими прикосновениями к бёдрам. Ноги хочется свести, но прижимающееся крепкое тело не даёт этого сделать. Руки продолжают мять подтянутые мышцы, массировать тазовые косточки. Пальцы пробираются под кофту и скользят по спине вдоль позвоночника, заставляя выгнуться, откинуть голову и подставить шею мокрым поцелуям. Чанбин тяжело дышит, кусает собственные губы, потому что всё тело просто превращается в оголённый нерв. Когда на нём поправляют лонгслив, он думает, что сейчас Чан притормозит, но внезапно большие пальцы одним движением поддевают бусинки напряженных сосков, заставляя выдохнуть тихий стон. Их поглаживают, слегка щипают, пока язык вычерчивает узоры на открытых ключицах. Чанбин постанывает глухо, цепляясь пальцами за футболку старшего, подставляется пальцам и губам, выгибаясь грудью и наклоняя голову, даёт полную власть над своим телом. — Едрить колотить... — слышится басистое с прохода в кухню.