Траектория боли, которой мы стали

Хит

Вся моя жизнь шла по пизде. По самой поганой, сука, пизде, которая выворачивает тебя наизнанку и оставляет там, в этом пропахшем блевотиной куче. Потому что иначе, я просто не знаю, как назвать то, что я трахнул свою племянницу… Или нет. Поправлюсь. Пусть будет… внучку моего отца. Хотя, блядь, одно другого не меняет. Мы кровные родственники! И это не та хуёвая сказка, где в финале выяснится, что дочь Майкла была ему не родной, или я, сын Атилы, на самом деле ублюдок какого-то другого мужика. Не видать нам такого хэппи-энда. Вот просто не видать. Такое бывает только в книжках, где в конце все целуются на фоне заката. Только ни хрена у нас не счастливо, и уж в нашем случае точно не долго. Да, запретный плод сладок, но он ещё и пиздец как мучителен. И вот я наконец сделал то, чего жаждал всем своим грёбаным, прогнившим нутром. Я взял Сараду. И не получил ничего. Ни катарсиса, ни долгожданного освобождения, ни, чёрт возьми, даже банального оргазма. Я не мог двигаться внутри неё так, как хотел. А хотел я, сука, именно разорвать. Разорвать её всей этой силой, что копилась неделями, этим желанием, которое разжигало кровь. Я хотел быть поглощённым ею с головой, но на своих условиях: грубо, резко, безжалостно. Я мечтал вломиться в неё так, чтобы стены дрогнули. Но Сарада не могла. В ней всё было натянуто, как у чёртовой девственницы. Признаться, я надеялся, что всё пройдёт проще. Сарада дрожала, её тело напрягалось в непослушных судорогах, на лице читалась гримаса боли, хотя кожа горела, а дыхание томно сбивалось. Она пылала, но её разум упрямо саботировал происходящее. Что-то в её голове встало колом, не позволяя расслабиться, принять меня полностью. Я даже вошёл не до конца. В итоге она кончила, сжавшись и закусив губу. А мне пришлось доводить себя самого, потому что тот темп, тот натиск, с которым я жаждал вбивать себя в её плоть, она бы не выдержала. А по-другому я не могу. Я отвык от такого… обывательского секса. Мне нужна была жёсткость. Возможность шлёпнуть, плюнуть, вдавить в матрас, сжать её тонкую шею… Ах, эта шея! Я видел на её горле следы от своих пальцев и с трудом сдерживал трясущиеся руки, чтобы не вцепиться снова. Не до синевы, конечно, но ощутимо. Однако не мог. Ведь те два раза, когда я это делал, двигала мной не страсть. Я просто хотел причинить боль. Придушить по-настоящему. Убить, чёрт возьми. И если бы сейчас, в этом псевдоинтимном акте, мои пальцы вновь сомкнулись на горле, её глаза наполнились бы чистым страхом. Теперь Сарада будет бояться всегда. Даже утром, когда мы стояли у зеркала, и я всего лишь коснулся её шеи, тех следов, что ещё хранили боль моих пальцев, она вся затрепетала, как раненая птица в руках. Сарада ждала удушья, а я… я хотел его. Так, блядь, сильно хотел, что слюна во рту стала горькой от этого сдерживания. Тогда я выдавил из себя «я не хотел» и в тот же миг понял, какой наглой была эта ложь. Конечно, можно вспомнить тот вечер, когда я кончил от того, что она просто тёрлась об меня. Я, честно, сам не понял, как это произошло. Всё было слишком быстро и нелепо. Возможно, сработал тот первый поцелуй, он обрушил какую-то плотину внутри, и хлынуло всё разом. Другого объяснения нет. Но и назвать это полноценным триумфом плоти нельзя. Это был сбой. Оргазм подростка, который в темноте нащупывает свою первую эрекцию, ещё не зная, что с ней делать: стремительный, поверхностный, больше похожий на стыдливый выброс, чем на наслаждение. Ничего общего с тем всепоглощающим взрывом, которого я жажду. Ко всему прочему дерьму, включающему в себя ссору с Виктором, о котором, сука, даже думать сейчас тошно, я допустил ещё одну роковую оплошность. Я признался Сараде в своей слабости. Вывалил ей прямо в лицо этот комок грязных, липких страхов, сказал, что боюсь её потерять, что не выдержу, если она уйдёт, что убью нас обоих, если это когда-нибудь случится. И теперь их у меня три. Три всадника, вонзившие шпоры в моё сердце и несущиеся со мной в кромешную тьму: потерять Сараду, превратиться в точную копию Тобиаса и остаться в одиночестве. Один на один с этим громадным, равнодушным миром, кишащим восемью миллиардами чужих жизней. Осознать это уже пытка. Но произнести вслух равносильно тому, чтобы выпотрошить себя перед зрителем. Я, по сути, уже сделал это, неся ей ту ахинею про вечные клятвы и стальные цепи. Сарада, конечно, вряд ли поняла весь подтекст, всю бездну страха, что скрывалась за моими словами. И слава Богу. Последнее, чего я хочу, это увидеть в её взгляде жалость. Ублюдком, тираном, чудовищем, да, пусть. Но только не жалким. Никогда не слабым. Тобиас годами вбивал в меня это клеймо. «Жалкий мальчишка», «слабак». Эти слова жгли сильнее любого крика, унижали глубже любого удара. Я поклялся над его ещё тёплым телом, что никогда не стану тем, кем он меня видел. С этой мыслью я взмахивал сковороду, с ней же подбирал канистру с бензином, с ней же провёл полтора года в стенах приюта, где каждую ночь мне снился запах его разлагающего тела и умирающая, захлёбывающая в крови сиплость. И даже сейчас, спустя годы, эта мысль не отпускает. Она мой вечный смотритель. Не слабак. Не слабак. Не слабак. Кем угодно, долбаным исчадием ада, порождённым его же кошмаром, но только не жалким. Не слабым. Сила это всё, что у меня есть. Единственный щит между мной и той бездной, в которую отчим пытался меня столкнуть. И я буду держать его, даже если от напряжения треснут кости.

***

Тело Вивьен, пылающее и податливое, сжимало меня в объятиях, становясь от этого ещё желаннее. Каждый её вопль был не просьбой о пощаде, а молитвой о продолжении, и это было именно то, чего мне не хватало: тот самый обезумевший, грязный кайф, где можно не думать, а просто брать.  — Хит, мне так… так хорошо, — Вивьен сорвалась на визг, когда я вбивался в неё со всей силой, от которой изголовье кровати глухо долбилось о стену. — Давай сильнее, пожалуйста… ещё сильнее…  Её ногти впивались мне в спину, царапая кожу до крови. Я сжимал её бёдра так, что под пальцами должны были оставаться синяки, а затем перевернул Вивьен на живот, бесцеремонно вдавливая лицо в подушку, чтобы её стон глушила ткань.  — Ты здесь только для того, чтобы принимать. Поняла? — процедил я ей в ухо, хватая за длинные, светлые волосы и оттягивая голову назад, обнажая шею.  Вивьен кричала, но её тело выгибалось навстречу, а не прочь. Она что-то мычала в подушку в знак согласия, и этот звук бесконечной покорности заставлял меня двигаться ещё жёстче и глубже, лишая её воздуха. Моя ладонь со всего размаха опускалась на нежную ягодицу, звонким ударом. Кожа Вивьен мгновенно краснела, она громко ахнула, но её таз сам подавался навстречу следующему удару, очередному толчку. Воздух вокруг был густым и спёртым, пропахшим сексом, потом, её духами и пеплом моей недавней сигареты. Всё вокруг было хаосом, идеальным и прекрасным, и я был его единственным источником и центром. Внутри Вивьен было просторнее, чем в Сараде, и это сравнение невольно засело в голове. Мой член выскальзывал из неё почти полностью, заставляя стонать от пустоты, а затем вгонял обратно одним резким, отрывистым движением. Тело Вивьен вздрагивало, принимая меня, и она издавала звук, средний между воплем и смехом. Её пальцы впивались и рвали простыню.  — Да!.. Вот так… Да! — её крик наконец вырывался из-под подушки, низкий и сорванный. — Ещё, Хит, чёрт тебя дери, ещё! И я давал. Я давал всё, что копилось во мне все эти дни осторожности и сдержанности. Каждый толчок был утверждением, местью за моё же предательство мягкости по отношению к Сараде. Я бы никогда не смог сломать Вивьен, потому что знал, она не сломается, ведь была сделана из того же теста, что и я. Она изгибалась, стонала, царапалась, но принимала всё, и в этом была наша уродливая гармония. Я чувствовал, как подходит кульминация, уже ничем не сдерживаемая. Моё дыхание превращалось в сплошной хрип. Я прижимал Вивьен к себе, стискивая до удушья, и в момент долгожданного оргазма, кончил в неё с последним, глубоким рычанием, в котором не было ни имени, ни нежности, только чистое, первобытное высвобождение. Мы остывали в этой эйфории вместе, я лежал на животе, она устроилась рядом. Два тела в поту, в царапинах и синяках, мы дышали в унисон, пока легкие буквально рвались на части. Вивьен не давала долго лежать в оцепенении. Её липкое тело тут же пришло в движение: ладони двинулись по мне, слегка увели в сторону, и я, не сопротивляясь, перевернулся со живота на спину. Вивьен поползла дальше, как змея, осыпая поцелуями грудь, живот, ключицы. Каждое прикосновение её губ было маленьким электрический разряд, который не давал мне полностью погрузиться в послесловие. Я лежал, раскинувшись руками по простыням, следя за её игрой полуприкрытыми глазами, позволив на этот миг ей вести. — Ты всё ещё твёрдый, — прошептала Вивьен, скользнув губами по нижней части живота, и её пальцы обхватили основание моего члена, который, действительно, отозвался на её касание немедленной  пульсацией. — Он не насытился, да? — Кто его знает, — пробормотал я, проводя рукой по её спине. — Может, просто не хочет тебя отпускать. Это заставило Вивьен тихо рассмеяться, и этот смех, вибрирующий у меня на коже, был приятен. Она поднялась выше, чтобы наши губы встретились. Поцелуй был ленивым, глубоким, с налётом нашей общей солёной горечи. Мои руки поднялись вверх по её бокам, пальцы грубо нашли соски, уже стоячие и чувствительные. Я сжал их, не жалея, и она застонала прямо мне в рот, её тело выгнулось, прижимаясь к моему ещё сильнее. Я чувствовал сердцебиение Вивьен сквозь грудную клетку. — Ты любишь это… — выдохнул я, разрывая поцелуй и глядя ей в глаза, мутные от желания. — Любишь, когда я делаю тебе больно ровно настолько, чтобы это было сладко. — Обожаю, когда ты забываешь, что я тоже человек. Когда обращаешься со мной, как с вещью…  От этого признания, такого же тёмного и возбуждающего, как вся наша близость, у меня внутри всё сжалось, и перед глазами на мгновение возник образ Сарады. Я притянул Вивьен за волосы к себе, снова вгоняя в её рот язык, а её рука между нами тем временем ловко стянула с члена использованный презерватив и отбросила его на пол. Затем она снова сползла вниз, и её губы, мягкие, влажные и умелые, обхватили головку моего члена. Я закинул голову назад, издав шипящий звук. Чёрт возьми, она была хороша. Эта сучка знала, что делает: её язык водил снизу, по самой чувствительной уздечке, а ладонь, сжатая в кулак вокруг основания, двигалась в такт губам. Вивьен смотрела на меня снизу вверх, и в её взгляде была неподдельная жажда: не просто угодить, а поглотить, принять всё, что во мне было тёмного и неконтролируемого. Моё дыхание сбилось, превратившись в прерывистые стоны. Рука сама собой вцепилась ей в затылок, пальцы намотали в кулак влажные волосы. Я не стал сдерживаться, начал двигать её головой, направляя Вивьен, увеличивая ритм и глубину. Она закашлялась, когда член коснулся её горла, слёзы выступили у на глазах, но не отстранилась. Наоборот, пальцы сжали мои бёдра, и Вивьен ещё расслабленнее открыла горло, принимая меня. Вид её морщащегося от дискомфорта лица, смешанный с абсолютной покорностью, сводил с ума. Я остановился на секунду, позволив ей отдышаться. Вивьен отстранилась, откашлялась и широко открыв рот, слюни тянулись с её губ, блестя в тусклом свете. — Не останавливайся, — прохрипела она, и её рука снова обхватила член, смачно смазывая меня её же собственной слюной, прежде чем снова принялась за дело, уже ещё более яростно и безрассудно. Я не стал больше ждать. Всё моё тело сжалось в один мускулистый, неконтролируемый узел животной потребности. Чувство нарастало из самой глубины живота, волной жара и давления. Моя хватка на её затылке стала железной, пальцы впились в кожу, и я, уже не сдерживаясь, короткими, резкими толчками начал кончать. Горячая сперма вырывалась из меня пульсирующими потоками, ударяя ей в горло, заливая язык, заполняя рот. Вивьен не отпрянула, не попыталась выплюнуть. Она замерла, сглотнув первую порцию, приняв всё остальное на себя: её ресницы слиплись, белые капли стекали по щекам, смешиваясь слюной у её губ. Вивьен прерывисто дышала через нос, пока я, всё ещё держа её голову на своём члене, ощущал последние спазмы оргазма. Я наблюдал, как моя сперма медленно стекает по её подбородку, и это зрелище было отвратительным и невероятно возбуждающим одновременно. Затем Вивьен медленно пододвинулась, опираясь руками о мои бёдра, и подняла на меня глаза. Она улыбнулась. В этой улыбке не было радости, только притягательная уверенность того, кто держит ситуацию в руках и не нуждается в подтверждениях. Но я не дал ей опомниться. Моя ладонь, всё ещё липкая от пота, с хлопком приземлилась ей на щеку. Несильно, но звонко, размазывая сперму по коже. Вивьен довольно засмеялась, низкий, хриплый звук удовлетворения, и прижалась щекой к моей ладони, как кошка. — Нравится? — усмехнулся я, шлёпая её снова, уже играючи, наблюдая, как белые капли разбрызгиваются в стороны. — Очень — выдохнула Вивьен, и её язык медленно прошёлся по моим пальцам, слизывая остатки спермы. — На вкус, как ты… Потом она двинулась, переваливаясь через меня, и уселась верхом на мои бёдра, теперь мы были лицом к лицу. Её вес, тёплый и влажный, приятно придавил меня к матрасу. Я просто лежал, позволяя течению унести остатки напряжения. Мыслей не было. Ни о Сараде, ни о долге, ни о работе, ни завтрашнем дне. Был только этот кадр: Вивьен наклонилась, и её губы начали исследовать моё плечо лёгкими, пробующими прикосновениями. Затем горячий язык провёл линию от ключицы до бицепса. Потом зубы. Резкие, болезненные укусы, которые заставляли меня вздрагивать, но не отстраняться. Вивьен оставляла на мне засосы, тёмные метки, которые будут побаливать уже на утро. Я точно знал, что пожалею на утро, но позволил. Каждый её укус, каждый жадный поцелуй был декларацией: «Ты мой. Прямо сейчас. Только мой». И я получал. Мне было прекрасно в этой примитивной, понятной схеме. Никаких сложностей. Только физиология: её зубы на моей коже, мои пальцы, впивающиеся в бёдра, прелый запах наших тел и полное, благодатное опустошение в голове.  Это было отталкивающе. И идеально. 

