Fucking Christmas

Сколько осыпали тебя баблом,

Пытались овладеть путём любым;

Но только одного не понимали - глупцы:

Лишь я один знаю, как тебя любить!

Рождество застаëт Гордона новой косой стрижкой, опасными гирляндами и коньяком в кофе. В полицейском участке всё стабильно — большинство уже не желает работать, предполагая, что преступники тоже хотят провести время с семьёй за делëжкой праздничной индейки. Джеймс и сам не против остаться дома с детьми, но гражданский долг снова почему-то оказался важнее. Кофе без пенки оседает на усах спиртными каплями. Самый честный полицейский города пугается, когда к нему заходят с первым полезным делом за день. У работничков снег на плечах, слегка помятая фуражка и очень удивленные лица. Что-то на грани шока и обморожения, стекающего с красных щëк тающим льдом. — Мы нашли Ра'с аль Гула. — Молоденький коп кладëт перед лейтенантом черно-белое фото ужасающего качества. Глубоко посаженные глаза, видимо, голубые, но по тонкой ксерокопии трудно понять. Идиотская плешивая борода, улыбка, перекрывающая всё впечатление от предполагаемого уродства. Лет на несколько старше самого Гордона, а, может, и нет... Возраст предполагаемого преступника Джеймса не интересует, его интересует другое. Мужчина кажется смутно знакомым. И это сумасшествие: где он мог встретиться с террористом, прости господи? Люди, конечно, бывают разные, каждый день можно пройти мимо преступника, каждый день его окружают насильники, убийцы и наркоманы, но он помнит именно эту челюсть и именно этот странный взгляд. Рождество несколько лет назад. Скука. Сигарета, порванный презерватив и горячее послевкусие слов «мне не нужен твой номер, я не думал перезванивать». Послевкусие опьянения поцелуя без алкоголя. — Это не он. — Гордон мотает головой, пытаясь, видимо, сбросить с себя груз ответственности за самовольное оставление рабочего места в далёком прошлом. Во-первых, это вообще очень странно, что он переспал с незнакомцем на улице. Во-вторых, если уж он действительно это тогда сделал, то точно не мог переспать с проклятым Ра'с аль Гулом. Ну, не мог же? Кофе валиться из рук, заливает важнейший отчёт, за отсутствие которого начальство будет Гордона нежно и долго... Отчитывать. Но это всё просто неважно перед такой отвратительной опасностью как передача преступника международным организациям. — Как не он? — Запыхавшийся мальчик нервно трогает полицейский жетон, смотря на вышестоящего как на идиота. — Мы его с поличным поймали, он у нас в изоляторе сидит. Этот? В изоляторе? По крайней мере в этом душном помещении не один Джеймс идиот. Хотя, куда такого поместить? Только в Аркхэм, связав крепкими ремнями и испинав подтянутые бока. Ох, а какие у него были мышцы! Идеальные для того, чтобы сейчас сломать дешёвые наручники и ускользнуть из под страдающей слепотой камеры видеонаблюдения. — Где? — Гордон попадает рукой прямо в остывший кофе, шипит как недовольный рыжий кот, подпрыгивает с места, готовый стартовать на поимку опасной птички. Очень большой птички. И сексуально привлекательной. Джеймс даже не знает, что его тянет к этому изолятору. Обида, вина? Может быть, дрожь в ногах, которая преследовала его с того момента, как он умылся снегом после самого спонтанного секса в своей жизни? Может быть, рождественское чудо, которое должно превратить унылый день в романтическую комедию? Романтическую комедию с несчастным полицейским и очень плохим парнем. Да твою мать! — Что ты тут делаешь? — Глупый вопрос преступнику. Что он тут делает? Наверное, оказался по ошибке. Гордон смотрит куда-то в сторону, не желая замечать очевидного. Очевидного красавца в стильном чёрном костюме. Браслеты на таком фоне даже приобретают изысканный блеск, как снег, которым покрывается чёрная кровь, вытекшая из жертвы праздничной драки. Ра'с смотрит в потолок, ухмыляется и выносит неутешительный вердикт: — Сижу. Не такое уж и большое расстояние ноги Джеймса преодолевают сами. Он наклоняется прямо к ребристым ушам, шепчет горячо и недовольно, ругается и молиться одновременно. Выражает ужасающий гнев и самое праведное сострадание. — С чем тебя приняли? — Гордон пытается шикнуть так, чтобы мозг не разлетелся на окровавленные осколки. Так, чтобы эта гнида хоть немного всколыхнулась от давно угасших чувств. Или от чувств которые вообще никогда не горели. — Сегодня Рождество! Как можно умудриться... Тусклые мелкие глазки всё-таки посмотрели на Гордона. То