Мужчина с кольцом на мизинце.

Он невыносим. Его невыносимость — в некрупном кольце на мизинце, значит его неоспоримую самовлюблённость. Конечно, он влюблён в себя, незаменимого порочного принца и суженого английской королевы. И это значит его власть. Она не подлежит сомнениям, если окажется окруженным несколькими парами длинных ног, искрящимися от безусловного очарования глазами и обнажёнными гладкими плечами. Невыносимо его умение восхищать: инстаграмные котята блажью становятся. И всё это неосознанно, на каком-то подсознательном уровне, словно в его теле изначально вшит специальный датчик, распознающий человека напротив, его желания, его подоплёку. И, услышав незаметный простым смертным сигнал, он начинает восполнять то, чего так не хватает этому надменному режиссёру или молоденькой актриске с воздушными желтоватыми локонами. Милли — всего лишь очередная жертва незаконной системы, знаменитого обаяния и человеческого воплощения мужественности. Она покачивает ножкой, локти на начисто вылизанной старательным барменом стойке. Она — воплощение невинности и, одним словом, божий ребёнок рядом со страстными искусительницами, качающимися в такт посредственной музыки. Она в своих излюбленных спортивках с капюшоном, лишь белёсая, импульсивно неровно подстриженная маникюрными ножницами чёлка выглядывает — единственное, что сигналит об эмоциональной нестабильности. Милли истерична. На своё последнее день рождения она получила успокаивающие травы. Они лежат средь макарон и нескольких видов круп, непозволительно жестоко забытые и смирившиеся со своей бесполезностью. В данном случае они и впрямь бесполезны. Потому что диагноз её неизлечим. Он показывает талант в смол-токах и дополняет попсовые мотивы своим смехом в нескольких метрах от её сгорбившейся спины. Она феноменально точно вылавливает его немногочисленные слова из кипящей каши посторонних разговоров, наигранно громкого смеха слишком весёлой или слишком невоспитанной девицы и скомканной неловкой болтовни бармена. Он взволнованно и, кажется, бесконечно натирает девственно чистые бокалы, словно впечатлённый ребёнок, восторженно отзывается о последней серии драконьего сериала. Милли терпима к фанатам почти в каждом их проявлении, в основном по той причине, что ослепительность её нынешней славы — совсем новая гостья в ее жизни. Но теперь она сомневалась во всем. И ужаснее всего то, что самые извращённые комплименты её актёрской игре сменились более извращёнными эпизодами его личной жизни. Брошенный медицинский колледж, сезонное новогоднее меню и отвратительность наличия обилия лобковых волос у женщин — дикий контраст его монолога. А она кивала и при необходимости обнажала ровные белые зубы, пока в голове множились обезображенные несколькими выпитыми шотами мысли, как заставить его замолчать. Осечь, словно голосившего в общественном месте второклассника, или схватить за воротник и поцарапать свой язык о брекеты с оранжевыми резиночками. Но она бессильна. Охлаждает симбиоз её горячего темперамента и измученной нервной системы лишь мысль о возникновении броских заголовков, если она решится противоречить своему непорочному публичному образу. И она смиренно проглатывает всевозможные оскорбления и бесстрашные замыслы, как только скрипящие шестерёнки в голове заработали, возвращая трезвость и логичность ума. Но что мгновенно противоречит прежним словам — гороскоп, самолично и намеренно открытый. Она — бесспорный овен, что по обыкновению венчает перечень, но пролистывает ниже и находит скорпиона. « Сегодня звёзды советуют скорпионам не начинать новых дел, не поднимать важных тем и избегать лишней суеты. Основная часть этого дня обещает быть спокойной, но поздним вечером вероятен новый поворот ситуации, в котором будут и приятные, и потенциально коварные грани. » Милли осторожно поворачивает