***

Ночевать я остался в «Джанго». Не помню, как заснул, и наверняка проспал бы ещё очень долго, ведь в этом месте это сделать не сложно. Комната, полностью лишённая окон и отделанная в тёмные тона, не пропускала внутрь ни единой капли света. Телефон был, как обычно, разряжен, и определить время оказалось невозможно. Поднявшись с кровати, я попытался нащупать телефон Вивьен, но его нигде не было. Только влажное полотенце, валявшееся на полу, и груда косметики, рассыпанная по стеклянному столику. Раз её нет рядом, значит сейчас, вероятно, утро. В это время Хиро обычно собирает всех у себя в кабинете, чтобы выдать проценты за смену.  Вчера этого урода не было, когда я приехал и хотел с ним поговорить. Вернее, не поговорить, а выбить из него всю дурь, если называть вещи своими именами. Но он, будто почувствовав неладное, слинял, едва я появился. Тео говорил, что Хиро снова начал вертеть своим жирным задом, набираясь храбрости и испытывая моё и без того иссякающее терпение. В первый раз, похоже, урок не пошёл ему впрок, а теперь он и вовсе растерял остатки страха. Принял всех за идиотов и попытался обвести Тео вокруг пальца, заявив, что не хватает двух килограмм товара. Мелочный ублюдок, конченый кусок дерьма. Больше всего я ненавижу, когда врут так нагло. Или это просто очередной урок для меня самого: никогда никому не давать второго шанса, когда дело касается работы. Ладно. Бегать от меня ему осталось недолго. Переломаю все кости. Надеюсь только, Вивьен не успела сообщить Хиро, что я здесь. Воспользовавшись гелем для душа Вивьен, я быстро ополоснулся. Ванная комната, если её так можно назвать, находилась прямо в спальне, за стеклянной перегородкой. Маленькое, но компактное и, что самое главное, чистое помещение. Не знаю, как в других VIP-комнатах, но здесь всегда царили порядок и свежесть. Я уже зашнуровывал свои высокие замшевые дерби, когда в комнату вошла Вивьен. На ней были обычные рваные джинсы и объёмная толстовка тёмно-синего цвета. — Не стала тебя будить, — сказала она, слегка улыбнувшись, и принялась собирать косметику со стола. — Хиро у себя? — Кажется, уже уехал. — Сука! — вырвалось у меня слишком резко, и я заметил, как Вивьен вздрогнула. — Что-то не так? — Ты ему сказала? — Вивьен обернулась, закинула сумку на плечо и подошла ближе. — Или так сложно было не разболтать всем, что я ночевал с тобой? — Хит! — воскликнула она, глядя на меня с немым вопросом. — Я ему ни слова не говорила, — Вивьен скрестила руки на груди, прищурившись. — А может, всё дело в том, что одна очень большая и совсем не примечательная зелёная машина стоит прямо у главного входа в клуб? «Твою мать!», — мысленно протянул я, чувствуя порыв врезать самому себе от этой беспросветной тупости. Вместо этого я подошёл к Вивьен вплотную, обхватил её подбородок и произнёс прямо в губы: — Хаки, мать твою. Она игриво улыбнулась, сразу же запустив горячие руки мне под футболку. Я почувствовал свежий запах шоколада и кокоса от её кожи. — Когда ты уже это запомнишь? — Ты же знаешь, — мурлыкнула Вивьен, — я лучше усваиваю, когда меня трахают. — О, не переживай, — усмехнулся я. — Я обязательно это сделаю. И поверь, — я сжал её подбородок чуть сильнее, — ты заслуживаешь двойной порции. Из-за тебя у меня вся спина в царапинах, а шея в засосах. Смотрю, ты вчера от души разошлась. — Мне помнится, вы совсем не были против, мистер Азра, — ответила она, намеренно проведя острым ногтем по моим рёбрам, — когда кончили два… три… — Вивьен театрально задумалась, подняв глаза к потолку, — четыре… пять… чёртовых пять раз за ночь. Да, я была охрененно прекрасна! Но что поделать, — она лукаво подмигнула, — я не прочь. Ты же знаешь, для меня это как поощрение. Любимое поощрение. От её слов у меня встаёт член, наполняясь кровью так быстро, что в висках застучало. Я попытался отогнать мысли, сжать челюсти, но тело уже вело свою собственную игру. Вивьен, конечно же, заметила это мгновенно. Её губы растянулись в знакомой, самодовольной ухмылке. Она не стала ничего говорить, просто ловко, даже не глядя, отстегнула ремень моих брюк. Тонкие пальцы забрались под резинку боксеров, обхватили меня, уже твёрдого и пульсирующего, и сжали с такой уверенной силой, что из моей груди вырвался прерывистый, шипящий вдох сквозь стиснутые зубы. Я двинулся на неё, прижав спиной к стене, навалившись всем весом, чтобы скрыть, как подкашиваются ноги. Моё дыхание было тяжёлым и горячим у неё на шее. — Ну что, большой мальчик не может себя контролировать? — прошептала Вивьен, и её губы коснулись моего уха, а рука под тканью начала двигаться. Медленно. Смертельно медленно. Её ладонь скользила вверх по всей длине, большой палец с остервенением терся о чувствительную головку, уже влажную от предсемени, а затем она опускалась вниз, к самому основанию, заставляя мои яйца туго сжаться. — Заткнись, — выдавил я, но в голосе не было силы, только хрип.  — Ага, так тебе нравится, — констатировала она, ускоряя движения. Её хватка стала идеальной: не слишком крепкой, но и не слабой, такая, от которой перехватывает дух и темнеет в глазах. Вивьен знала своё дело. — Ты весь дрожишь… Хочешь кончить вот так, у стеночки, пока я дрочу тебе, как какому-то пацану? Её лова были грязнее действий, и от них по спине пробежала новая, позорная волна возбуждения. Я не мог ответить. Я бы способен только прижать Вивьен сильнее к стене, чувствуя, как мои бёдра сами начинают двигаться навстречу её руке, подчиняясь унизительному ритму. Всё мое тело было натянутой струной, и эта чертовка играла на ней, как на дешёвом инструменте. — Вивьен… — вырвалось у меня её имя, звучащее как першение или проклятие. — Да, Хит, да, — бормотала она, её дыхание учащалось вместе с движениями руки. — Кончай… кончай же… Я хочу чувствовать, как ты пульсируешь у меня в руке. Хочу, чтобы ты облил мне пальцы… Это было последней каплей. Я зарычал, уткнувшись лицом в её шею, и моё тело содрогнулось в серии резких, выжимающих толчков. Сперма горячими потоками била мне в штаны, заливая её пальцы, пачкая кожу и ткань. Я судорожно вздрагивал, пока Вивьен не ослабила хватку, последние капли стекая по её костяшкам.

***

Утреннее солнце нещадно било в лобовое стекло, слепило так, что, не будь на мне очков, я бы неизбежно въехал в багажник впереди идущей машины. На улице стояла та самая обманчивая весенняя теплота, когда воздух уже мягок, но асфальт ещё хранит чёрные, маслянистые лужи от недавнего ливня. Столбик термометра показывал плюс пятнадцать, и Вивьен тут же опустила стекло, подставив лицо свежему, пахнущему мокрой землёй апрельскому ветру. — Не знала, что у тебя есть сестра, — вдруг произнесла она, когда мы остановились на затянувшемся светофоре. — Сестра? — переспросил я, уверенный, что ослышался, и прикурил сигарету. — Ага, — она встретилась со мной взглядом. — Знаешь, Хиро всерьёз размышлял, чтобы взять её на ставку, — Вивьен звонко рассмеялась, и в её голосе послышались нотки живого любопытства. — А потом, когда Эрнес ляпнула, что это сестра Хита, он чуть ли не перекрестился. Честно, все были в шоке… ну, после того танца. — Ни черта не понимаю, — прошипел я сквозь зубы. Но Вивьен, похоже, не обратила внимания на мой тон. — Ты, наверное, будешь злиться, но похвала Лисы, сам знаешь, её ещё нужно заслужить. А твою сестру она оценила крайне высоко. И вообще, ты был очень странным в ту ночь, мы никогда так сразу не начинали трахаться… Ну да ладно. Только в следующий раз предупреди заранее, я бы хотела на неё взглянуть… девочки говорят, она очень красивая. Как её… — Заткнись! — резко оборвал я, ударив ладонью по рулю. Вивьен дёрнулась на месте и мгновенно замолчала. — Какая, блядь, ещё сестра? — проговорил я по слогам, вжимаясь в кресло. — Твоя, — виновато ответила она, опустив глаза. — У меня нет никакой сестры, — отрезал я, глядя на неё так, будто она несла полную ересь. — Что ты вообще несёшь? — Но… — Вивьен покачала головой с самым неподдельным недоумением, — она сама так сказала Эрнес. — Что именно она сказала? — Что она твоя сестра. Я даже помню, как звонила тебе как-то утром, и она взяла трубку. Я, дура, тогда психанула, подумала, что это какая-то новая… — Опиши её, — потребовал я, опережая поток слов. — Да я же не видела её, — возмутилась Вивьен, отводя взгляд. — Серьёзно? — я вскинул брови. — Как-то не похоже, учитывая те дифирамбы, что ты только что ей пропела. Или хочешь дополнительных баллов заработать? — Отвали! — оскорблённо выдохнула она, повернувшись к окну. Я подъехал к её дому, пятиэтажному кирпичному зданию с облупившейся краской, и притормозил у обочины. — Не играй со мной в обиженку, — сказал я, зажав сигарету в зубах, грубо взял её за затылок и заставил повернуться. Она подчинилась. — Отвечай на вопрос. — Как я уже сказала, я была занята твоим членом, пока она танцевала, — чётко и холодно отчеканила Вивьен, не моргнув и глазом. — Вроде у неё каре. Это всё, что я знаю. Я свободна? — Проваливай, — процедил я, толкнув её к двери. Она коротко и язвительно улыбнулась, выпрыгнула из машины, но, прежде чем уйти, обернулась: — Баллы я свои уже заработала, Хит. Сегодня ночью… да и утром тоже, когда заставила тебя кончить в шестой раз. — Не зли меня, Вивьен, — предупредил я, выпуская струйку дыма через ноздри. — Не зли, блядь. Ты же знаешь, чем это закончится. — Ладно, — еле слышно пробормотала она, поправляя сумку на плече. — Могу идти? Я кивнул. Она уже почти закрыла дверь, когда я вспомнил ещё кое-что. — И да… если снова назовёшь меня «пацаном», получишь. Я не шучу, Вивьен. — Хорошо, — пообещала она, и на её лице я увидел ту самую редкую абсолютную серьёзность, с которой она воспринимала мои угрозы. — Просто думала, тебе понравилось… Извини. — Понравилось, — хмыкнул я, соглашаясь. В её голубых глазах тут же вспыхнули знакомые искры. — Но больше не смей.