ли с презрением, то ли с сочувствием, но никакой любви там явно не было. Джеймс готов был задушить столь ценного преступника голыми руками, лишь бы не чувствовать стыда за иррациональное желание помочь твари выбраться. Хотя, почему же иррациональное? Сегодня Рождество. Всякое случается. — Кажется, случайно убил двух служителей закона. Или трёх. — В этих словах нет садистского наслаждения. Джеймс соврëт, если напишет в протоколе, что в этих словах хоть что-то было. Правда, наслаждение или сумасшествие. Нет, ничего такого, только скромность университетского преподавателя, громкость библиотечной старой девы. Ра'с издевался, но издевался так по-особому, что можно было стерпеть. — Честно говоря, не считал, но, кажется, четвёртый был не виноват, просто защищал пятого, который влюблёнными глазками смотрел на шестого, который в свою очередь сильно расстроился, когда седьмой упал замертво. От аль Гула несëт морем. Царапающим белым песком, душным солёным воздухом, карамелью, пачкающей пальцы и тошнотворной ложью, которую понять может только лейтенант. Он ведь никогда не был на море. В жизни не притрагивался к дорогим духам. Но хотелось верить, что прозрачные следы порошка — это соль, а запах жары — это не запах смерти. Это не взрывные устройства, не порох и не жестокость, укутавшаяся в чёрный пиджак. Это что-то другое, романтичное. Джеймс всё ещё хочет на море с человеком, бесстыдно раздевшим его на морозе. — Обязательно надо было портить Рождество? — Гордон знает ответ на этот вопрос, просто хочет задать его снова. Просто хочет услышать этот глубокий голос, хрипом щекочущий по внутренней стороне бëдер. Ра'с вздыхает. Конечно, обязательно. На угловатом лице прослеживается усталость, и того хуже: усталость от праздника. Может, на его родине Рождество не празднуют, может быть, его так достала праздничная американская суета, что он пошёл на такой отчаянный шаг? Джеймс впивается ногтями в свою дрожащую ладонь. Он снова пытается не погрязть в ужасающей перспективе оправдать преступника. — Своим конкурентам? — Надменный холодный взгляд. Что-то хищное в улыбке. Лидер Лиги Теней смотрит с интересом. Или, может быть, это скука от просчитанных версий будущего. — Конкурентам? — Гордон зачем-то повторяет это странное слово. Наверняка у такого человека много врагов. Странно было бы, если бы их не было, но конкуренция подразумевает честность, какое-то средневековое рыцарство, которое у этого выблядка если и было, то прошло сразу же после встречи с Гордоном. Нельзя сочетать в себе столь ужасающую пошлость и древние идеалы поведения. — Все, кто в форме, автоматически в два раза ближе к тебе. У тебя, итак, много поклонников. — Слова кажутся не собственническими, а отравлено ревнивыми. Джеймс даже чувствует кислоту, которая сходит с чужих губ, хотя они ещё не целовались, и это, наверное, кислит дешёвый коньяк. — А я ненавижу конкуренцию. — Какую конкуренцию? — Гордон нервно трясёт плечами, пытаясь понять: это он допрашивает, или его допрашивают? Кто из них вообще полицейский? И почему смешная ошибка в прошлом должна портить светлый праздник в настоящем. Длинные, сильные ноги поднимаются с хлипкого стула. Конечно, на самого отъявленного из убийц не нашлось ничего лучше наручников. Полная свобода передвижения, за исключением больших рук. Красивых, черт возьми, рук. Джеймс прислоняется к стене, одним полушарием мозга умоляя, чтобы его не оставили одного со зверем в клетке, чтобы кто-нибудь вбежал в камеру и спас его от этого ужаса, а вторым задумчиво мечтая, чтобы их оставили вдвоём. Чтобы острые зубы вцепились ему в горло и больше не отпускали, потому что красный — такой праздничный цвет! — За тебя. — Пальцы складываются в красивый аляпистый цветок, касаются бритого подбородка полицейского. Ра'с говорит грязную ложь, но сердце замирает от оказанного внимания. — За твои волосы, сильные плечи, смелые руки, за бëдра, которые дрожат, когда я их касаюсь... Но Джеймс слишком гордый, чтобы повестись. Его правда любятдругие, ему оказывают внимание — не всегда приятное, не всегда пахнущее мужественностью на чёрном пиджаке, не всегда такое элегантное... Но у него есть выбор. Его детям нужен нормальный второй родитель, а не это нечто, искушающее как сам дьявол. Если Ева съела плод не из любопытства, а из огненного желания прелюбодеяния, Джеймс её поймёт и простит. И с гордостью понесёт свой врождённый грех дальше. — Хорошо завлекаешь, но, знаешь, есть