Друг у друга

      Они говорили о зимнем чуде, и в Грёзах пошёл снег. "Идеальный" снег они создавать ещё не научились, и пошёл обычный – где-то рассыпчатый, где-то – хлопьями; где-то тут же начал таять, а где-то уже собирались сугробы для того, чтобы чудо задержалось на подольше. Чуда ведь так хотелось. Пенаконийская зима никогда не была чудом, даром что случалась раз в четыре системных года. Успевший привыкнуть к ней, кусачей и зябкой, Михаил придумал себе плащ настолько тёплый, будто они всё ещё были в реальности, и в этом, наверно, всё же просчитался. Жарко, конечно, не было – температура внутри Грёз была относительна. И косо никто за случайно-вычурный крой не посмотрел – от него другого и не ждали. От него, если так подумать, ничего, кроме чудес да чудаковатостей, и не ждали... Но Гончий фыркнул, задумчиво и заглушая этим чуть не сорвавшийся вопрос, и Михаил понял, что просчитался. Кое-кто рядом с ним был слишком уж чутким.       Там, где проходил Галлахер, оставались собачьи следы – маленькая шалость, дань уважения и ещё тысяча и один повод, будто бы нужный для оправдания такой мелочи. Михаил всегда улыбался, замечая отпечаток подушечек, и теперь то и дело скашивал глаза – на снегу видно было особенно чётко. В Грёзах придумали слишком мало животных, и это были, наверно, единственные следы такого толка, встречавшиеся здесь, кроме разве что птичьих.       теперь. В парке грёзотворцы играли в снежки. Звенел смех и дробился хохот, а снежные крепости всё ширились, грозя перекрыть и парк, и улицу. Под рукой Михаила пробежал ребёнок – чуть не задев Часовщика и чудом не врезавшись в идущего рядом Гончего, он нырнул в ближайшую снежную стену и вдруг оказался на самой её верхушке с охапкой снарядов в руках.       Орла, да? Младший из учеников Филина. Михаил усмехнулся. Детей в Грёзах было мало, и каждая встреча с этим птенцом всегда дарила немного уверенности в завтрашнем дне, который они продолжали упрямо строить вопреки всему. Чтобы вместо орудий на улицах возводили снеговиков, а битвы были только такими – снежными, без победителей и проигравших. Вскинув руку, Галлахер не дал скосившему снежку сбить шляпу Часовщика. Иногда он даже слишком хорошо оправдывал прозвище сторожевого пса... Здесь, на Пенаконии, собрались обитатели разных планет, систем и миров. Кто-то видел снег впервые – осторожно трогал, присев на корточки, набирал небольшими горстями и пробовал положить в рот под смех товарищей; кто-то обходил каждый сугроб, выискивал место посуше и оттуда супился на зимнее безобразие, воцарившееся в семи из двенадцати строившихся Мигов; а кто-то – украшал.       Хануну когда-то говорил, что в системе Монтур снег некоторые считают благословением и очищением. Он никогда не уточнял, что же это за "некоторые", но глядя на резиденцию Утренней росы спрашивать и не было смысла – определённо, речь шла о представителях Семьи. Снег здесь лежал почти нетронутый – лишь узкая тропинка вела к дверям. Над самым входом уже висели ветви какого-то растения, название и значение которого вылетели из головы, если вообще там были, а где-то виднелись лиловые и золотые праздничные ленты Гармонии. Пока они шли, на шляпе Михаила успел вырасти целый сугроб, и встретивший их в прихожей господин Люцерна предложил обменять этот сугроб на соразмерную горку сладостей – пепеши уважали зиму как время, богатое на ни к чему не обязывающие "дружеские" сделки.       Чуда хотелось всем, чем скорее, тем лучше. И главы кланов, разумеется, трудились ради этого денно и нощно, ведь нужно было, чтобы «быстро» не помешало «качественному». Но в тот день, самый первый день зимней сказки, трудиться выходило с трудом – то и дело взгляд цеплялся за снегопад за окном, который то усиливался, то почти рассеивался, но всё никак не кончался.       