***

Зарядив телефон в машине по дороге, я направился домой, а оттуда в кофейню в соседнем здании. Пока ожидал заказ, я, кажется, попросил собрать мне всё, что было в меню, поговорил с Феликсом. Мы обсуждали будущие апартаменты из тех вариантов, что он прислал накануне. Честно говоря, я не вдавался в тонкости всех преимуществ, но при такой баснословной цене они просто не имели права мне не понравиться. Выбор пал на пентхаус в Сохо, Нью-Йорк, и на пятикомнатный особняк в Мэйфэре, Лондон. Решили назначить сделку на следующей неделе. Феликсу я доверял, поэтому проблем возникнуть не должно. К тому же, всё оформлялось через траст, и это давало редкое ощущение безопасности. На часах било одиннадцать. Утра или уже дня, чёрт его разберет. Вернувшись в квартиру, я предположил, что Сарада будет спать. Так и вышло. Она лежала в постели в той же позе, в которой оставалась, когда я уезжал в клуб. Пока варился кофе, я расставил на столе все пластиковые контейнеры и крафтовые коробки с едой, достал две тарелки, чашки, стаканы и столовые приборы. Вышло даже неплохо, по-домашнему. Но мысли неумолимо возвращались к разговору с Вивьен. Сестра. Она назвалась моей сестрой. Хотя бы до племянницы не додумалась, вот был бы анекдот. Думаю, в таком случае я бы не выдержал и рассказал всё Виктору, купив себе минутное перемирие после вчерашней бойни. Но я всё равно не понимал, какого хрена было врать о родстве? Чего Сарада хотела добиться? Или, наоборот, что-то скрыть. Но что именно и, главное, от кого. Ещё эта маленькая стерва Эрнес, я всего лишь попросил её присмотреть за Сарадой, а она, видимо, успела наболтать лишнего. Скорее всего, так оно и было. Оставалось выяснить, о чём именно они говорили. — Хит? Я обернулся на тихий голос. Сарада стояла в дверях в одной моей белой футболке, как раз в тот момент, когда я снимал с плиты дымящийся чайник с кофе. — Поешь, — бросил я через плечо, отворачиваясь, чтобы она не увидела смесь гнева на моём лице. На самом деле я кретин. Она не ела так долго, что осознание этого сейчас душило меня чувством стыда. Это ведь действительно элементарно, что сложного в том, чтобы заказать доставку или сходить в долбаный супермаркет и закупиться продуктами хоть на месяц? Наверное, всё дело в моей привычке жить одному. Да и жить-то я привык не здесь, а на складе. Там волшебным образом еда появлялась круглосуточно, и об этом, надо отдать должное, заботился Слейд. Конечно, схемы крутил и деньги пиздил, но зато жрачкой заполнял каждую дыру на складе с завидным постоянством. Позже эту почётную обязанность перенял Тео. Если я и задерживался в квартире, то мне хватало сырных закусок или пару яблок. В общем, суть ясна. Бешенство во мне просыпалось лишь от нехватки виски и пустой пачки сигарет. Всё остальное можно было пережить. Сарада ничего не говорит. Молча садится за стол и приступает к еде. Ест она спокойно, не торопясь, смакует каждый кусочек. Ещё бы. От кофе отказалась, предпочтя ему банку холодной колы, тогда как я налил себе целую чашку. В клубе я поел довольно плотно, поэтому аппетита сейчас не было. — Очень вкусно, — с искренней благодарностью произносит Сарада, отодвигая пустой контейнер от крем-супа и берясь за салат с курицей. — Спасибо. — Что не сделаешь ради сестры. — Прости, что? — Неужто забыла свою же легенду? — присвистнул я. — Вижу, память не по годам подводит. — Я… — растерянно начинает она, откладывая вилку, — я не… — «Я не помню»? — подначиваю я. — «Я не хотела»? «Я не так подумала»? Что именно «я не…»? — Это вышло случайно, — бурчит Сарада, заметно сглотнув. — Просто сорвалось. — Просто сорвалось? Позволь уточнить… — я выпрямляюсь, наклоняясь над столом, — это, блядь, как вообще понимать? Как такое могло тебе в голову прийти? Сарада с ледяной невозмутимостью откладывает вилку, набирает в лёгкие воздух и, сложив руки на столе, отвечает: — Да вот так и сорвалось, понимаешь? — она пожимает плечами. Голос её становится язвительным: — Такое бывает, когда, к примеру… тебе сообщают, что «мистер Азра велел приглядывать за вами, пока он развлекается с Вивьен». Ты оставил меня там, провёл время с этой… с этой женщиной, а как только я решила, что тоже хочу немного повеселиться, ты… ты обошёлся со мной как с вещью! Скинул со сцены, потащил у всех на глазах. Этого было мало, так ты ещё и… — В твоём монологе я не слышу ни одного вразумительного объяснения тому, почему ты решила представиться моей сестрой, — жёстко перебиваю я, отодвинув чашку с кофе. Делаю я это в основном потому, что Сарада, похоже, собиралась продолжить про то, как я ударил её потом. А этого… этого мне сейчас совсем не хотелось обсуждать. Хотя бы потому, что тогда перевес в нашем милом утреннем разговоре мгновенно перешёл бы на её сторону. — Может, уже хватит меня перебивать? — раздражается она. — Я… — Не напрягай свои скудные мозги, я помогу. Ты, наверное, хотела сказать: «Меня разрывало от злости, и чтобы не показаться Эрнес ревнивой истеричкой, я прикинулась твоей сестрой. Так бедняжка не подумает, что у меня крыша поехала от собственного бессилия». В общем, пришлось делать то, что жутко предсказуемо, но единственно возможное… — я прищурился, нарочно растягивая паузу, — напиться и крутиться на шесте. Сделать вид, будто мне совершенно плевать, что где-то там Хит трахает Вивьен, оставив меня одну. Что это меня никак не задевает, и я просто наслаждаюсь моментом, и, конечно же, не пытаюсь ему ничего доказать. Да и что доказывать своему брату, правда? А главное, Эрнес не догадается, что я умираю от ревности, и не перескажет это остальным девчонкам. Ведь если… — А сам то?! — срывается Сарада, подскакивая с места. — Сидишь тут весь такой невозмутимый, самодовольный умник, думаешь, что знаешь всё лучше всех… Да ни черта ты не знаешь! Ты ревновал не меньше, иначе не вёл бы себя в ту ночь как сумасшедший. Не знал, куда себя деть, тебя всего трясло, пока мы ехали, ты не мог успокоиться от одной мысли, что я позволила себе немного развлечься. — Ты вела себя как шлюха, — стараюсь говорить ровно, глядя на неё сверху вниз. — Это у тебя называется развлечься? — А это уже не твоё дело, Хит, понял? Она подходит ближе, останавливаясь так близко, что чувствуется её дыхание. — Что хочу, то и делаю. Тебя это не касается! Моя жизнь… — Пока ты в моём доме, будешь делать то, что я скажу, — отрезаю я. — А свою вымученную, фальшивую храбрость можешь засунуть в задницу или приберечь для папочки… может, он и поверит. Я нет. Или научись играть правдоподобнее, если хочешь… — До такого актёра, как ты, мне очень далеко, — перебивает она, наклоняясь ниже, упираясь рукой об стол. — Высший эшелон, недостижимая высота. Так безупречно изображать личность, которой на самом деле не являешься… мне такое не по силам. А вот у тебя получается блестяще. Не думал давать частные уроки своего мастерства? — Лично для тебя? Не потянешь. Даже пытаться не стоит. Но могу предложить… — Что с твоей шеей? — вдруг произносит Сарада, прищурившись. Засосы. Чёрт, я совсем забыл о них. — Я тебя спрашиваю, — её интонация становится властной и требовательной. Она резко тянет руку к моему лицу, грубо толкая голову вбок, чтобы лучше рассмотреть шею. Первый раз я это стерпел. Но когда Сарада пытается сделать то же самое с другой стороны, я стремительно перехватываю её запястье в воздухе. — Ещё одно движение, и я сломаю тебе руку, — пресекаю на месте. — Ты уже сломал во мне всё, — шипит она, вырывая руку из моей хватки. — Какая же я дура… Дура! Я поверила тебе вчера, отдалась, думала, что теперь всё между нами изменится, что мы расставили точки над «и», наконец наладим наши отношения… А вместо этого ты оставил меня одну! Снова бросил! Ты воспользовался мной и бросил, Хит! — кричит она и одним размахом сбрасывает мою чашку с кофе на пол. Стекло разбивается, чёрная жидкость растекается по плитке, забрызгивает стены и фасады шкафов. Она вся на взводе, похоже, готова перевернуть здесь всё вверх дном. И самое главное не боится. В её глазах нет ни капли страха, и это заводит.  — Ладно бы просто ушёл в гостиную, как ты обычно делаешь, но ты… — Сарада поднимает палец, тыча мне в грудь, — ты поехал трахаться к ней после того, что было между нами. Это так… так мерзко, так низко, так… так подло… Да тебя даже ублюдком назвать мало! Ни одно слово в этом мире не опишет, какой ты отвратительный человек на самом деле. Да! Именно отвратительный… Вот что я к тебе чувствую: поганое, тошнотворное отвращение! С этой минуты ты ко мне больше не прикоснёшься, слышишь? Тащи свою грязь к своей шлюхе, вы идеально подходите друг другу. И нет! — резко обрывает она, когда я уже готов вскипеть и остановить этот галдёж. — Я никуда не уйду. Буду жить в этой квартире, на твоём попечении, мозолить глаза и закатывать истерики. Я же обещала тебе вчера, поклялась, несмотря ни на что… В отличие от некоторых, я держу слово. Но меня, Хит… меня ты больше не коснёшься. И пальцем не дотронешься, понял? Я всё сказала! Она разворачивается, едва не хлестнув меня по лицу своими волосами. В этот миг я резко хватаю её, притягиваю к себе, и Сарада падает прямо мне на колени. Прижимаю её за талию, впиваясь подбородком в промежуток между шеей и ключицей. — Отпусти! — кричит она, отчаянно вырываясь. — Слышишь? Хватит, Хит, оставь меня в покое! Ты мне противен, не трогай… Не хочу! Тебя не хочу, ничего не хочу! Оставь меня… Оставь! — Кажется, ты добиваешься, чтобы у меня член встал? — шепчу я прямо в её ухо, чувствуя, как она вздрагивает. — Фу!.. Что ты несешь? — выдыхает Сарада, её голос полон неприязни. — Какой же ты мерзкий! Отпусти, говорю! — Мерзкий? — усмехаюсь я, прижимая её ещё плотнее. — А сама-то не заметила, как уже скачешь на нём? Она замирает, скованная не только моими руками, но и осознанием, что мои слова правда. А стояк уже, чёрт возьми, на подходе. И сдержать его у меня вряд ли получится. Да и честно говоря, не хочется. — Я не шучу, Хит, — устало произносит Сарада. — Серьёзно… хватит, пожалуйста. Отпусти, мне правда нужно побыть одной. Прошу… опусти уже… — А я не хочу отпускать, — признаюсь я, вдыхая её сладкий, знакомый запах. Замечаю, как кожа покрывается мурашками под моим дыханием, она напряжена. — Расслабься. — Расслабиться? — цедит она, пытаясь вывернуться. — Ты удерживаешь меня против воли, как я, чёрт возьми, должна расслабиться?! — Заметила, как ругательства вошли у тебя в привычку? — хмыкаю я, наслаждаясь её беспомощной злостью. — Раньше и лишнего слова боялась сказать, извинялась за каждый писк. Жизнь со мной тебе на пользу. — Жизнь с тобой разрушает мою нервную систему, Хит. А польза… похоже, есть только для тебя. Тебя ведь забавляет всё это безумие, что в нормальном мире зовётся психическим отклонением. — Как и тебя. — Нет! Сарада снова пытается дёрнуться, но я лишь сильнее сжимаю её в объятиях. — Нет? — изумлённо рассмехаюсь я. — И это говорит мне дипломированный психолог? Ты ведь должна вправлять мозги таким, как я. А вместо этого… — Всему виной ты! — орёт она. — Ты сделал меня такой, Хит! Ты! — Конечно, проще свалить всё на меня, — говорю я спокойно, — чем признаться себе, что тебе это нравится не меньше. Эти качели, эта боль, эта игра на грани… Мы оба здесь нездоровы, — шепчу эти слова, проводя губами по её шее. Правой рукой я всё ещё держу её, а левой медленно опускаюсь к бедру, нежно сжимаю его, затем поднимаюсь выше, к внутренней стороне, ближе к теплу между ног. Чувствую, как она инстинктивно пытается сжать бёдра, но не успевает. Мои пальцы находят её киску: влажную, горячую, предательски готовую. И, чёрт, Сарада снова без трусиков. — Нет… — вырывается у неё на изломе, едва слышно. — Нет? — Не… не трогай… не трогай меня… — Не трогать тебя… вот здесь? — хрипло спрашиваю я, проводя подушечками пальцев по нежным, уже вспухшим складкам. — Хит… — её прерывистый вдох больше похож на стон, голова машинально откидывается назад, на моё плечо. — Или, может быть, здесь?.. Мой средний палец медленно, но уверенно скользит внутрь неё. Она обжигающе тесная и мокрая. Сарада издаёт глухой, подавленный стон, её тело непроизвольно выгибается в моих руках. Я начинаю двигать пальцем, перенимая каждую её внутреннюю дрожь, каждый мускул, сжимающийся в сопротивлении и желании. Но вдруг бёдра Сарады резко смыкаются, зажимая мою руку в стальные тиски её ног, останавливая любое движение. — Я сказала: нет, — слова звучат надтреснуто, но твёрдо. Всем нутром чувствую, как ей тяжело, как горло вот-вот сорвётся в рыдание или в стон, но Сарада пересиливает себя. — Я тебя не хочу!  