и более безопасные варианты. Конечно, есть. Конечно, Гордон выберет их. Как-нибудь потом. А сегодня — рождественское чудо, а сегодня он тянет напряжëнные руки вниз, а шею свою открывает для обворожительного носа с горбинкой. А сегодня он верит, что на него не смотрят коллеги, а если смотрят, то не осуждают. — Я никогда не говорил, что я лучший. — Ра'с ведёт носом по слегка дряблой шее. Проявляет обожание к вражескому элементу. Ра'с впервые не кажется злым. — Просто я твой любимый вариант, Джеймс. И то ли в Готэме столь нежный воздух, то ли Ра'с так отвратительно мягко целуется. Так не должно быть — Гордон смеётся, от того что усы лезут в нос, от того, что он с табельным оружием сейчас беззащитнее разделанного ягнёнка, от того, что ему вообще-то никогда не нравились поцелуи. Да и Ра'с, честно говоря, совсем не в его вкусе. Он ведь полицейский только потому что любит всё контролировать — ему нравятся люди ниже, люди, поведение которых более менее предсказуемо, люди, которые не оставляли его в прошлом. — Я с тобой такой потому что это Рождество или потому что ты на меня так влияешь? — Совращение. Опошлëнное, липкое, прямо по подбородку, до закрытых глаз, до неверия в реальность. Ра'с искушает как самый настоящий змий. И Гордон не может понять сон это или реальность. Лучше бы это был просто рождественский сон, навеянный алкоголем и дешёвыми китайскими гирляндами, тающим снегом и кучей неспокойных полицейских отрядов. Лучше бы международной преступности не существовало, и такого праздника как Рождество тоже. Лучше бы все всегда были трезвые и серьёзные, не верили в чудо, не верили бы в Христа. Не верили бы ни в кого, кроме полиции Готэма. Санта работает одну ночь в году, а Джеймс вынужден каждый день сталкиваться с таким, и никто даже не подумает положить для него молоко и печенье. Но они продолжают целоваться. Ничего кроме страха, дрожи и отравляющей внимательности, которая вынуждает контролировать каждое движение. Гордон не тянется за пистолетом, Ра'с почему-то ещё не убил его. — Самые красивые глаза на всём континенте! Как с такой внешностью можно драться с преступниками? Ты должен показываться миру. Ты должен висеть в Лувре. — Аль Гул смотрит своими абсолютно обычными, слегка голубыми глазами. Смотрит, как сумасшедший, целует, как неопытный, тут что-то точно не так. И с горячих губ срывается лёгкое: — Желательно, на верёвке. От таких реплик даже не жутко. Это просто как вода после алкоголя, что-то отрезвляюще другое. С Джеймса падают очки, крупные запястья вырываются из нелепой хватки, Джеймс чувствует, что стоит теперь лицом к стене, но не понимает зачем. От этого заходится сердце, от этого хочется отряхнуться, как от грязи, сплюнуть, как от зимней мокроты, от этого хочется скрыться. — Что? — Гордон знает, что это ещё один бесполезный вопрос. Кажется, последним полезным вопросом в его жизни было «хотите ли вы у нас работать?». И зачем он только сказал «да» тому милому полицейскому? — Это флирт. — Ра'с всё ещё в наручниках, это слышно по звонкому переливу железа на затылке. Он такой ласковый, что от одного только тона можно впасть в панику. — Я помню, тебе нравится сзади. Руки всё ещё свободны. Джеймс всё ещё свободен, всем телом, кроме головы. Мозг — самое важное, но ведь в наручниках мало что можно сделать. И на что он только надеется? На ещё один рождественский секс? — Мне с тобой никак не нравится. — Ложь, которая сочится с языка горьким напалмом. Наверное, он зря так говорит. Наверное, не в его положении можно огрызаться. Но Джеймс всё ещё считает себя гордым. — Да? — Ра'с хватает отросшие рыжие пряди. Гордон не совсем понимает, как это можно сделать в наручниках, но просто повинуется. — Как жаль. Нос хрустит о картонную стенку чуть суше, чем это делает снег после заморозков. Джеймс ловит расфокусированным взглядом узоры собственной крови, оставшиеся на ободранной краске праздничными кругами, ни то шариков для ёлки, ни то сочных ягод. Кажется, сегодня чудо именно в том, что он ужасно рассеянный. Ра'с отпускает тело, потерявшее сознание. Встряхивает руками, брезгливо скидывая с чистого пиджака чужие грязные волосы. Скидывает с затëкших костей неприятно твëрдые наручники. С победой, отражающейся в глазах тусклыми лампочками жёлтой гирлянды, смотрит на копа, мешающего сахар в кофе дрожью собственной руки. Обнажает уверенные зубы, и, кажется, совсем не шевеля губами, произносит: — Счастливого Рождества.