сначала голову, а после немного корпус. Она мгновенно различает блеск нужных ей глаз. Он смотрит на неё, изначально смотрел. Или голова, неспособная похвастаться ясностью, издевается. Всё равно отворачивается и он наверняка тоже. Она носом сталкивается с мальчишкой-барменом. — Бля-я, моя бывшая, которая не брилась, тоже гороскопы читала. Совпадение, что я скорпион. И он неприлично подмигивает, воображая, что вчера вечером был номинирован как секс-символ этого года. Он начинает заново натирать бокалы, только теперь окончательно поверив в свою притягательность, скользя вспотевшими пальцами по стеклу с очевидно омерзительным подтекстом. Милли таращится и заметно сглатывает, слюной пытаясь прогнать тошнотворный комок в горле, но он воспринимает это в пользу своего самолюбия. Но её это зрелище волновало во много раз меньше, чем скорпион в самом естественном своем проявлении, настоящий. Милли причисляется к несчастливым хозяевам самой скверной и распространённой на планете привычки, которая вовсе не смертельна, в отличие от периодического курения и нешуточного баловства наркотическими веществами. Тело насыщается кислородом, лёгкие не покрыты язвами и печень всё такая же. Но мозг. Он разлагается медленно и незаметно, пока его, словно стервятники, клюют мысли. Это одна большая стая кривошеих пернатых, кровожадных и наглых. Милли бессильна и она склонила голову, несмотря на воинственный и пылкий нрав, она не сопротивляется вовсе. Прижимается губами к рюмке, горечь алкоголя используя как обезболивающее, и сдаётся. Её глаза останавливаются в хаотично выбранной точке — неброская этикетка виски из армии таких же на полке повыше. Она и не замечает, как приевшаяся трель неожиданным образом смолкает. Мальчишка-бармен вовремя вышел прикурить. — Миллс. Неожиданно моргает и мгновенно оборачивается, капюшон снимает. Эмили. Она особенно хороша сегодняшним вечером — каштановые локоны, замечательно ровные маленькие стрелки, идентичности которым можно только позавидовать. Милли, например, полнейшая неудачница в таком тонком искусстве. Эмили вцелом хороша, не только сегодняшним вечером. Милли словила себя на такой мысли впервые, когда после традиционного женского мероприятия, длившегося с одиннадцати вечера до трёх часов ночи, наполненного сладковатым вином, сплетнями, слезами и анализированием, увидела её в растянутой блёклой футболке, с молочной кожей стройных ножек напоказ, на удивление нетронутых кошачьими царапинами, пустяковыми синяками и даже родинками; тогда она сушила вихрь своих непослушных каштановых волос и без умолку болтала, посмеивалась с собственных шуток и красноречивых высказываний, которые мимолетно вклинивала в основной рассказ, а после опомнилась и кинула на плед плитку белоснежных таблеток от головной боли и извинилась ещё раз двести за то, что такая болтливая. Милли, в тот день испытавшая все удовольствия сильнейшего похмелья, по истине сияла. И от приятных воспоминаний, связанных с первым временем съемок в драконьем сериале, ещё страшном и неизведанном для молодой и неопытной актрисы, познанием своих желаний, сильных и слабых сторон, человеком с кольцом на мизинце, она рассеянно улыбнулась. — Это не смешно. Не только я переживаю за тебя, никто не понимает с каких пор ты, выпить вместе со всеми, всё равно зашиваешься в самый дальний угол и сидишь там до последнего. Это ненормальное поведение, ненормальное! — Милли не слышит ее. Она слышит, как её голос повышается на октаву и затихает, как она нетерпеливо и громко втягивает в воздух — довыделываешься и получишь огненным шаром, дракон драконом. Вот кому по настоящему принадлежит роль таргариеновской принцессы. Всё, кроме самих слов. — Ты изменилась. Он виноват. Из мешанины недовольства, злости и искреннего беспокойства она различает слова, ударившие ниже пояса. Милли словно