Моё терпение, и без того висевшее на волоске, обрывается. — Не хочешь, значит?! — рычу я, и мой голос звучит чужим, низким и грубым. — Что ж, это мы сейчас проверим… Всё происходит молниеносно. Хватая её за локоть, я поднимаю Сараду с себя и встаю вместе с ней, свободной рукой смахивая всё со стола на пол. Еда разлетается, тарелки грохаются, разламываясь на острые осколки. По её бегающим, заполненным слезами глазам вижу, как смелость начисто покидает её, тело сковывает страх. Сарада делает очередную попытку вырваться, и тогда я одним резким движением кидаю её на стол, прижимая лицом к холодному дереву. — Хит, нет! — визжит она, когда я задираю ей футболку и подтягиваю за талию ближе к краю. — Хватит… нет! Не делай этого, Хит… Умоляю! Нет! Хватит! — Теперь ты будешь знать, как не стоит себя вести, — выдавливаю я, впиваясь пальцами в её волосы. — Не просто будешь знать, а запомнишь навсегда, блядь. Я вколочу это знание в твою плоть. — Прости… прости! — умоляюще повторяет Сарада. — Хит, прошу… пожалуйста, послушай! Ты не так всё понял, я хотела сказать… Хлёсткий, оглушительный удар ладонью по ягодицам обрывает её слова. Сарада вскрикивает от неожиданности и боли, пальцы судорожно вцепляются в край стола. Я поднимаю руку снова и бью сильнее, точнее, в то же место. Громкий, надрывный визг раздирает воздух. — Хит, остановись! Но я не слышу. Не хочу слышать. — Поздно, — говорю я, и всё её тело сжимается в ожидании следующего удара. Её крики продолжают рваться наружу. Удар. Вопль. Удар. Сдавленный стон. Удар. Приглушённый плач. Удар. Шипение. Удар. И потом… тишина. Глухая, абсолютная. Неужели я её, к хренам, прибил? Нет, дыхание слышно, тело дёргается. Наношу ещё один удар, уже легче, скорее для проверки. Кожа на её ягодицах пылает алым, рисунок из моих пальцев отчётливо проступает на бледной коже. Этот вид, эта полная беспомощность и эта невероятно удобная для меня поза… вернее, удобная для моего члена, заводят меня до чёртиков. «Соберись, тряпка», — бешено бью сам себя в мыслях. И тут Сарада, словно услышав мой внутренний диалог, произносит моё имя. Очень тихо, почти шёпотом, с какой то совершенно новой, непривычной интонацией, в которой смешались боль, усталость и что-то ещё, неуловимое: — Хит? Я чуть отступаю. Она приподнимает голову, тяжело дыша, убирает мокрые пряди с лица и пытается перевернуться на спину, но у неё не получается ни с первого, ни со второго раза. Тогда я беру её одной рукой за талию, второй за локоть, и через секунду Сарада уже лежит лицом ко мне. К моему огромному удивлению, в её глазах нет слёз, только лоб собран в глубокие складки, а губы плотно сжаты от неприятного соприкосновения её раздражённой кожи с деревянной столешницей. — Тебе же будет лучше, — начинаю я, упираясь руками по обе стороны от её головы, — если ты запомнишь этот урок. На всякий случай, когда снова решишь нагло врать мне прямо в лицо. Только в следующий раз я возьму, скажем… ремень. Или что-нибудь более… — Я хочу тебя, — запыхавшись, выдаёт Сарада. Что за хрень? Ничего не понимаю. Я уже окончательно съехал с катушек? Пока мой мозг лихорадочно перебирает все возможные варианты этой абсурдной ситуации, она цепляется руками за края моей футболки, и я поддаюсь. До чего же легко и быстро я поддаюсь. Всё ещё в бреду тяну Сараду за бёдра на самый край стола, она шире расставляет ноги, и я вижу, как вся её киска блестит на свету. Блядь, неужели она возбудилась от ударов? Вчера тряслась, не давая войти как следует, а сейчас… Может, это всё же глюк? Да, точно глюк. — Хочу тебя, — повторяет она, и я обрушиваюсь на пухлые губы Сарады, сразу же захватывая её язык. — Хочу… хочу… — шепчет она прямо мне в рот, пока я одной рукой растягиваю джинсы и высвобождаю свой набухший, болезненно твёрдый член. — Очень сильно… хочу тебя… Она издаёт животный звук, когда я безжалостным толчком вхожу в неё. Не просто вхожу, вбиваю себя на всю длину, разрывая тугие, влажные складки, не давая ни секунды на привыкание. Тело принимает меня с хрустящим, обжигающим сопротивлением. Я сразу же перехожу на грубый, яростный ритм, вколачивая себя в неё с силой, от которой весь стол содрогается и скрипит, съезжая по полу. Звук шлепков кожи и её низких, рвущихся из горла стонов заполняет кухню. Я держу Сараду за бёдра, впиваясь пальцами в плоть, каждый толчок выбивает из неё воздух, её ноги беспомощно обвивают мою спину. Я увеличиваю темп, теряя контроль, движимый только слепой, всепоглощающей яростью и желанием. Кончаю внезапно и глубоко, едва успевая вынуть член из неё. Горячая сперма выплёскивается на вздрагивающий живот и растёкшуюся, покрасневшую киску. Я тяжело дышу, обливаясь потом, и плюхаюсь на ближайший стул, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сарада молча, механически сползает со стола. Совсем не смотрит на меня, её движения резки и угловаты. Она не уходит, а почти убегает, но в последний миг я успеваю поймать её взгляд. В нём нет ни злости, ни упрёка, только сдерживаемые, переполняющие её слёзы. В каком-то тумане я снимаю с себя футболку, вытираю живот, убираю ещё пульсирующий член в трусы, стягиваю джинсы и следую за ней. До спальни идти не пришлось, из гостевой ванной уже хлестала вода душа. Я толкаю дверь и захожу внутрь. Сарада стоит под напором воды, повернувшись ко мне спиной. Её руки сжаты в кулаки, плечи мелко и часто трясутся, голова опущена. И она… она плачет. Не рыдает, а издаёт надломленные звуки, давится ими, но сдержать уже не может. Вода стекает по её спине, смывая остатки нашего греха, но не в силах смыть это. Но почему? Всё ведь… всё было хорошо. Вроде бы хорошо. Или нет? Мысли путаются, с Сарадой всегда так неясно. А возможно, дело во мне? Я не умею разбираться в чувствах и всей этой чепухе. Мне всегда казалось, что я неплохо понимаю людей, однако так было до её появления в моей жизни. Я, конечно, достаточно хорошо изучил за это время Сараду, но видимо не настолько, чтобы сейчас, без допросов и злости, понять, что, чёрт возьми, произошло за последние несколько минут между тем, как она убежала и тем, как стонала, получая удовольствие. Хотя… если признаться, я уже и не помнил, кончила ли она вообще, находясь в том странном состоянии опьянения от ярости и наслаждения. Блядь!!!!! Я открываю прозрачную стеклянную дверцу и заступаю под тёплые струи, пытаясь развернуть Сараду к себе, но она не позволяет. — Не трогай! Она обхватывает себя дрожащими руками, забиваясь в угол. — Уйди… Оставь меня в покое… — Что происходит? — мне с трудом удаётся удержать гнев, чтобы не схватить её за лицо. — Я ни хрена не понимаю! — Говорю же, уйди… — Сарада срывается на хныканье. — Уйди, уйди, уйди… пожалуйста, просто уйди… — Никуда я, блядь, не уйду, пока ты не скажешь, в чём дело! — требую я, хватая её за оба локтя. — Отвечай! Она отрицательно мотает головой, сильнее зажмуриваясь. — Я жду. Устало выдыхаю, выключаю воду, аккуратно отвожу мокрые волосы Сарады с лица, а затем нежно обхватываю щёки. Её зубы тихо стучат, губы дрожат, как и всё тело. — Посмотри на меня, — прошу я, и мой голос звучит непривычно мягко. — Слышишь? — большими пальцами я провожу по её скулам, там, где всё ещё проступает след пощёчины. — Подними глаза. И она поднимает. Медленно, с трудом, вся съёжившись, но поднимает. Я вижу в них красноту, слёзы и смятение, пропитанное болью. — То, что было… вчера, — Сарада произносит эти слова так беззвучно, что мне приходится наклониться ниже. — Между нами… ты… я знаю. Вернее, теперь знаю… поняла… — Что поняла? — хмурюсь я. — Ты ушёл… потому что тебе не понравилось, да? Ну… то есть… — Секс? — опережаю её, пока она пытается собрать мысль во что-то цельное. Сарада молча кивает, и этот кивок похож на поражение. — Я уже объяснил вчера, это из-за… — Из-за того, что тебе было недостаточно, — с горечью перебивает она. — Тебе нравится вот так… да? Как на столе. Или как, скорее всего, у тебя это бывает с Вивьен… я её, конечно, не знаю, но если она работает той… кхм… кем работает, то наверняка имеет больше опыта… Ладно… ты можешь отрицать, хотя не знаю, зачем тебе это… Ты не из тех, кто стал бы переживать о чужих чувствах… Мог просто объяснить мне всё как есть… а ещё лучше сказать прямо: ты меня не привлекаешь, Сарада, или что то в этом роде. И я бы поняла. Правда. Я ведь не слепая, могу себя трезво оценивать… мне прекрасно известно, что я не так хороша в постели… Я уже говорила, что у меня был только один парень, и то это было очень давно. Четыре года назад, Хит. Четыре… а это большой перерыв. Поэтому мне и было вчера… ну, дискомфортно, понимаешь? Эти слова пробивали брешь там, где я привык полагаться на толстую броню безразличия. Всё это женская чепуха, размазня, на которую не стоит обращать внимание. Но почему тогда её взгляд, полный этой самой жалкой боли, приковывал меня на месте, будто гвоздями? — А ещё очень стыдно… я не понимала, что сказать, хотя прекрасно видела, что ты не был доволен. Это меня задело, Хит. Тебя нет всю ночь, ты оставляешь меня с этими мыслями наедине, проводишь время с этой женщиной, возвращаешься и… и на тебе её следы. После того как ты был со мной той же ночью! Ты даже не представляешь, как сильно это ранит… Хотя бы не позволял ей делать это так открыто. Ты даже на секунду не подумал о том, что мне будет неприятно или обидно? В её тоне не было упрёка, и это било сильнее любой истерики. Я мысленно пытался отгородиться от слов Сарады за стеной равнодушия. Какая разница? Она здесь, она моя, всё остальное детали. Но детали, как оказалось, имели острые края. — Я имела полное право возмущаться и высказать тебе всё, что накопилось. Ты заслужил это, Хит! Но вот я нет… ничего из того, что ты сделал по отношению ко мне. За что ты меня избил? В чём я провинилась? — Не преувеличивай, — зло фыркнул я, отводя взгляд. Само слово «избил» резануло слух, заставив внутренне вздрогнуть. — Я тебя всего лишь отшлёпал, напоминая о том, что всегда нужно оставаться честной передо мной. Причём так нагло, как это сделала ты. — А сам-то ты честен? — её вопрос повис в воздухе, уверенный и точный. — Или это работает только в одну сторону? — Тебе понравилось. — Мне было больно. — Врёшь, я видел, что понравилось. — Я притворилась, — заявила она. Тон её был бесстрастен. — Это была проверка, Хит. Просто хотела убедиться в своей догадке, что недостаточно хороша для тебя. Вот и подыграла. — Ты симулировала, что хочешь меня? — я почувствовал, как что-то странное подходит к горлу. Поразила не столько её уловка, сколько моя собственная слепота. Я не заметил. Не увидел подвоха, утонув в собственной жажде и злости. — Прикинулась… — Речь вообще не об этом! Ты не слышишь