in another universe

      Кихун снова не спит.       Сидя на твёрдом матрасе своей кровати, он бесцельно пялится в кирпичную стену, на которой виднеются капли крови, оставшиеся от недавней перестрелки.       Это было глупо. Глупо и самонадеянно. Думать, что он может что-то изменить, надеяться, что у него хватит сил остановить то, что годами ставилось на поток, полагать, что у него получится разрушить корпорацию, которая находилась под защитой самых влиятельных людей в мире.       Ещё глупее было заразить своим энтузиазмом людей, которые просто хотели выбраться отсюда. Попытаться повести их за собой и потерять почти всех… Тех, кто доверился ему. Поверил в слова безумца, твердящего, что знает, как всё это остановить, но у него ничего не получилось.       И как бы горько ни было в этом признаваться, но Ведущий был прав, когда спросил, нравилось ли ему играть в героя. Ведь он действительно посчитал себя всесильным, когда решил положить этим смертельным играм конец, когда пропустил свой рейс, вновь увидев Вербовщика, когда два года охотился за ними, тратя миллиарды вон на борьбу с призраками.       Почему они просто не могли дождаться очередного голосования? Ведь нажавших на «крестик» было куда больше, чем желающих продолжать эти кровавые игры. Почему они просто не могли переждать одну чёртову ночь? Сейчас у него нет никакой надежды, они все погибнут из-за него. Все, кто хотел уйти, больше не смогут вернуться домой из-за него. Даже если их оставят в живых охранники, «кружков», наверняка, осталось больше, так что исход голосования становится почти очевидным. И даже если они смогут сыграть в ещё одну игру, никто не гарантирует, что они останутся живы. Он преследовал благую цель, но какой ценой?       У него больше никого не осталось. В прошлый раз он потерял друга детства, сейчас своего лучшего друга, единственного человека во всём мире, кому удалось пробудить в нём того старого Кихуна, каким он был до того, как впервые оказался на этих проклятых играх. И более того, он уверен, что потерял и Ёниля тоже. В ушах до сих пор стояло его хриплое сипение: «Мы проиграли, Кихун, всё кончено», а затем оглушительный выстрел.       Да, он потерял всех, кто заставлял его чувствовать хоть что-то. Как будто кто-то разорвал его грудь и вынул горящее сердце, оставив на его месте зияющую пустоту, с которой ему придётся жить то время, что позволит Ведущий. Почему-то сомнений в том, что его жизнь теперь зависит от этого человека в устрашающей чёрной маске, не оставалось. Была ли ещё причина, по которой он до сих пор был жив? Неужели он недостаточно настрадался, глядя на то, как смерть забирает ни в чём не виновных и дорогих ему людей? Что он ещё хотел получить от него?       Глаза жжёт от непролитых слёз, но Кихун лишь остервенело трёт покрасневшие глаза и продолжает пялиться в пустоту.       Некстати вспоминается лицо Чонбэ за секунду до прогремевшего выстрела, унёсшего его жизнь. Его полные надежды глаза и раскаяние — в противовес чёрные холодные глаза пластиковой маски Ведущего, Кихун этого не видел, но догадаться, что в этот момент на чужих губах играла ухмылка, было несложно. Затем его приложили прикладом автомата, и всё закончилось… Он пришёл в себя лишь в общежитии, на собственной кровати, и с ощущением полного бессилия.       И именно в этом была правда. У него с самого начала не было шансов. Ему не следовало начинать то, что он не сможет закончить. И ему следовало сесть в тот блядский самолёт и забыть обо всём, что здесь происходило. Но он так хотел всё изменить, что не заметил, как изменился сам.       Разве мог бы старый Кихун позволить слабым и беззащитным погибнуть ради собственных желаний? Разве смог бы он пожертвовать близкими и друзьями, чтобы приблизиться к собственной цели? Разве он мог так яростно ненавидеть тех, кто хотел продолжить игру, и желать им смерти?       