впервые смотрит на неё. Эмили выглядит, словно в самый последний момент ей отказали в роли в денежном голливудском сериале, словно она потеряла такую ценную мамину подвеску, которую переодически носила на шее с одиннадцати лет, словно достанет из кармана пистолет и приложит к виску. Бам. Милли впервые видит её такой, во мгновение ока лишившейся своей живой привлекательности. Эмили вскакивает и ураганом уносится на своих высоких каблуках прочь, навстречу переполненным ночным улицам и высоким фонарям, в этом тонком платье с кружевными элементами. Милли посоветовала ей приобрести его неделями ранее. Кожанка, естественно, забыта; она не согреет оголённые плечи и лопатки. Фабиан, как самый заинтересованный свидетель, спешно хватается за темный материал и пряжки дружно звенят. Милли представляет, как он согреет её и без кожанки – неловкими, но искренними словами, шоколадными сигаретами и своей обволакивающей со всех сторон заботой. И, возможно, гнев в накрашенных глазах сменится если и не прощением, то смирением. Милли виновата. Она виновата в том, что ее жизнь стала похожа на обитель её бывшего фриковатого шотландского одногруппника: извечно незаправленная одноместная кровать со смятыми простынями, заляпанной то ли спермой, то ли слюнями подушкой, плесень на отживших своё продуктах и захламлённые полки с образовавшимися толстыми слоями пыли. Виноват вовсе не мужчина с кольцом на мизинце. Он, напротив, смотрел на неё с теплотой, что, наверняка, была общедоступна, пока она видела в этом что-то сакральное и возвышенное. И его осторожные и призванные уберечь её от глупости опрометчивых поступков слова стрелой попали вовсе не в голову, а порядком ниже — меткость его подвела. Дело в том, что он не уберёг ее амбициозное и слишком пылкое сердце прежде всего от себя. Лолита в интерпретации извращённого ума ее отчима, маленькая развратница и нарушительница хрупкого равновесия в их взаимоотношениях, которое нужно было беречь и холить, как мамин наследный сервиз. Она заполучила что хотела – сплетённые языки, невидимые ожоги от его прикосновений. И по началу это казалось непомерно многим, что он только мог ей предложить, но теперь это горстка копеек, которых не хватит даже на метро. А она хочет еженедельные спа-салоны, личного водителя и лишь в экстренных случаях такси класса люкс: совместные завтраки, щека к щеке, сообщения с работы в мессенджере при первой же возможности, свежие цветы в вазе. Сопливая диснеевская романтика. За чисткой зубов или когда неспешно проплывает мимо прилавков в супермаркете, в её голове лишь один вопрос, ненасытным червём прожирающий ей мозги. А если бы всё было иначе? И представляет утопичные сюжеты, которым место только в параллельной вселенной, где она на десяток старше своего нынешнего возраста, с нравом более кротким и не настолько больная им, что каждому станет тошно. В ней крепкая уверенность есть, что она бы прожила роли этих женщин, по настоящему подходивших ему и заслуживающих его интереса. Она же замечательная актриса, она же смогла сыграть даже драконью принцессу. Она перелистывает в голове воспоминания о самом нехорошем, пока мальчишка-бармен включает цветастую гирлянду и, видимо, набирается смелости вновь заговорить, как самым неуклюжим образом разворачивается, включая свое маломальское актерское мастерство и притворяясь, что забыл что-то важное и жизненно необходимое, заставляя её озадаченно проводить его взглядом. Милли, конечно, не разочаровалась его очередному исчезновению, но она рассчитывала на второе бесшабашное вторжение в её личное пространство. Теплое дыхание лизнуло её затылок. Она не оборачивается, замирает и блестящая интуиция её не обманула, когда слышит неизменный чопорный британский акцент. — Милли, что ты творишь. Что она творит ей бы и самой полезно узнать, тогда составит точный