главного, Хит. Суть в том… — Просто прикинулась, — бормотал я себе под нос, всё ещё не веря. — Это было не сложно, — спокойно продолжает Сарада. — Ты был слишком возбуждён, чтобы разобраться в чём-то кроме желания получить своё. — Я слышал твои стоны, — упрямо настаивал я, цепляясь за последнее доказательство её лжи. — Открою тебе тайну, но стоны бывают не только от удовольствия, Хит. Мне было больно, понимаешь? Больно. Я не вру… — Почему тогда, блядь, не остановила меня, а? — рыкнул я, снова стискивая её локти. Сарада сжалась, опустив голову. — Чтобы потом вот так стоять и ныть? Надавить на жалость? Давно было пора усвоить, что это на меня не действует. Так что весь твой план, каким бы грандиозным он ни казался в твоей голове, херня. — Для меня нет, — с надломом говорит она, но не плачет. Сдерживается. Я почувствовал, как мои пальцы сами собой ослабили хватку. — То, что хотела, я получила. Сарада несмело, но решительно толкнула меня в грудь. Я подался назад, отступив на шаг, и этого было достаточно. Она, вся мокрая и хрупкая, выбралась из ванной, оставив меня одного в наступающей тишине, которую нарушал только монотонный стук остаточных капель о кафель. План её оказался не такой уж и хернёй. Он сработал. Включаю воду, ставлю кран на кипяток, и обжигающий пар окутывает меня. Я думаю. Много думаю. Упрямо заставляю мозг работать, насилую каждую клетку, использую все силы, которые ещё остались. Стараюсь. Я, блядь, так стараюсь думать хоть о чём-то, кроме неё. Но ни черта не выходит, и я сдаюсь. Осознаю, как это приятно. Приятно не бороться, не заставлять себя, не мучиться, а просто отпустить вожжи. Именно так всегда и поступают слабаки. К чему тогда притворяться, что я всё ещё держу контроль, когда уже очень давно не ощущаю и тени настоящей власти. Особенно по отношению к Сараде. Воспоминания снова уносят меня во вчерашнее утро. Её слова, мой срыв, попытка удушья… нет, не попытка. Полноценное действие. В последний миг что-то щёлкает внутри, и я разжимаю пальцы. Сарада падает на пол, давится кашлем, её дыхание прерывисто и хрипло, она что-то говорит, а затем наступает темнота. Вернее, проступает сцена из детства. Отчим трахает мать на кухонном столе, она отбивается, он не останавливается, начинает её душить. Сначала слабо, потом сильнее. Сериз сдаётся, тогда Тобиас продолжает. Довольно и смачно входит в неё, пока ножки стола скрипят и ездят под его напором. Только сейчас, в эту секунду, до меня доходит: я сделал с Сарадой то же самое. Сцена в сцену. В моменте не осознал, а вот теперь понимаю. И это было отвратительно. Дальше я в трансе. Помню только, как объезжаю весь чёртов Рокфорд, ищу Сараду в каждом закоулке, и так до самого утра, пока не догадываюсь позвонить Виктору. Он уверенно сообщает, что Сарада уже уехала, что это конец и так будет лучше. Но я не верю. Даю по газам и успеваю в самый последний момент, когда автобус уже готов был тронуться. Я был на волоске от того, чтобы потерять её навсегда. Отдать Майклу, который несомненно оторвётся на дочь, отдать Ланкастерам и их грязным политическим играм, отдать этому сукиному сыну Эйдену младшему, чьей женой она должна была стать. Или что хуже. В десятки, тысячи, миллионы раз хуже. Позволить Сараде вернуться в Чикаго всё ещё может значить ей подписать смертный приговор. Охотник на Де’Лоренте всё ещё не повержен и вряд ли будет. Бьюсь об заклад, никто не знает, кто он. Атила и Майкл в глубокой заднице, и я знаю, что отчасти он пошёл на сделку с Ланкастерами только из-за внимания прессы. Это действительно снижает шансы их «гостя» на успешные атаки. Враг залёг на дно, и следующая смерть в семье отсрочена, но никто не знает, надолго ли. Поэтому я не могу рисковать Сарадой. Она лёгкая цель. Её уже чуть не убили один раз, и я не позволю, чтобы это повторилось. В Рокфорде ей безопасно. Но безопасно ли ей здесь… со мной? Это был сложный вопрос. Нет, не так. Я намеренно делал всё сложным. Мы не можем быть вместе ни в одной из реальностей, возможных или выдуманных. Отец её отца… мой отец. Атила Де’Лоренте, мой грёбаный отец! Отец, блядь. У меня есть отец. ОТЕЦ. Я гнался за этой правдой всю свою жизнь, убивал ради неё, и вот когда знание получено, оно ни хрена не облегчило жизнь, ни черта не упростило, а только сделало всё хуже. Вогнало в ещё более глубокий и омерзительный тупик, который вылился в запретную связь, и я совершенно не знаю, что делать. Как жить дальше. Периодически причинять Сараде боль означало сознательно не подпускать её ближе. Не позволять себе привыкнуть, не привязываться, не мечтать, не желать её целиком. Мне приходилось имитировать ссоры, выдумывать причины на пустом месте, ругаться с ней, лишь бы создать дистанцию. Быть злым, чёрствым, грубым, холодным мудаком, при этом панически боясь её потерять. Да, я боялся. Боялся, чёрт возьми. Но затем снова возвращался к исходной точке, твердя себе, что этого не может быть. Нас не может быть. И всё же я не был готов отпустить её окончательно. Мне проще было играть в эти дурацкие качели, чем собрать в кулак последние остатки воли и вернуть Сараду отцу. Эту слабость в себе я не мог терпеть. Ненавидел её всем нутром, хотел выжечь калёным железом, вырезать вместе с кожей. Моя слабость имела самые красивые зелёные глаза на свете и носила имя, которое мне было невыносимо трудно произносить вслух. Она сама как-то заметила, что я никогда не называю её по имени. Я тогда отмахнулся, сделал вид, что не придаю этому значения, и Сарада вроде поверила. Но это была ложь. Я просто не мог. Даже эти три слога становились непреодолимым барьером. Произнести её имя означало признать Сараду личностью, отдельной от моей одержимости, от этой проклятой связи. Озвучить, значит сделать реальным то, что я безуспешно пытался загнать в тень владения и грубой силы. Имя обжигало язык, застревало в горле комом, моё подсознание ставило блок на саму суть её человечности. Возможно, это был последний жалкий бастион, где ещё пряталась капля чего-то, что не было чистой животной страстью или жаждой контроля. Недавно, в одну из бессонных ночей, я долго размышлял о нашей с Сарадой связи. Да и не только о нашей, а вообще о моей связи с кровью Де’Лоренте. Всё таки у нас разные матери, и этот факт должен был облегчать ситуацию, по крайней мере я пытался себя в этом убедить. Позже я залез в интернет, искал статьи об инцесте, пытался разобраться в хитросплетениях генетики, степенях родства, во всей этой научной брагоде. Мне нужны были цифры, проценты, весомые аргументы. Спойлер: ни хрена это не помогло. Тот факт, что мы дети одного отца, делает меня и Майкла единокровными братьями, а значит, моя связь с Сарадой куда ближе, чем, допустим, её связь с Аароном. Получается, между ними в кровном родстве совпадает примерно один ген из восьми. Хотя интуитивно кажется, раз их отцы, дети одних родителей, это должно ставить Сараду и Аарона на одну ступень. Но всё дело в том, сколько раз ДНК делится пополам, переходя к каждому новому родственнику. Что же касается нас… Наша генетическая связь считается значительно теснее, потому что идёт напрямую через общего родителя. Совпадает уже один ген из четырёх. Это примерно двадцать пять процентов общей ДНК. Вдвое больше, чем у неё с теми же Аароном и двойняшками. Выходит, дядя и племянница выигрывают в этом рейтинге кровосмесительной близости. Чёрт. Эти цифры были и оправданием, и приговором. Отравой и наркотиком. Это знание было одновременно мерзким и прекрасным, ранило и опьяняло. Оно не упрощала, а лишь глубже закручивала петлю. Я окончательно спятил. Как одна женщина может вызывать столько взаимоисключающих чувств, сводя с ума не только инстинктами, но и научным расчётами, которые упорно ведут в тупик? Когда я выхожу из ванной, обмотанный полотенцем, и уже собираюсь направиться в спальню, доносится звук посуды с кухни. Иду туда и вижу Сараду, собиравшую с пола испорченную еду и осколки. На ней был ночной комплект чёрного цвета: короткие шёлковые шорты и такая же майка. Волосы уже сухие. Неужели я провёл в душе так долго? — Оставь это, поранишься. — Я аккуратно, — бормочет она, не отрывая взгляда от пола. — Ты иди… ну, то есть, у тебя, наверное, дела. Не хочу отвлекать. Всё в порядке. Я знаю, что ничего не в порядке. Да, Сарада не плачет и выглядит даже спокойной, но я вижу, как ей больно после всего случившегося. И будет больно ещё долго. Я повёл себя как последний урод, обошёлся с ней как со шлюхой и унизил. Какое же я всё таки дерьмо. — Сейчас напишу Феликсу, он вызовет клининг, — оглядываю кухню. — Не видела мой телефон? Она отрицательно качает головой, забрасывая последние осколки в мусорное ведро. Затем бумажными салфетками начинает оттирать капли с фасадов шкафов. Возвращаюсь в свою комнату, натягиваю боксеры и пижамные штаны, продолжая искать телефон взглядом. Хотя я вроде бы и не заходил сюда, когда вернулся утром. Или заходил? Неужели опять оставил в машине, идиот. Замечаю, что Сарада сменила постельное бельё на светло-серое и аккуратно застелила кровать покрывалом. Моей вчерашней одежды, разбросанной по спальне, тоже нигде нет. Балкон был открыт, впуская свежий утренний воздух. Открываю дверь ванной, там идеальная чистота. Вчера после стрижки волосы никто не убрал, мы просто уснули. По крайней мере я точно забыл. А ещё стопка идеально сложенных чистых полотенец, которые я обычно скидываю на пол и оставляю валяться. Сажусь на кровать, запускаю руки в волосы. Почему внутри всё так странно сжимается? Грудную клетку давят тиски. И так… так неприятно. Поганое чувство. Очень поганое. Не помню, сколько сижу в таком положении, но вздрагиваю, когда раздаётся тихий стук в дверь. — Хит, твой телефон в гостиной, — извиняюще звучит из-за двери. — Тебе звонят. — Принеси… или, нет. Стой. Кто? Затяжная пауза. — Вроде… кажется, Виктор… — Пошёл на хер! — бросаю я. — Пусть звонит, не трогай. Она ничего не отвечает. Может, хмыкнула, но я не расслышал. — Что будешь делать? — спрашиваю я, услышав приглушённые шаги. — На кухне я закончила, хочу протереть там пол и пропылесосить. Тебе не помешает шум? Могу потом, вечером… когда ты уйдёшь. Я не вижу её, но отчётливо чувствую, как Сарада замирает, поджимает губы, сцепляет руки в замок, как нервно переводит дыхание. — Не мешаешь. Но это не обязательно, я же сказал, что вызову клининг. — Мне не сложно, Хит. Всё равно делать нечего, так хоть какое-то занятие. Это было по-идиотски, общаться через закрытую дверь, но мы почему-то продолжали. — Таблетки выпила? — Да. — Ладно, — выдыхаю я, но вряд ли она слышит. Слишком тихо. — Хорошо… тогда иди. Снова шаги, щелчок двери, ещё какие-то отдалённые звуки, а потом нарастающий гул пылесоса. Этот бытовой шум, такой нормальный и чужеродный здесь, заполнял пространство, но не мог заглушить тишину между нами, тяжёлую и густую, как смола. С глубоким выдохом я откинулся на спину, снова погружаясь в водоворот воспоминаний, которые навсегда врезались в подкорку сознания. Я никогда не забну ту грозовую ночь, когда Сарада призналась, что я шрам, который не заживает, и рана, кровоточащая при первой же мысли. Она сказала, что я живу внутри, в самых потаённых уголках, куда не достаёт ни один луч света, и что она не хочет, чтобы я уходил, даже зная, что каждый мой взгляд это новая молния, оставляющая неизгладимый след на её душе. Эти слова прозвучали всего через час после того, как моя рука оставила отпечаток на её щеке. В другую ночь, пытаясь быть честным, я заявил, что ей не нужен человек, причиняющий боль. Сарада ответила просто, что знает это, но уже не сможет жить без меня. Менее чем