наверно, это было одной из причин, почему в конце концов собрания стали проводить в закрытой зале без единого оконца. Но в тот день они сидели в кабинете как товарищи и друзья, и Михаил, выбравший место на подоконнике, смотрел то на говорящих, то на зиму и снова что-то выводил в своей книжке. Даже когда зашла речь о выборе нового главы Гончих, он не переменился в лице; только кивнул, признавая, что пора бы, и назвал тех, кто, как ему казалось, подходил на этот пост куда лучше его самого. Галлахера среди них не было. Рисунок с заснеженным Древостарцем в праздничном колпаке остался на подоконнике. Отдавать в руки значило вынудить принять, а Михаил ценил возможность выбора превыше всего.       В Грёзах тогда не было ни утра, ни дня, ни вечера, ни ночи, но кому-то пришло в голову украсить снежные крепости в парке гирляндами и ради этого грёзотворцы согласились устроить вечер. Возвращаясь с собрания, Михаил замешкал, любуясь праздничными огоньками, и всё-таки получил снежком в спину; а потом плечо, ногу, шляпу – и принялся отстреливаться от Михея и Мимозы, нарочно его подкарауливших. Рядом со следами его детей в тот вечер остались и собачьи.       Собственный придуманный дом после шумного снежного Мига показался чересчур тихим, но вместе с тем тишина эта была правильной; мягкая, как шаль, она обволакивала. Стоило бы вынырнуть, наверно, но уходить из Грёз в этот вечер совсем не хотелось. Огромное панорамное окно, так похожее и отличное от окон Экспресса, выходило на мерцающие улочки и казалось таким же праздничным, как и покинутый парк. Стряхивая с плаща снег, исчезающий без следа, стоило ему упасть на пол, Михаил думал – об огоньках, снежках и смехе.       На Пенаконии пока ещё было слишком мало праздников. В разум хлынуло слишком много мыслей, стоило подумать о завтрашнем дне, и пришлось прижаться лбом к мнимо-прохладному стеклу, чтобы остудить хоть часть из них. Предстояло так много работы, ещё так много работы... Зашуршало радио. Михаил собрал его ещё на войне, чтобы не свихнуться окончательно от грохота, тишины, вечных собраний и звенящей тревоги, и воссоздал, перебравшись в Грёзы – с теми же шумами, тугим переключателем и сколами. Ловить сигнал здесь было неоткуда, и принцип его работы стал одним из вопросов, разбираемых на досуге, но факт оставался фактом – на какой-то из частот удалось поймать смутно знакомую неспешную, ласковую мелодию. Лишь когда горячие ладони Галлахера опустились ему на плечи, Михаил открыл глаза и оторвался от стекла. Кажется, он заметил у ног их отражений пса... но тот исчез, стоило перевести на него взгляд. В мемории много чего казалось. И тем ценнее был искренний поцелуй в висок. — Тебе холодно? Вопрос, заглушенный ещё утром. Вопрос, звучащий верно лишь наполовину. «Ты вспомнил, как тебе было холодно тогда?» — Нет. Просто... снег есть снег, — улыбнулся Часовщик; обернулся, опустил ладонь на крепкую спину, скользнул по одной из рук – стряхнул с плеча, чтобы поймать ладонь. — Ты умеешь танцевать? — Обижаешь. Галлахер повторил за ним: руку – под заострившиеся лопатки. Здесь не было дам и не было кавалеров, хотя, конечно, Михаил слышал, что в некоторых системах за простой танец без этого разделения могут и засмеять. Здесь были только они двое – мечтательный Безымянный и Гончий, решивший идти рядом с ним. Некому было вести и некому быть ведомым. И немного сумбурные шаги подстраиваются друг под друга сами, а вечный хаос в комнате обходится лёгким поворотом и чуть более тесным объятием. В этом объятии зима становится сказкой, а сказка – истиной. В этом объятии глаза напротив горят ярче праздничных огней. В этом объятии они всегда будут друг у друга, идущие вместе в завтрашний день. В этом объятии Михаил вдруг смеётся, разворачивает их, наклоняется – Галлахер даёт опрокинуть его головой вниз, зная, что удержат, и хмыкает, чувствуя смеющийся поцелуй на горле.