план действий, радикально отличающихся от её привычных. Может тогда она придёт к чему-то новому, заживёт иначе, начнёт проживать отличный от этого сценарий. Но пока она незаметно сжимает ткань штанов, кольцо неприятно вжимается в кожу соседнего пальца. Ответа от неё не нужно, она знает, что поставленный вопрос риторический, если вовсе не простая констатация того, что она медленно, но верно съезжает с катушек. Хочется так повернуться, но ей не позволяют. Милли спиной соприкасается с шерстью его костюма и оказывается в капкане его рук, поставленных ровненько по обеим сторонам от неё. Она пользуется возможностью, засматривается на выступавшие вены, на знакомое кольцо, царапнувшее гладкую поверхность барной стойки. И всё это несмотря на то, как хочется подарить размашистую пощёчину вместо новогоднего презента. — Успокаивайся, давай же, и мы пойдем. Она сжимает и разжимает челюсти, пока обволакивает шёлк его голоса. Он отчитывает, наставляет и одним словом воспитывает, словно она провинившаяся малолетняя дочь со своими непонятными взрослому миру капризами. Милли впервые с ним соглашается, что успокоиться нужно. Близится новогодняя ночь и она тоже подчиняется таким негласным правилам, что стоит пренебречь личными переживаниями и обходить всё негативное десятью кварталами, иначе соответствующе проведёшь следующие двенадцать месяцев. Милли помнит, как мама постоянно говорила ей это, из года в год. И до тринадцати лет эти слова были как волшебная таблетка, превосходившая в действенности все те, чей гарантированный успех казался более обоснованным и логичным: Милли, чем-то недовольная или раздраженная, а в основном большим количеством неприятных и слишком экстравагантных родственников в доме, унималась и сияла своей улыбкой за накрытым столом через удивительно маленькое количество времени. С её процветающим невзрозом, теперь вовсе не подростковым максимализмом, задачка становится сложнее, но она по прежнему выполнима. Смит испаряется позади неё. Милли словно прочно привязана и вдобавок приклеена самым сильным суперклеем. То, что с прочими посетителями её разделяет как минимум три места, только подливает масла в огонь и подкрепляет её ощущение того, что она провинилась и по-крупному. Несколько месяцев выносила всем мозг из-за болевшего по равнодушному к ней мужчине сердца. Браво, только не проспи на вручение награды «Самый взрослый поступок не самого взрослого человека». Она выдыхает и неловко ёрзает на месте. Мальчишка-бармен не оставляет её скучать и возвращается, только теперь с красной шапочкой, которую венчает белоснежный помпон, на макушке. Милли клянётся своей любимой пижамой и товарищем-котом своих соседей, которого с удовольствием время от времени угощает чем-то вкусным, что её неожиданный компаньон на этот час теперь светится ярче дешманских гирлянд, навешанных на искусственную маленькую ёлочку в углу. Милли всё равно, что послужило причиной таких разительных перемен в его настроении. Конечно, ей все равно, но она придвигается поближе и выжидающе складывает руки, замечая его отчаянные попытки не выложить все карты на стол. И он сжимает кулаки, готов запрыгать и закружиться на месте, когда выпаливает следующее на одном дыхании. — Сьюзан позвонила мне и сказала, что приглашает к себе отмечать! Она сказала, что приготовила моё любимое имбирное печенье и ждёт, представляешь! Милли смотрела на травмоопасный шквал его эмоций с округлившимися глазами. Она попыталась проигнорировать возникший вопрос в своей голове «Но она же не бреется и ты говорил, что готов своими руками прикончить эту несносную женщину?», решив, что это невежливо и неуместно. Он радуется и готов визжать от счастья, такого естественного и человеческого, что даже боишься проронить лишнее слово. Пока он готовился произнести свою пламенную речь, она успела