через тридцать минут мои пальцы впились в её горло, перекрывая дыхание. Были и другие ночи, сплетённые из лжи и откровений. Я требовал доверия, утаивая правду о смерти Кросмана и деле «Равики». Она же, в свой черёд, шептала сквозь слёзы, что ей всё равно, что пусть потом пожалеет, пусть будет обречена, пусть это окажется роковой ошибкой и точкой невозврата, но сейчас, в эту секунду, она хочет только меня. И никто больше. Это была её исповедь за полдня до того, как я, схватив её за волосы, поставил на колени, обрушил шквал оскорблений и выгнал. Таких эпизодов можно вспомнить множество, но смысл их сводится к одному и тому же незыблемому факту. Мы оба больны, а наши отношения это симптом, хронический и изнурительный. Ничего здорового и светлого между нами никогда не прорастёт. Таков приговор, вынесенный свыше будь то Богом, судьбой или равнодушной вселенной. Кто-то из них явно вложил всё старание, чтобы отравить мою жизнь, причём сделал это с самого детства, методично и с наслаждением. Если раньше я оправдывал свою жестокость тем, что бессознательно срываюсь на Сараду, видя в ней отражение повадок моей матери, и в этом была доля правды, то теперь картина стала мрачнее и запутаннее. К этому прибавился первобытный страх, ледяной дрожью пробегающий по спине: однажды я могу её убить. Так же, как Тобиас убил мою мать. Достаточно будет одного окончательного срыва, без шанса на возврат. И попытки уже были. Это происходит помимо воли, машинально, по накатанной колее. Сараде достаточно сказать что-то незначительное, обронить обыденную фразу, и если она эхом отзовётся о матери, мгновенно перенося меня в кадры детства, то я автоматически превращаюсь в Тобиаса. Его интонации, жесты, даже отдельные, самые отвратительные фразы вырываются из меня, и от этого становится физически дурно. Если роль жертвы Тобиаса, перенимание его уродливой модели поведения, я ещё мог как-то, с огромным усилием, признать в себе как абстрактный образ, то видеть в Сараде мать оказалось невыносимее всего. А она ужасно на неё похожа. Не чертами лица, нет. Этой самой силой воли, вернее, её парадоксальным отсутствием, той губительной, всепрощающей покорностью. Мать терпела адскую жизнь исключительно ради Атилы, что было высшей степенью глупости, ведь для него она числилась мёртвой. А Сарада… чёрт возьми. Сарада терпит всё из-за меня. Неужели я действительно настолько для неё важен? Это осознание вызывает странное, давящее чувство, смесь неловкости и какого-то горького изумления. До боли непривычно понимать, что твоё существование может иметь такую цену в глазах другого человека. И самое чудовищное прозрение настигает сейчас, в молчании комнаты: прошлое не лежит мёртвым грузом. Оно живо. Оно дышит во мне, говорит моим голосом, сжимает мои кулаки. Это не память, а вечный, неумолимый сценарий, записанный в нейронах. И Сарада, сама того не ведая, стала главной действующей фигурой в этой старой, проклятой пьесе. Её терпение, взгляд, даже имя, которое я до сих пор не могу произнести без внутренней запинки, будто язык отказывается признавать её отдельной и реальной, всё это не просто детали. Это крючки, за которые цепляется прошлое, чтобы тянуть нас обоих на дно. Я ненавижу эту слабость, эту потребность в ней, но ещё сильнее я боюсь того финала, когда для неё эта пьеса закончится так же, как когда то закончилась для моей матери. — Хит? — раздалось где-то рядом. Нет, не в голове. Через стенку. Затем стук в дверь. — Хит, ты что, уснул? — Заходи уже, — прочистив гордо, твёрдо произнёс я. — Хватит там стоять. Сарада неслышно вошла в комнату, сложила руки за спиной и медленно приблизилась. — На улице такая тёплая погода. Хочу выйти, просто прогуляться. Можно? — Зачем? — нахмурился я, приподнимаясь на локтях. — Ну… — протянула она, её взгляд бегал по стенам, по потолку, куда угодно, только не встречаясь с моим. — Я устала сидеть в четырёх стенах. Мне скучно, Хит. — Хорошо, — ответил я с нарочито безразличным тоном. — Но одна никуда не пойдёшь. Позвони лучше Виктору. Пусть составит тебе компанию. Я всё ещё был чертовски зол на этого урода. Да и на Сараду в какой-то мере тоже. Вся эта вчерашняя история с побегом и автобусом ещё долго не отпустит меня. Она закатила глаза, и в этом жесте читалась целая гамма эмоций, от раздражения до безвыходной покорности. — Вообще-то, Хит, я хотела предложить прогуляться вместе. Но раз так, то лучше пройдусь одна. Без Виктора и уж тем более без тебя, не хватало только, чтобы ты мне ещё и настроение испортил. — Я тебя никуда не отпускал одну! — рявкнул я ей вслед, когда Сарада уже потянулась к ручке двери. Она замерла, сделала глубокий, собирающийся с силами вдох и неспешно обернулась, пальцы судорожно сжали металлическую ручку. — Хит, я устала. Морально. Понимаешь? Мне нужен просто воздух, хочу посмотреть на город, на других людей… на мир за пределами этой квартиры. Я чувствую себя пещерным человеком, — выдохнула Сарада своё признание. — И я была бы рада, если бы ты пошёл со мной. Но ты уже чем-то недоволен, поэтому я пойду одна. Так будет лучше для нас обоих. — Либо идём вместе, либо остаёшься дома. Третьего не дано. — Я уже всё сказала: иду одна. — Отлично, — с показным, театральным спокойствием закрыл я глаза и откинулся на подушки. — Значит, остаёмся дома. Сарада вышла, громко хлопнув дверью. Её быстрые, сердитые шаги затихли в коридоре, направляясь в сторону гостиной. Но не прошло и минуты, как они снова приблизились. Дверь приоткрылась, и она произнесла, вернее, процедила, стиснув челюсть, глядя куда-то в пол: — Согласна. Идём вместе.

***

Мы шли вдоль длинной прогулочной тропы набережной Рок-ривер, главной «оси» города, где даже в будний день царило оживление. Под ярким, слепящим солнцем, в полном безветрии, неспешно прогуливались семьи, пары, резвилась детвора, проносились велосипедисты. Погода действительно выдалась отменной. Ряды скамеек, фонари, дремлющие в солнечных лучах, ларьки с едой и сувенирами, и конечно, мосты. Мосты, перекинутые через реку, были видны практически из любой точки, создавая узнаваемый, хоть и не столь грандиозный, как в Чикаго, но всё же вполне живописный пейзаж, особенно преображавшийся с наступлением темноты. — Насчёт Виктора, — Сарада первой нарушила затянувшееся молчание. Мы не обменивались ни словом с момента того разговора в спальне. — Я случайно столкнулась с ним на улице, буквально посреди дороги. Он и сам был удивлён этой встрече. Тогда я и попросила его помочь. Не сердись на него, хорошо? — Ему не следовало вмешиваться, — сквозь зубы процедил я, сжимая кулаки в карманах своего классического бомбера. — Это была помощь, — твёрдо повторила она. — По-твоему, было бы лучше, если бы Виктор просто оставил меня одну посреди ночи? Без связи и денег, в незнакомом городе? Ловить попутку я не рискнула. Была мысль попросить у кого-нибудь телефон и позвонить отцу, но я испугалась. Он бы точно приехал сам, да и не один. Его люди стали бы всё выяснять, и тогда они могли бы напасть на твой след. А меньше всего я хотела навредить тебе во всей этой истории. Так что да, Виктор, можно сказать, спас нас обоих. — Может, мне теперь ему зад отлизать в знак благодарности? — с презрением выплюнул я, и Сарада тут же шлёпнула меня по плечу. — Хит! Это факт. Просто прими его. — Ни за что. — Ну ещё бы, — выдохнула она с лёгким раздражением. — Ладно… Но я просто не понимаю, зачем нужно было устраивать весь этот спектакль на глазах у стольких людей? Ты чуть не убил его, Хит. Иногда нужно уметь сдерживаться в общественном месте. А если бы кто-то вызвал полицию? — А если бы, а если бы, — язвительно парировал я. — Не вижу смысла в этих пустых предположениях. С Виктором я разберусь позже, нам ещё работать вместе. Так что прибереги свои переживания для кого-нибудь другого. Тема закрыта. — А его слова? — не унималась Сарада, её настойчивость начинала действовать на нервы. — Виктор сказал, что ты пожалеешь, но будет уже поздно. К чему это было? Я ничего не поняла. — Я тоже не понял, — солгал я, глядя на проплывавшую по реке лодку. — Уточнишь у него при следующей встрече, если тебе так важны детали. Я не вслушивался в смысл его бормотания. Если он там, конечно, вообще был. — Но… — Тема закрыта! — отчеканил я с такой окончательностью, что дальнейшие возражения повисли в воздухе. А как иначе? Этим словам не было объяснения. По крайней мере, такого, которое не разрушило бы всё, что ещё держалось на этой шаткой грани. Грёбаные родственные связи. — Расскажи лучше что-нибудь о себе, — предложил я, желая отвлечь её от ненужных мыслей. — Что именно? — Сарада пожала плечами, бросив на меня короткий, изучающий взгляд. — Я боюсь летать на самолётах. Мой любимый цвет лавандовый, хотя в жизни я бы его ни за что не надела. Очень боюсь летать. Пицца с ананасами, это моя слабость. Морепродукты люблю больше, чем мясо и курицу, хотя странно, что ем их так редко. Только сейчас об этом задумалась… А всё остальное, кажется, тебе и так известно. До шестнадцати лет я жила в семейном особняке, пока отец не решил, что будет безопаснее меня «переселить» в отдельную квартиру, подальше от всей той деятельности, которой занимается семья. Потом поступила в университет в Нью-Йорке и прожила там три года, на магистратуру тоже планировала остаться там же, но в последний момент всё изменилось. Дальше снова учёба, но уже в Чикаго. Параллельно курсы, практика, постоянное повышение квалификации. Потом я арендовала кабинет и начала понемногу принимать клиентов. Всё это проходило под супервизией доктора Миллера. Он отслеживал мою работу еженедельно, это было необходимо для получения лицензии. Не хочу хвастаться, — тут она смущённо улыбнулась, и в этой улыбке мелькнула тень той девушки, которой Сарада была раньше, — но у меня было довольно много клиентов. И это без рекламы. Понимаешь, это такая особая радость… не передать словами. Я очень любила свою профессию, жила ею. Это была моя мечта, стать хорошим психологом и помогать людям. Однако в этом были и свои минусы, — её взгляд потускнел, стал отстранённым, — я очень отдалилась от семьи. Непростительно далеко. Но для отца это было даже к лучшему. Именно того он и хотел. Никаких связей с криминальным миром. У него были все шансы вырастить из меня другого человека. А потом… Я отвернулся, не в силах смотреть, как на глазах Сарады выступают слёзы. Её голос стал тихим и ломким, вот-вот сорвётся: — Смерть дяди всё перечеркнула. Всё стало таким… таким чёрным и бессмысленным. Не осталось ни радости, ни прежних мечт, только постоянная, ноющая боль. Наша жизнь перевернулась с ног на голову, Хит. Столько всего произошло за эти три месяца, я никогда бы не подумала, что такое возможно. Мы все застряли в одном долгом, изматывающем кошмаре, и это невероятно страшно. Страшно от неизвестности, от того, что будет завтра. Но больше всего я не понимаю, почему именно Кросман. За что? Человек, который больше всех ненавидел эту грязь, был убит. Это так несправедливо. — Реальность редко совпадает с тем, как она выглядит снаружи. Тебе это кажется несправедливым, потому что ты не знаешь всей подоплёки. А суть часто важнее поверхностных фактов. Твой дядя мог быть лично ни в чём не виноват, но месть слепа и не разбирается в невиновных. Ей просто нужна кровь. Жажда отмщения, это очень сильная штука. По себе знаю. Она живёт внутри, разъедает всё человечное, не даёт спать по ночам, не позволяет даже вздохнуть свободно. Это чувство блокирует каждую клетку, и ты постепенно превращаешься в один большой комок больного, неутолимого желания получить своё возмездие. На последствия