И он мог бы продолжать оправдывать себя тем, что всё это было ради высшей цели, ведь он так мечтал всё прекратить, спасти всех этих людей, что сам не заметил как превратил их в пушечное мясо. И Ёниль был чертовски прав, когда сказал, что в прошлый раз не Кихун убил всех тех людей, за смерти которых он получил главный приз…       Вспоминать об Ёниле почему-то было больно, как будто тот успел прочно обосноваться в давно окоченевшем сердце за те недолгие два дня, что они провели бок о бок. Внимательные тёмные глаза, что долго и изучающе смотрели на него, всплывают в памяти, заставляя сердце болезненно сжаться (как будто Кихун мог что-то чувствовать), кривая улыбка, расползающаяся на чужих полных губах каждый раз, когда он смотрел на Кихуна, и даже неуместные шутки, над которыми Ёниль смеялся в одиночестве, — все это отложилось в памяти так ярко, будто не было шокирующих событий и неожиданных смертей, что могли бы вычеркнуть этого человека из воспоминаний.       Безуспешно.       Его взлохмаченные волосы, спадающие на лоб, низкий голос, от которого непроизвольно мурашки бежали по телу, и то, как он всегда занимал сторону Кихуна, нарываясь на неприятности из-за других игроков, ненавязчивая забота о беременной Джунхи и язвительные шуточки. Его трогательная история о больной жене, ради которой он и пришёл на игры. Теперь бедная женщина даже не узнает, как погиб её муж, и всё из-за него… Он обрёл нового друга, хотя зарекался сближаться с кем-то вновь, человека, которому хотелось открыться впервые за долгие три года, что он провел в желании уничтожить тех, кто отобрал у него право на прежнюю жизнь.       В ночной тишине звук работающей камеры кажется слишком громким. И Кихун вскидывет голову, замечая красный огонёк, сообщающий о ведущейся записи. И Кихун знает, что господин Ведущий наблюдает.       Он не помнит, как оказывается стоящим прямо перед камерой, как вглядывается в горящий огонёк, едва различимый в сумраке ночи, как полный отчаяния крик срывается с сухих искусанных губ.       — Я сдаюсь! Слышишь? — взгляд, полный ненависти и презрения, направлен прямо в камеру. — Вы победили, отобрали всё, что у меня было! Достаточно, просто позвольте людям, желающим уйти домой, покинуть игру, ведь вы тоже люди! — голос срывается, а по щекам начинают течь горячие слёзы, которые Кихун тут же размазывает по впалым щекам испачканными в крови пальцами. — Ты должен отпустить их, не меня, но их!       Ему плевать, что он может нарушать покой остальных игроков, ведь вряд ли кто-то из них мог спокойно спать после пережитого. Но даже если бы он и разбудил кого-то, ему бы не было до этого дела — к чёрту, он только что лишился двух близких ему людей. И Кихун не хочет думать, как он так легко причислил Ёниля к этой категории.       — Вы забиваете нас как свиней, но должно же хоть что-то человечное в вас остаться, чёрт бы вас всех побрал!       Кажется, кто-то из игроков велит ему заткнуться, кто-то обеспокоенно перешёптывается, но Кихун этого не замечает, продолжая смотреть на красный огонёк камеры. Он даже не слышит, как открываются металлические двери, и как в помещение входят уже знакомые охранники в масках.       Последнее, что он чувствует перед тем, как провалиться в темноту, как что-то тяжёлое ударяет его по затылку.

***

      — Кучка идиотов, — яростное шипение доносится как будто из-под толщи воды, — я же просил их быть аккуратнее. Кретины.       С трудом Кихун всё-таки различает едва слышные шаги, эхом отдающие прямо ему в затылок, сильнее всего пострадавший за последние несколько часов. Ворчливый голос смутно кажется знакомым, но он сейчас ни в чём не уверен, он даже глаза не может открыть, что уж говорить о сложных мыслительных процессах.       Шаги становятся ближе и замирают совсем рядом. Что-то похожее на стакан опускается на деревянную поверхность.       Кихун борется с собственным телом, когда пытается пошевелиться или хотя бы открыть глаза. С неудовольствием он отмечает, что лежит на чём-то мягком (надо же, его не бросили на пол как побитую собаку), под головой предусмотрительно лежит подушка. Хриплый стон срывается с его губ, когда он с трудом открывает глаза, в которые тут же ударяет яркий свет потолочных ламп.       — Моё упущение, — всё тот же голос звучит немного виновато, а после до ушей Кихуна доносятся шаги и щелчок выключателя — свет в комнате становится более приглушённым.       — С-спасибо, — собственный голос кажется чужим, а по горлу как будто прошлись наждачкой.       — Приходите в себя, Кихун, — щеки касается тёплая ладонь, заставляя Кихуна вздрогнуть, — у нас будет долгий разговор. На столике рядом вода и обезболивающее, кажется, досталось Вам намного сильнее, чем планировалось.       «Планировалось?»       Какого хрена?       Хочется закричать во всё горло, спросить, что за нахрен сейчас происходит, и почему он до сих пор жив. Но сил, как моральных так и физических, хватает лишь на то, чтобы неловко сесть на кожаном диване и опустошить стакан с водой, оказывшийся сейчас как нельзя кстати.       Фигура перед ним выглядит внушительной. Особенно в свете множества огромных экранов, на которых были видны коридоры, игровые комнаты и даже общежитие, где на полу до сих пор лежали тела убитых игроков и охранников.       К горлу подкатывает тошнота. Его расшатанное сознание не сразу понимает, где он находится, но когда спустя несколько секунд Кихун понимает, что перед ним стоит настоящий Ведущий, без сожаления застреливший Чонбэ прямо у него на глазах, подсознательно сжимается на диване, подбирая под себя ноги. То ли желая казаться меньше, то ли пытаясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Хотя, учитывая сколько всего он наворотил, у него явно не получилось остаться незамеченным.       Однако Ведущий как будто бы совсем не обращал на него и его копошения внимания. Он был сосредоточен на рассматривании записей перед собой, ну, или по крайней мере выглядел так со стороны.       — Натворили Вы, конечно, делов, игрок четыреста пятьдесят шесть, — Ведущий не оборачивается, его фигура полностью скрыта чёрным плащом, на голову накинут капюшон, но голос не был искажён маской, значило ли это, что Ведущий не боялся быть раскрытым? — Что прикажете с Вами делать?       Кихун слышит лёгкую улыбку в голосе Ведущего, но он не уверен, что у него есть ответ на заданный вопрос, который кажется риторическим. Поэтому он продолжает молчать, разглядывая силуэт и думая о том, что тот по какой-то причине тоже кажется ему знакомым. Конечно, до этого он уже виделся с ведущим в зоне администрации, но не то чтобы у Кихуна было время разглядывать чужую фигуру.       — Молчите, — Ведущий хмыкает, — похвально. Однако грустно, что мы с Вами встречаемся при таких обстоятельствах, по правде говоря, в нашу прошлую встречу Вы были куда более разговорчивым.       — Не припомню такого, — получается как-то слишком обиженно, но Кихун старается игнорировать то, как звучит его голос.       — Обижаете, не делайте вид, что не помните ту поездку, когда Вы пытались похитить меня.       — Так это были Вы, в той машине, — осознание бьёт слишком сильно, — значит, мы встречаемся в третий раз. Лестно.       — Четвертый, — поправляет Кихуна Ведущий, — вы дважды сидели в моей машине.       Кихун хмурит брови, пытаясь вспомнить, когда он ещё мог оказаться в том дорогом лимузине. Если только… Три года назад, когда он возвращался с игр…       — Три года назад тоже были Вы? — согласный кивок. — Дважды лестно, столько внимания одному мне — домой довезли и до игр подбросили. Если бы не ситуация, в которой мы находимся, я бы решил, что Вы заинтересованы мной.       По правде говоря, Кихун не знает, как позволяет всем этим словам слетать с собственного языка. Он был напуган настолько, что мозг, кажется, окончательно отключился, либо же адреналин от недавней перестрелки только что ударил его по мозгам со всей силы. Очень вовремя. Учитывая, что перед ним стоит Ведущий, способный пустить пулю ему в висок в любой момент, и, наверняка, поджидающую за дверью охрану с автоматами наперевес.       Однако удивлённый вздох, донёсшийся со стороны Ведущего, что всё это время стоял неподвижно, словно статуя, заставляют его отвлечься от мыслей о смерти по собственной глупости.       — Тяжёло не быть заинтересованным в игроке, который, получив немалый выигрыш, желает вернуться на игры, — кажется, Ведущий возвращает ту невозмутимость, с которой он вёл беседу до неловких попыток Кихуна в разряжение обстановки. — Так, что Вы планируете делать сейчас, Кихун? Ваш план провалился, погибших стало только больше, каков следующий шаг?       — Вы мне скажите, не просто так ведь Ваши люди притащили меня сюда.       — Может, мы планировали избавиться от Вас без лишних свидетелей, — Ведущий цепляет руки в замок за спиной.       — Если бы Вы хотели меня убить, уже бы сделали это, — говорит Кихун, не до конца уверенный в своей догадке, — ничего бы не помешало пристрелить меня на той лестнице, но Вы оставили меня в живых.       — В школе Вы были таким же наблюдательным?       — Это…       — Скажите, Кихун, стоило ли оно того? — голос Ведущего снова становится требовательным, низким и глубоким, заставляющим мурашки ползти по коже. — Стоила ли смерть Ваших товарищей того, чтобы добраться до меня? Что изменила Ваша маленькая игра в героя? Чувствуете ли Вы удовлетворение от того, что оказались здесь? Я ведь всего в паре метров от Вас, безоружный, и ничего не мешает Вам убить меня сейчас. Но Вы не пойдёте на этот шаг, а знаете почему?       — Почему? — не то чтобы Кихуна интересовала версия Ведущего, у него был ответ на этот вопрос, но иногда всё-таки стоит проявить вежливость.       — Сейчас Вы понимаете, что моя смерть ничего не изменит. По правде говоря, я думаю, что вы всегда это знали. Вместо меня здесь мог бы стоять кто угодно, пусть даже Вы, и эти игры бы всё равно продолжались, в Корее и по всему миру. Даже если избавитесь от меня — на моё место придёт кто-то другой. Всё просто.       — Но это жестоко, — Кихун предпринимает ещё одну попытку возмутиться.       — Не жёстче того, что Вы устроили. Это ведь Вы отправили всех этих людей под пули. В какой-то степени, я даже немного разочарован тем, как легко Вы пошли по головам ради достижения цели. Как Вы сказали: «жертвовать малым», что ж, кажется, что-то в Вас всё-таки изменилось.       Кихун молчит, по правде говоря, ему нечем крыть. Он прекрасно знает, как поступил со всеми, кто решил пойти за ним, и знает, что ему и жизни не хватит, чтобы отмыть их кровь с рук.       — Знаете, Ваша вера в то, что Вы можете всё изменить, даже захватила меня в один момент. Ваши глаза так горели, когда Вы придумывали этот абсолютно дурацкий план по захвату корпуса администрации, кажется, последний раз я видел этот блеск тогда, когда Вы только-только сюда попали.       — Видели? — проходит несколько секунд, прежде чем Кихун понимает, о чём говорит Ведущий, — точно, камеры. Тогда почему же не вмешались?       — Потому что играть намного интереснее, чем смотреть.       Когда Ведущий произносит эту фразу, Кихуна как будто прошибает током. О Ильнам, старик, играющий под номером «001», один из организаторов этих самых игр перед смертью сказал ему то же самое. Его глаза расширяются, когда он понимает, что происходит на самом деле.       Вот почему фигура и настоящий голос Ведущего казались такими знакомыми, потому что он видел этого человека раньше, когда сидел с ним рядом, слышал его голос раньше, тогда, когда он рассказывал про больную беременную жену, которой нужны были деньги на лечение, когда поддерживал его план по захвату Ведущего.       Игрок под номером один — О Ильнам, оказавшийся не тем, за кого себя выдавал во время игр. И снова игрок под номером один — О Ёниль… Разве могла история повториться дважды?       Кихун вскидывет голову в тот момент, когда Ведущий снимает капюшон с головы и поворачивается. И в эту же самую секунду Кихуну хочется выстрелить себе в висок, потому что он сталкивается взглядом с тёмными глазами Ёниля, который оказался ни кем иным, как настоящим ведущим блядских игр на выживание. И сейчас в его глазах не было ни капли насмешки, лишь искреннее любопытство, будто ему действительно была интересна его реакция на вскрывшуюся правду.       — Ты…       Договорить Кихун не может. Водоворот мыслей, бурлящий ещё несколько минут назад, стихает. Кихун тяжело вздыхает, опуская голову. У него действительно больше не остаётся сил для борьбы.       — Ты ведь... Я думал, что ты погиб, что вы все мертвы, — одинокая слеза скатывается по грязной щеке, — это было жестоко, — Кихун и сам не замечает, как забывает о вежливости, переходя на «ты», как будто они с Ёнилем давно были близкими друзьями.       С другой стороны, кто знает, может, в другой вселенной у них был шанс.       — Ты расстроен тем, что я жив, или тем, что тот, кому ты поверил, оказался тем, кого ты так отчаянно хотел уничтожить?       Голос Инхо спокойный и тихий, как будто он действительно боится нарушить эту атмосферу искренности.       — Хоть что-то из того, что ты рассказал на игровом поле, было правдой? — Кихун игнорирует чужой вопрос, ладони сжимаются в кулаки.       — Я был абсолютно искренен со всеми вами, разве что на счёт имени соврал.       — Ну, ещё бы, — фыркает Кихун, перебивая.       — Моё настоящее имя Хван Инхо, — продолжает Ведущий, игнорируя «мне не интересно» от Кихуна, — и у меня действительно была беременная жена, которой требовались деньги на лечение. Именно из-за них я оказался на этих играх много лет назад, ради неё я сделал всё, чтобы выиграть, но было слишком поздно. Я ни в чём не обманул тебя, Кихун, мне действительно нравилось играть с тобой и говорить тоже, но и позволить тебе помешать проведению игры я тоже не мог. Прости.       — Прости? — вскипает Кихун, в одно движение поднимаясь с дивана. — Ты помогал нам придумывать план по захвату... себя же? Это даже звучит абсурдно, — с каждым произнесённым словом Кихун подбирается к Инхо всё ближе, — ты убил своих людей, чтобы... Что? Развлечься? Сломать меня?       — Не мог же я позволить им убить тебя, — пожимает плечами Инхо, выглядя при этом совершенно невозмутимо. — Это было бы неправильно.       — Ты себя слышишь вообще? — Кихун повышает голос, переходя на крик.       В этот момент дверь резко отворяется, заставляя Кихуна отшатнуться от Инхо.       — Господин, всё хорошо? — обеспокоенный голос кого-то из сотрудников доносится из-за спины, и Кихун оборачивается, вскидывая бровь. Человек в чёрном костюме и маске с изображением квадрата замер в дверном проёме, готовый броситься в атаку в любой момент.       — Всё в порядке, мы просто разговариваем, — Инхо взмахивает рукой, прогоняя «квадрата». И Кихун думает, что нисколько бы не удивился, если бы в дверной проём сунулись ещё несколько любопытных голов в розовых капюшонах.       Честно говоря, он бы не удивился вообще ничему.       — Я ожидал другой реакции, честно говоря, — признается Инхо, как только закрывается дверь, — ты не перестаёшь меня удивлять.       — Не обольщайся, я просто в шоке, — ворчит Кихун, делая ещё один шаг назад. — Как ты вообще спишь ночами, зная, что причастен ко всему этому?       — Отношусь к своей работе как к работе, — честно говорит Инхо, — ничего личного. Никто не заставляет этих людей участвовать в играх, более того, у них всегда есть возможность покинуть это место и вернуться домой. Но ты сам неоднократно становился свидетелем того, во что превращаются люди, одержимые жаждой денег.       — Ты ведь так настаивал, чтобы я вернулся к обычной жизни, но сам после победы вернулся сюда. У тебя ведь тоже не получилось продолжить жить так, будто ничего не произошло?       — Выйдя отсюда, ты никогда не будешь прежним человеком, это правда, — кивает Инхо, поджимая губы, — мне дали возможность, я ей воспользовался.       — И тебе не жаль всех этих людей? — Кихун кивает на экраны, имея в виду участников всех игр, в которых Инхо был ведущим.       — Каждый сам делает выбор, тебе стоит понять это — никто никого ни к чему не принуждает, — Инхо молчит несколько секунд, — мне жаль, что тебе пришлось разочароваться в Ёниле и потерять друга, но по-другому бы ты не понял.       — Думаешь, я поверю в эти слова?       — Ты волен верить во что угодно, это не отменяет того факта, что я был искренним с тобой и искренен до сих пор.       — Почему ты сказал, что не мог позволить своим людям убить меня?       Инхо молчит несколько минут, изучая эмоции на чужом лице — сведённые к переносице брови, надутые губы.       — Ты был близок к истине, когда сказал, что я был заинтересован в тебе, — от услышанного Кихун задыхается, — сначала дело было в господине Ильнаме, я приглядывал за ним, но он так легко сдружился с тобой, что я начал наблюдать и за тобой тоже. Время шло, ты открывался с разных сторон, в твоих глазах горела решимость — ты хотел выжить, и у тебя это получилось, несмотря на то, какое количество людей пыталось тебя подставить. Становилось лишь интереснее. Ты не притрагивался к выигранным деньгам, и как сумасшедший пытался отыскать нас, а потом и вовсе захотел вернуться, чтоб прекратить игры.       — И ты заинтересовался ещё сильнее, — перебивает его Кихун, обдумывая услышанное.       — Разумеется, ведь я не мог допустить, чтобы твой план сработал, — взгляд Инхо неосознанно опускается на чужие губы, как и десятки раз до этого, — а потом начались игры, и я подумал, что могу действительно получить удовольствие, играя в них с тобой. К тому же, так было проще оберегать тебя.       Кихун закрывает глаза. Для одного дня событий было слишком много, его мозг отказывался воспринимать реальность, куда проще было думать, что всё это просто плохой сон.       — Что ты планируешь делать дальше?       — Мы дадим вам ещё одну возможность проголосовать после того, как закончим уборку, — вздыхает Инхо, — если большинство захочет уйти, мы позволим.       — Не захочет, — качает головой Кихун, — многие «крестики» погибли, пытаясь добраться до тебя.       — Значит, такова судьба, и ты не в силах это изменить. Если не захочешь возвращаться к играм, я пойму, и дам тебе возможность уехать.       — Что это ещё за привилегии? — бровь Кихуна приподнимается в недоумении.       — Будем считать это компенсацией за небольшой обман, — Инхо улыбается, и эта улыбка выглядит искренней.       — Что будет с телом Чонбэ?       — Поваляется на больничной койке пару дней, пока не оклемается, потом поедет домой. Раненые игроки нам здесь не нужны.       — Он жив? — Кихун оказывается рядом слишком быстро, хватает ладонями Инхо за плечи и слегка встряхивает его.       — По большой случайности пуля попала ему в плечо, — закатывает глаза Инхо, пытаясь игнорировать бешено стучащее сердце.       — Но я лично видел…       — Кихун, — Инхо осторожно убирает чужие руки со своих плеч, — ты был в таком состоянии, что мать родную бы не узнал, — тёплые ладони ложатся на щёки, заставляя Кихуна приподнять голову и посмотреть Инхо прямо в глаза, — с ним всё будет хорошо.       Кихун ничего не говорит, просто крепко обнимает Инхо, притягивая его ближе за широкие плечи.       — Спасибо, — едва слышно шепчет Кихун, его рука вплетается в чужие волосы на затылке, — правда спасибо, ты человечнее, чем хочешь казаться.       — Буду считать это комплиментом, — Инхо осторожно выпутывается из объятий, неловко поправляя плащ.       — Ты знаешь, — Инхо заинтересованно смотрит на него, — я всегда так легко доверяюсь людям…       — Я заметил, — перебивает его Инхо, — ты дважды попался на удочку с первым номером, — Кихун смотрит на него, приподняв одну бровь, — прости.       — Я бы хотел встретить тебя при других обстоятельствах, — признается Кихун, глядя Инхо прямо в глаза, — чтобы узнать настоящего тебя без обмана и вкуса крови на языке, — Инхо слушает чужое признание, затаив дыхание, — чтобы мы не оказались по разные стороны баррикад.       — Я бы тоже хотел встретить тебя раньше, Кихун, — вторит его словам Инхо, — но не потому что я не смогу смириться с тобой настоящим, а потому что ты не сможешь до конца принять и понять меня таким, каким сделали меня эти игры. Но если бы ты позволил сделать мне небольшую глупость…       — Сделай, — перебивает его Кихун и не без удовольствия отмечает, каким очаровательным выглядит Инхо в этот момент. За секунду до того, как прижаться своими губами к губам Кихуна.       Всего лишь несколько касаний, наполненных взаимностью, болью, разочарованием и желанием никогда не отпускать человека рядом. Но обстоятельства сильнее, и они оба понимают, что этот их первый поцелуй навсегда останется последним, потому что им не суждено быть вместе, ведь они были друг для друга правильными людьми, встретившимися в неправильное время.       Возможно, в одной из десятка других вселенных они могли бы стать кем-то большим, чем людьми, встретившимися лишь для того, чтобы уничтожить друг друга. Товарищами, друзьями… возлюбленными? Возможно, в одной из десятка других вселённых, у них всё получилось. Они были теми, кем они были рождены стать друг для друга. Возможно, в одной из десятка других вселенных…       Но не в этой…