перебрать несколько вариантов, начиная от выигрыша в казино и заканчивая успешным поступлением обратно в медицинский, но всё это оказалось чепухой. Милли неловко, но искренне улыбается. Мальчишка-бармен выуживает местами потрескавшийся айфон шестой из кармана джинс и несколькими кликами отыскивает что-то, от чего его глаза начинают блестеть сильнее прежнего и он на пару мгновений задерживается, прежде чем повернуть экран. Милли видит полненькую и миловидную девчонку его возрастной категории, измазавшуюся в земле среди цветочных клумб и, видимо, застигнутую врасплох камерой телефона. Сьюзан, точно. Милли одобрительно кивает и улыбается краешками губ. — Она очень милая. Милли поднимает взгляд от экрана и становится свидетельницей гордости в самом хорошем её проявлении. Забавно. Мальчишка-бармен, наклонившись, вновь чуть ли не сталкивается с ней носом, и в его глазах узнаётся эта самая мнительная неуверенность. Милли выдыхает и, кажется, готова согласиться на авантюру, которую он ещё даже не успел предложить. — В общем, она большая фанатка твоего сериала и, — мальчишка-бармен запинается на полуслове, но продолжает, — если тебе несложно, то можешь поздравить её с праздником в голосовом сообщении? Я просто не уверен, что если позвонить, то она возьмет трубку. На кухне шумно, сама понимаешь. Милли выслушивает его и отказать не может, несмотря на то, что ей стоит поторопиться. Пока он в волнительном предвкушении, она, зажимая кнопку, начинает записывать поздравительную речь, моментами странноватую и не слаженную, но искреннюю. В этом и вся прелесть. Слова ложились на язык сами и, завершив свой небольшой, но содержательный монолог последним поздравлением с наступающим годом, она отдаёт счастливому мальчишке-бармену телефон с неясным согревающим чувством удовлетворения где-то в середине грудной клетки. — Сьюзан забьет на все свои подарки, это точно. Она даже не подозревает, что с праздником её поздравит сама Рейнира Таргариен. Милли кажется, что если прямо сейчас она взглянет в зеркало, то вместо привычного отражения она увидит чудо-женщину. Такой она чувствовала себя еще в семь лет, когда открывала тяжёлые двери магазина пожилым и подкармливала дворовых кошек. Осознание того, что одним своим голосом она может скрасить чей-то праздник, неизбежно возрождает в ней это неописуемое ощущение. Милли с громко бьющимся сердцем встает со своего места и протягивает мальчишке-бармену руку, а он сперва не соображает, наскоро вытирает вспотевшую ладонь о джинсы и только тогда они обмениваются рукопожатиями. — С Новым Годом, — Милли на мгновение осекается и цепляется взглядом за бейдж, — Оливер. Милли не кривится, когда его хватка становится слишком крепкой. Это, конечно, хороший вопрос, откуда в нём столько силы при такой незавидной комплекции, и ответ на него мы никогда не узнаем. — И тебя, Милли, — он расплывается в теплой улыбке, которую она ему тут же возвращает в полном объеме. Оливер значительно понижает тон своего голоса и бросает многозначительный взгляд ей за спину. — Всё будет хорошо, честное барменское. Она нерешительно поворачивает голову через плечо вслед за его нарочно задержавшимся взглядом. Смит вешает на руку свой шерстяной пиджак и, не замечая никого вокруг, обменивается теплыми словами с кем-то по телефону. Милли может лишь предположить, что его собеседником была его мама. Только при разговоре с ней его глаза блестят особенной любовью, которая свойственна для сыновей любого возраста и положения, это неважно. Важно лишь то, что этих сыновей объединяют воспоминания о светлом и лишённом печали детстве. Такая выдающаяся редкость. Милли все же оборачивается на своего мальчишку-бармена, который поднимает ладонь в прощальном жесте и скрывается в подсобке. Милли расстерянно моргает и ненадолго сохранившееся тепло его ладони сжимает в кулачок. Всё будет хорошо. Она знает, что в последнее время яркость и переменчивость красок её эмоций — обыкновенное дело, и жаль, что на почте еще не появилось ни одного приглашения сыграть лишённую инстинкта самосохранения истеричку, женщину без тормозов, вечерами выискивающую в телефоне своего бизнесмена-мужа улики его измены; всё это сопровождается бокалом вина, желательно. Она бы попробовала и собрала немеренное количество похвалы в охапку, даже не зная, как донести до дома. И теперь, вместо привычного раздражения и уныния, её словно молнией позитива ударило, что теперь ходит вся, наэлектризованная. Но все эти всплески преподнятого настроения имеют скверное и неизменное свойство скоротечности, о котором пока думать не хотелось. Она шагает к единственному дожидавшемуся её человеку. Милли издалека старается распознать ингридиенты сложного коктейля его настроения — ничего, кроме задумчивости и отстраненности, словно минутами ранее не улыбался во весь рот. Милли оказывается достаточно близко, чтобы его ленивый и незаинтересованный взгляд с интерьера упал на неё. Улыбается он первым, едва заметно. Она, несмотря на недавнее желание увидеть его откровенное удивление от её размашистой пощечины, возвращает ему улыбочку в троекратном размере. Дьяволица, только рожек не хватает. А он забавляется, как и всегда. — Пойдем, малявка. Его тяжелая ладонь ложится на её плечо и она не стряхивает, а он словно ждёт этого проявления вздорности её поведения. Милли склоняет голову набок и голос её лишен недовольства, когда она произносит следующие слова. — Я же просила тебя не называть меня так, почему ты продолжаешь? Это бессмысленно. «Малявка» — это ярлык, который он наклеил ей на лоб еще с первых съёмочных дней. И она сначала зазря не возражала, потому что вцелом опасалась ему возражать — такой важный с копией сценария вышагивает, пока проводные наушники болтаются, скорпионовской энергетикой всех безжалостно заражает и создаёт впечатление кого-то привилегированного, наравне с режиссером. Таким образом «малявкой» он пытался её ободрить, когда терпеливо освещал ей тонкие грани актерского мастерства и она так или иначе чувствовала себя не в своей тарелке, еще не справляясь со страшным осознанием принадлежности к чему-то такому внушительному и серьезному. И незамысловатое прозвище срабатывало, она расправляла плечи, словно пытающийся раскрепоститься ребенок в футбольной команде, которому под строгим надзором своего тренера предстояло занести ногу над мячом. Но многим позже это стало раздражать, когда съемки в царственных залах и езда на специальном приспособлении, имитирующем дракона, оказались наравне с тарелкой хлопьев по утрам — настолько же обыденно и предельно понятно, а отношения с актёром, который казался любопытной диковинкой и не больше, вышли за рамки коллегиальных. Милли сначала не могла найти хорошего объяснения, почему она начинает вспыхивать каждый раз, когда «малявка» лёгким толчком касается ее спины, плеча, а порою слишком самоуверенно прямо в лоб. Потом только понимание пришло, что её раздражает всё целиком и приевшееся прозвище лишь капля в море. А почему то, что никогда не было запятнано негативом, начинает таким становиться? Милли всегда с опаской посматривала на ценники за часовой сеанс с психологом, поэтому пришлось выкручиваться с помощью «Шардоне» в изящных бокалах, смятой пачки сигарет на маленьком круглом столике, холодного балкона и внимательной к деталям подружкой. Эмили на тот момент было сложно назвать подругой, ведь с ней объединяли лишь лишенные смысловой нагрузки непродолжительные видеоролики со съёмок драконьего сериала, суть существования которых заключалась в том, чтобы обязательно достигшие совершеннолетия дети посмотрели, чем пытались развлечь себя их матери помимо постоянного повторения, как мантры, безумных словечек на всецело безумном валирийском языке. Но эти многочасовые анализы чего хочет от жизни, чем и кем дышит, о чем размышляет этот напыщенный и никому не сдавшийся актёришка, стали положенным началом их дружбы. И результатом этих анализов стало не только желание соскочить с этого проклятого балкона и, если силы воли не хватит, купить билет на самолёт в один конец, но и осознание простой истины — она злится, потому что бессильна. Она хочет пролить это невыносимо горькое эспрессо ему на колени просто потому что знает, что его постель греет это бесчисленное количество женских тел, а не она, как бы примитивно это ни звучало. Она порывается разорвать лежащие на его коленях листы со сценарием, потому что их первый и единственный раз ещё одна монетка в его копилку, толком ничего не значащая и забытая. Она какой раз возвращает в магазин тушь, которая оказывается ни разу не водостойкой, потому что больше, чем это снисхождение, не получит. — Потому что ты малявка. Он отвечает таким тоном, словно это что-то очевидное и понятное даже пятилетке. Милли, что просто невероятно, не перечит и не окатывает волнами раздражения. Это, видимо, последняя стадия отчаяния и бессилия, когда не сопротивляешься и принимаешь всё как данное. Смит похлопывает ладонью по карману брюк, где притаилась пачка его отвратительных, по её мнению, сигарет. Она зачем-то прослеживает за этим незамысловатым действием, а он смотрит на неё свысока с блеском в глазах, словно знает что-то, что не знает она сама. Милли хмурится. Её всегда это настораживало и завораживало одновременно — привычная комбинация для всего, что относится к мужчине, изводящему её уже какой месяц. И он разворачивается в сторону выхода, накинув пиджак и хватая своё пальто, даже не оборачиваясь, зная, что она от него не отстанет ни на шаг. Несильный мороз мгновенно цепляется за неё своими когтистыми лапами. Он вредничает, колет ее, заставляя вздрогнуть иной раз и щиплет за уши и нос, а те мгновенно розовеют. Милли хочется высунуть язык и горячим кончиком словить снежинку. Неважно, что морозом обожжётся, курточка наполовину расстегнута. Она забывается, рассматривая лондонские зимние красоты, как слишком спешивший мальчишка врезается в ее бок. Милли ахает от неожиданности, смотрит вниз и видит не менее испуганного второго Маколея Калкина в его звездном детстве. Настолько похож, что хочется по инерции посмотреть в сторону и высмотреть двух вороватых мужчин в оборванной одежде, с перьями на голове и ожогами по всему лицу. Милли на ногах удерживается только благодаря крепкой ладони, вновь лёгшей ей на плечо. Мальчик наспех поправляет съехавшую шапку и даже не извиняется, просто мчится напролом дальше, пока обязательно не столкнётся с кем-то пострашнее и не таким безобидным, как Милли. — Он похож на Кевина из «Один дома». Задумчивый голос заставляет её глянуть на его обладателя, чьи слегка растрепавшиеся тёмные волосы уже успело припорошить мокрым снегом. Милли усмехается, замечая, как одинокая снежинка плавно опускается на его щёку. Она слишком смело касается его холодной кожи подушечками покрасневших пальцев, побуждая взглянуть на неё, а не вслед мальчику-сорванцу. У неё получается и очень хорошо, вызывает своим намеренно долгим прикосновением желанное удивление, которое прямо на глазах превращается в маленькую улыбку, заигравшую на его губах. И Милли всё понять не может, с чем связана бледная краснота его щек. — Заболеешь же, — Смит перехватывает её холодную ладонь, сжимает её пальцы, которые совсем скоро лишатся способности двигаться. Милли легонько кусает нижнюю губу и он отпускает, но лишь для того, чтобы застегнуть молнию её куртки по самый подбородок. — Пойдём, а то без нас уедут. И он опять проходит вперёд, даже не оборачиваясь и неизменно зная, что она не отстанет от него ни на шаг.