в такие моменты всем плевать. — Я много думала над этим, Хит. Уверена, дядя был просто жертвой обстоятельств. Мне кажется, корни этой истории уходят очень глубоко. Возможно, здесь замешан дедушка, или даже кто-то из его предшественников. Месть ведь необязательно приходит на следующий день, иногда для неё требуются десятилетия. — Верно, — с коротким, тяжёлым выдохом согласился я, а затем, понимая, что разговор заходит в слишком опасные дебри, быстро перевёл тему. — А твоя мать? Я припомнил, как когда-то искал информацию о Де’Лоренте, и о предполагаемой жене Майкла не было известно ровным счётом ничего. Сейчас то уже известно, что он крутит роман с подругой Сарады, но тогда интернет не дал мне ни одной зацепки. Полагаю, они в разводе уже много лет, и возможно, мать Сарады живёт в другой стране. — Ей было девятнадцать, когда она умерла. Сарада замедлила шаг, пряча руки в карманы длинного пальто. — С отцом они встречались со школьных лет, а в выпускном классе узнали о беременности. Её звали Скарлет. — Что стало причиной? — спросил я, уже чувствуя негодование внутри. — Давление… Оно подскочило прямо во время родов, а потом, уже после, началось кровотечение, которое врачи не смогли остановить. Между нами повисло молчание. Долгое и неловкое. Я терпеть не мог такие паузы, в них всегда чувствовал себя скованно и глупо, и теперь от души проклинал себя за то, что затеял этот разговор. Сарада остановилась у металлического ограждения, сложив на него локти и уставившись на убаюкивающие течение реки. Я прислонился рядом, только спиной к перилам, слегка облокотившись и скрестив ноги, стараясь не смотреть на её профиль, на ту печаль, что застыла в нежных чертах. — Ты была на неё похожа? — спросил я, почти сразу ощутив во рту привкус крови от прикушенной щеки. Идиот. Ну на хрена? Зачем снова полез куда не следует? Сарада посмотрела на меня полубоком, прищурившись от солнца, и на её губах заиграла детская, чуть виноватая улыбка. — Только глазами и, может быть, формой носа. В остальном я точная копия отца. Хотя нет… — задумалась Сарада, — ещё волосы. У Майкла они вьются, у Аарона и Хизер тоже. Это от бабушки передалось. Нам с дядей и Ливаем в этой генетической лотерее повезло меньше всех. Да уж, не только в этом. — Я редко у кого видел зелёные глаза, — необдуманно вырвалось у меня, и я сам удивился этой спонтанной откровенности. — Точнее, такие, как у тебя… они зелёные, но по особому. Напоминают густой нефрит. — Густой нефрит… — повторила она, и её улыбка стала мягче, задумчивее. — Обычно все говорят, что мои глаза похожи на лес. — Слишком банально, — отрезал я, и Сарада рассмеялась. Её смех прозвучал легко и беззаботно, это было так непривычно. — Значит, это можно расценивать как комплимент? Лёгкое дуновение ветра взъерошило её волосы, и в воздухе повис знакомый, сводящий с ума аромат бурбонской ванили. Я на секунду прикрыл глаза, делая глубокий, почти крадущийся вдох, и вместе с выдохом произнёс: — Получается, что так. — Нужно обязательно отметить этот день в календаре, — поддразнила она, и в её голосе зазвучали игривые нотки. — Первый комплимент от мистера Азра. — И последний, — усмехнулся я в ответ, и она снова рассмеялась. Смех Сарады был на удивление красивым, звонким. Почему я раньше этого не замечал? — Самые красивые глаза, которые я когда либо видела, были у дедушки. Тёмно-серые, они всегда напоминали мне каменные скалы, в них чувствовалась какая-то тяжелая, проницательная сила. Бывало, он смотрит на тебя и ощущение, что видит насквозь… каждую деталь, истинные эмоции, всё, что ты пытаешься утаить, но никогда не скроешь от Атилы. Такие глаза считаются одними из самых редких в мире, а в моей жизни их обладателя целых два.  Сарада переводит на меня сосредоточенный взгляд и продолжает: — Удивительно, правда? Только твои, Хит… они другие. Они похожи на тучи перед грозой или на штормовое море вдали от берега, такие же мрачные и не сулящие ничего хорошего. Но иногда… иногда они становятся похожи на лунный свет в пасмурную ночь. Он не рассеивает тьму полностью, но именно он освещает мне путь. Лунный свет? Какая ерунда. Тьма она и есть тьма. Она ничего не освещает, она просто существует, как и я. Какой, на хрен, путь? К очередной ссоре? К ещё одной попытке всё испортить? Или к той пропасти, в которую мы оба летим? Чёрт возьми. Опять эти слащавые штучки и сентиментальная дрянь. Копнула слишком глубоко, куда не следовало, аж тошнит. Штормовое море… Да, именно так всё изнутри и выглядит, сплошной хаос и угроза. Сарада единственная, кто говорит такое. Никто больше не смотрит так пристально, никто не видит ни шторма, ни этого… грёбаного лунного света. И она не должна была это видеть. Никто не должен И что теперь, радоваться, что я напоминаю ей деда? Того самого Атилу, который для Сарады скала, а для меня причина всех бед? Отличное сравнение. Просто замечательно. Да я прям копия своего отца. И мы оба её кровь. Проклятая, общая кровь.

***

На набережной мы провели довольно много времени, а потом ещё долго бродили по парку, наворачивая круги по аллеям. Для меня это было в новинку. Я привык делать всё на машине, даже самые короткие расстояния преодолевал за рулём. Сегодня Сарада невольно доказала, что пешком тоже можно. В таком мегаполисе, как Чикаго, это вряд ли сработало бы, но для маленького Рокфорда пешая прогулка оказалась в самый раз. К тому же ходьба здорово разжигает аппетит. Я был чертовски голоден, поэтому принял решение не возвращаться домой, а отправиться прямо в ресторан. Выбор пал на заведение мексиканской кухни с непритязательным названием «Эль Пуэбло». Внутри царила шумная атмосфера: приглушённый гул голосов смешивался с ритмами сальсы, доносящимися из колонок, а воздух был пропитан ароматами жареного перца, кориандра и свежей кукурузной тортильи. Столы украшали яркие скатерти и бутылочки с острым соусом. Мы заказали тако с говядиной, гуакамоле с чипсами начос и два харритоса, мексиканской содовой на основе манго и грейпфрута. Сарада, к моему удивлению, с азартом принялась пробовать самый острый соус, а потом, покраснев и хватая ртом воздух, с комичной серьёзностью заявила, что её язык теперь «нуждается в экстренной эвакуации», что заставило меня на секунду забыть о привычном напряжении. — Можно вопрос? — осторожно спросила она, комкая бумажную салфетку в пальцах. Я кивнул, отпивая прохладный, сладковато-терпкий харритос. — Твой отец… ты его знал? То есть, он жив… или?.. — Жив, — сухо ответил я. — Вы общаетесь? — Нет. — Ты никогда не хотел? — Не всё так просто. — Понятно, — досадно хмыкнула она. — У него есть семья? Ну… то есть жена, другие дети? — Два сына, — сказал я, дёрнув уголком губ. В голове тут же всплыл образ Кросмана, распростёртого в луже собственной крови. — Было два. Сейчас один. И жена. — Значит, у тебя есть братья? — на её лице появилась слабая, откровенно натянутая улыбка. — Ты никогда не хотел познакомиться с ними? Узнать поближе? — Какой в этом смысл? — я передёрнул плечами, борясь с внезапным желанием затянуться сигаретой прямо здесь. — Слишком много воды утекло. Всё сложно. — Но твой отец… — мягко продолжила Сарада. — Как бы там ни было, ты его сын, его первенец. Почему бы просто… Из моей груди вырвался странный, хриплый звук, больше похожий на лай, чем на смех, отчего Сарада замолкла, сдвинув брови в недоумении. — Первенец, — протянул я с язвительной интонацией. — Чёрта с два. Он трахал мою мать, будучи женатым и уже имея детей. А ей было насрать. Ни капли гордости, ни грамма самоуважения. Сериз всё устраивало, даже наоборот, этой суке было мало… — Хит, стой, — спешно вмешалась Сарада, вытянув руку. — Как никак, она твоя мать. Ты не можешь знать всей истории, чтобы судить о женщине, подарившей тебе жизнь. — Женщина? — зло усмехнулся я. — Шлюха, вот она кто. Самая настоящая шлюха. Родилась шлюхой, прожила как шлюха, шлюхой и сдохла. Если бы мне было хоть сколько то не насрать на неё, я бы, может, даже заказал новый могильный камень с надписью: «Здесь лежит дешёвая подстилка, эгоистичная сука, лицемерная тварь, конченная шлюха, не добившаяся в жизни ничего, кроме чужого члена в рот». На лице Сарады застыл неподдельный ужас, смешанный с болью. — Как бы я хотел ничего не знать. Но к несчастью, к великой и гнусной несправедливости этого мира, мне известно всё. Абсолютно вся история её поганой жизни, вплоть до тех мерзких деталей, о которых я жалел бы не ведать. Так что сделай одолжение, заткнись и молчи. — Прости, Хит, — она потянулась через стол, желая коснуться моей ладони, но я резко отдернул её. — Мне очень жаль. Я всего лишь хотела узнать тебя немного лучше. Я не хотела злить тебя или провоцировать. Прости, что полезла не в своё дело. Прости, слышишь? Я не ответил ничего. Выбрал молчание, хотя это и стоило невероятных усилий, потому что так было безопаснее для неё. Мои руки ныли, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Всё оставшееся время я вёл внутреннюю войну, подавляя дикое желание что-нибудь разнести вдребезги, кого-нибудь ударить. Не её, чёрт побери. Не её. Только бы не её. Сарада, чувствуя эту бурю, больше не произнесла ни слова. Похоже, она наконец научилась понимать, когда действительно не стоит продолжать. Что ж, так и правда будет лучше. Ужин мы закончили в полной тишине. Когда выехали из ресторана, на улице уже сгустились сумерки. Я опустил стекло, впуская в салон влажный запах надвигающегося дождя, и закурил. Табачный дым заполнил лёгкие, и какое-то подобие контроля потихоньку возвращалось. Кажется, это и в прямь действовало на нервы успокаивающе, или я просто слишком хорошо научился убеждать себя в этом. Но главное, что этот ритуал работал, хоть и был таким же невесомым, как пепел, осыпающийся с кончика сигареты. — Мне очень жаль, что я испортила такой хороший вечер, — прошептала Сарада, уставившись на свои сцепленные пальцы, а затем, как я заметил краем глаза, перевела взгляд на меня. — Я очень не хочу, чтобы из-за меня у тебя было плохое настроение. Ты меня простил? «Я себя не простил. Мать не простил. Весь этот проклятый мир не простил. Но тебя… тебя я не могу не простить, потому что ты единственная, кто ни в чём не виновата...» Эти слова рвались наружу с такой силой, что в горле встал ком. Они требовали выхода, кричали, умоляли быть произнесёнными. Но я сдержал их. На пределе сил, стиснув зубы до боли, я заставил их остаться внутри.  — Я знаю, что ты злишься, — добавила Сарада, её голос стал тише и неувереннее. — Пожалуйста, не надо. Давай просто забудем, хорошо? — Я же молчу, — равнодушно ответил я, выпуская струйку дыма в приоткрытое окно. — С чего ты взяла, что я зол? — Я это вижу. — Видишь? — Ага. Вижу, как у тебя проявляется эта маленькая ямочка на щеке, когда ты изо всех сил сжимаешь челюсти. Не всегда. Только в те моменты, когда пытаешься удержать себя от большого… очень большого срыва. — И давно ты стала такой проницательной? — Я заметила это ещё при нашей первой встрече, но тогда, если честно, не придала значения. Поняла связь уже потом. Со стороны ты кажешься абсолютно спокойным, но именно эта ямочка тебя выдаёт. — Надо же, — усмехнулся я, и в голосе невольно прозвучала лёгкая ирония. — Никогда не замечал за собой такого. Похоже, мне нужно серьёзно поработать над совершенствованием своей и без того железной невозмутимости. Сарада тихо хихикнула, и от этого смешка её плечи наконец расслабились. На меня эта реакция подействовала странным успокаивающим образом, и, возможно, именно поэтому следующая фраза сорвалась с губ сама собой, без привычного внутреннего цензурного барьера: — У матери была точно такая же ямочка. — Хотела бы я её увидеть, — виновато проговорила Сарада. — Ты на неё похож? Тот же самый вопрос, что я задал ей несколькими часами ранее. Казалось бы, простой и ничего не значащий, но он заставил меня на мгновение задуматься. Я никогда не рассматривал себя в контексте сходства с ней. Да что там мать, я только сегодня, после замечания Сарады о цвете глаз, осознал, что у меня и Атилы они одинаковые. Вот ведь открытие, чёрт побери. — Не знаю, — лениво пожал я плечами, делая вид, что вопрос не задел. — Наверное, что-то общее есть. — У тебя сохранились её фотографии? — Где-то должно было валяться одно старое фото, но я уже и не вспомню где, — солгал я, прекрасно зная, что то самое, единственное потрёпанное изображение Сериз, которое я когда-то забрал у Франклина в «Панораме плюс», лежит в сейфе в моей квартире. Хранить его было глупо, сжечь не поднималась рука. Оно просто было. — Понятно, — вздохнула она, и в этом явственно читалось желание задать ещё десяток вопросов, но вместо этого Сарада отвернулась к окну, прикрыв глаза, будто внезапно устав от собственной настойчивости и от той пропасти невысказанного, что всё ещё зияла между нами. Пауза в салоне протянулась ещё несколько долгих минут, нарушаемая лишь шуршанием шин по асфальту и далёким рокотом грузовика. — Может, когда-нибудь… — Сарада начала фразу так беззвучно, что я почти не расслышал, но голос её окреп. — Может, когда-нибудь ты всё же покажешь мне это фото. Если захочешь, конечно. Я не ответил сразу. Пальцы сами по себе постукивали по рулю в такт какой-то забытой мелодии. — Зачем тебе это? — наконец спросил я, и в тоне прозвучало не столько раздражение, сколько любопытство. — Чтобы увидеть ту самую ямочку? Или чтобы сложить в голове картинку: от кого во мне что? — Не знаю, — честно призналась она, поворачиваясь ко мне. Её лицо в мерцающем свете фонарей выглядело бледным и очень серьёзным. — Наверное, чтобы просто понять. Понять тебя чуть больше. Когда мы говорим о прошлом, ты либо злишься, либо… замираешь. Становишься отстранённым. Как будто оттуда, из тех воспоминаний, не осталось ничего живого. Одни угли. И я не знаю, как с этим быть. Возможно, если бы я увидела её лицо… мне стало бы хоть что-то ясно. «Ясно?» — пронеслось у меня в голове с горькой усмешкой. Ты увидишь всего лишь лицо женщины. Усталое, может, даже красивое когда-то. Но ты не увидишь запаха дешёвого пива в пять утра, не заметишь кровавое лицо матери, не услышишь её вопли, когда отчим обрушивался на Сериз ударами, выбивая воздух из лёгких. Ты не почувствуешь липкий страх в пустом, тёмном коридоре, когда его фигура нависает над тобой, хватает за ноги и скидывает с лестницы. Картинка ничего не объяснит. Она только всё запутает. — Там не на что смотреть. Потрёпанный снимок из дешёвого фотоаппарата. Она улыбается, в руках цветы. Больше ничего. — Она улыбалась, — повторила Сарада с какой-то странной жалостью. Не ко мне. К той незнакомой женщине на фотографии. Это задело сильнее, чем если бы она пожалела меня. — Все улыбаются на фотографиях, — резко парировал я. — Это не значит, что им было весело или хорошо. Это просто значит, что в тот конкретный миг они приподняли уголки губ. Всё. Знакомое напряжение сковало челюсти. Ту самую ямочку, наверное, снова стало видно. — Ладно, — сдалась она, но в её уступке не было поражения. Было понимание. Та самое понимание, которого я одновременно и боялся, и жаждал. — Не будем больше об этом. Посмотри, — Сарада кивнула в лобовое стекло, — звёзды. Когда мы выезжали из ресторана их не было видно, а здесь… Я поднял взгляд. Чёрный бархат неба действительно был усыпан далёкими, светящими точками. — Да, — просто сказал я.  И какое-то время мы просто ехали в молчании, под немым созвездием, которое наблюдало за нами миллионы лет, не зная ни о наших мелких драмах, ни о нашей испепеляющей, невыносимой, единственной в своём роде совместном существовании. — Знаешь, мне в университете на одном курсе рассказывали, что самые яркие звёзды на самом деле часто двойные системы, — задумчиво объяснила Сарада. — Две звезды, связанные гравитацией. Со стороны может казаться, что это один яркий объект. Но на самом деле они кружат вокруг общего центра, иногда так близко, что обмениваются веществом… а иногда на огромном расстоянии, но разорвать эту связь уже не могут. Даже если одна из них остывает или взрывается, вторая продолжает движение по искажённой, мёртвой орбите. Навсегда. Она повернула голову, и её зелёные глаза сейчас были такими же глубокими и непостижимыми, как космос за стеклом. — Иногда я думаю, что мы похожи на такую систему, Хит. Неразрывные. Даже когда больно. Даже когда этого не должно быть. Снова наступила тишина. Но теперь это была не та напряжённая, колючая тишина от невысказанного гнева. Это была тишина безмолвного согласия. Признания, что мы и правда связаны какой-то чудовищной, вселенской физикой, против которой бессильны все наши ссоры, вся боль и все запреты. — Поэтичный бред, — незаинтересованно бросил я. — Звёзды сгорают. И от них остаётся только холодный пепел и чёрная дыра, которая засасывает всё вокруг. Не самая радужная перспектива. — Но свет от них идёт тысячи лет, — возразила Сарада. — И ещё долго после того, как они погаснут, кто-то будет видеть их сияние и думать, что они всё ещё там. — Ты сейчас говоришь как те психоделические книжки, что ты раньше читала, — буркнул я, выбрасывая окурок в окно. — Звёзды, сияние… Свет от мёртвой звезды, это просто инерция. Ошибка восприятия. В реальности уже ничего нет, только пустота и холод. — А что есть «реальность» в наших с тобой координатах, Хит? — не отступала она, и в её вопросе прозвучал вызов. — Только то, что можно пощупать и увидеть? Удар? Боль? А то, что между этим? Разве это не считается? — Между этим ничего, — отсёк я, но уже без прежней убеждённости. Голос слегка сдал. Сука. — Просто пустое пространство. Тишина. — Самая громкая тишина, какую я только слышала, — парировала Сарада. Я спешно нажал на педаль газа. Машина рыкнула, но уже через секунду я резко сбросил скорость, внезапно осознав, что пытаюсь просто физически убежать от разговора. От самого этого осознания стало только злее. Я раздражённо провёл рукой по лицу и зажёг новую сигарету. — Ладно. Допустим, твоя дурацкая метафора имеет право на существование, — смирился я сквозь зубы, глядя прямо на дорогу. — Но в двойных системах одна звезда всегда ярче. И она выжигает вторую, забирает всё её вещество, пока от неё не останется одна тень. И это не красиво. Это насилие. Вот и вся твоя романтика. Я ожидал, что Сарада испугается, замолчит или начнёт спорить. Но она лишь смиренно сказала: — А если вторая звезда… не просто жертва? Если она белый карлик? Остывшая, плотная, мёртвая с виду. Но если к ней слишком близко подходит вещество от соседа… она может вспыхнуть снова. Ярче, чем когда-либо. Или взорваться, устроив сверхновую, которая видна со всех концов галактики. Я замолчал. Совсем. Сказанное висело в воздухе, смешиваясь с запахом дыма и ночной сырости. Чёрт побери. Это было слишком точно. Это било прямо в цель, в ту самую тлеющую внутри меня надежду, которую я всеми силами пытался затоптать. Я не смотрел на неё. Просто не мог. Слова Сарады задели за живое. — Ты слишком много читаешь, — выдавил я с усталостью. И было что-то ещё, похоже на неохотное признание. — И придумываешь сложности там, где их нет. Мы не звёзды, мы просто два человека в машине. И уже поздно. — Да, — просто согласилась она. Слишком просто. — Уже поздно. Подъехав к дому, я припарковал машину. Сарада вышла первой и теперь терпеливо ждала у входа в подъезд, засунув руки в карманы. Я шёл не спеша, докуривая сигарету до самого фильтра, пока она не начала жечь пальцы. Только тогда швырнул окурок на асфальт и придавил его ботинком. Приложил карту к чипу, дверь щёлкнула, я впустил её вперёд. Она вызвала лифт, и он, на удивление, прибыл почти мгновенно. Оказавшись внутри, я нажал кнопку одиннадцатого этажа. Сарада стояла позади, я же в двух шагах от неё, спиной. Воздух вдруг стал душным, ещё немного, и я готов был упереться лбом в холодные металлические двери. — Это так странно, — послышалось сзади. — Что именно? — После всего, что было между нами вчера, ты уехал к Вивьен. Вернулся только утром, я увидела её следы, мы поругались. Потом ты… наказал меня. Дальше ты и сам знаешь, что произошло… Но суть в том, что я на тебя почему-то не обижаюсь. Конечно, в тот момент я злилась. И мне было больно. До сих пор больно, если честно… особенно из-за Вивьен. Согласна, я не так хороша в постели, как она, но поступить со мной подобным образом… это было ужасно и унизительно. Ты же понимал, что я увижу твою шею, и что меня это ранит. Ты сделал это нарочно, Хит. Только прошу, не отрицай. Я молчал, пристально слушая. Было неожиданно, с каким спокойствием и даже лёгкостью она снова вернулась к этой теме. — Но я не обижаюсь на тебя, — продолжила Сарада, а затем пояснила тише, делая открытие сама для себя: — За то, что было на столе, я не обижаюсь. Хотя отдаю себе отчёт, что всё это абсолютно ненормально. Лифт мягко подрагивал, набирая высоту. Её слова повисли в тесном пространстве, лишённые обвинительного тона, но от этого становившиеся только весомее. Во рту вновь возник горький привкус. Она не обижалась, она понимала. И это было в тысячу раз хуже любой ненависти или слёз. Потому что это лишало меня последнего оправдания, того, что я монстр, которого можно только бояться или отвергать. А Сарада просто принимала. Принимала и эту сторону тоже. Какая же она дура. Какие же мы оба дураки. Медленно поворачиваю встречаясь с ней взглядом, Сарада смущается, а я всё ещё пытаюсь правильно воспринять её слова. Или скорее признание. То есть, она обижается на меня за то, что я провёл ночь с Вивьен, но не обижается за то, что отлупил её? Я ведь всё правильно понял? Охринеть. Просто охринеть. — Не обижаешься, потому что тебе понравились ощущения или потому что восприняла это как показательный урок о том, что больше не должна обманывать себя в желаниях?  — Не знаю, — шепчет она, убирая прядь волос за ухо.  Я не отводил взгляда, изучая малейшую дрожь век, румянец на щеках. Это было интереснее любой исповеди. Я повернулся и нажал кнопку «Стоп», мотор лифта затих, повис гулкий шум. — Не знаю, — повторил я её же шёпот, но с лёгкой, издевательской ноткой. — Позволь мне помочь тебе узнать. Я взял руку Сарады, она была холодной, и медленно, не сопротивляясь, приложил ладонь к своему горлу, туда, где, как я знал, могли быть следы от Вивьен. — Вот что тебя задело. Чужая метка. А это... — Моей свободной рукой я обхватил запястье Сарады и с силой, достаточной, чтобы напомнить, но не чтобы причинить боль, прижал к стенке лифта выше её головы. — Это то, что ты, по твоим же словам, прощаешь. Где здесь логика? Ты прощаешь действие, но ненавидишь след? Или ты просто не хочешь признать, что ревнуешь не к Вивьен, а к той части меня, которую она получила, а ты нет? Уголок моей губы дрогнул в подобии улыбки. Я наклонил голову, ловя стыдливый взгляд, который она пыталась отвести. — Интересно. Давай разберем по пунктам, — ехидно предложил я. — Ты говоришь: «Мне было больно и оскорбительно». Речь о физической боли? Нет. О моральной. Оскорбление, это удар по самооценке, по статусу. Ты почувствовала себя униженной, потому что я выставил твою... «неопытность» напоказ, противопоставив Вивьен. Так? Я сделал паузу, давая Сараде впитать смысл. — Но тут же говоришь: «Я не обижаюсь на то, что было на столе». То есть, на физическое воздействие, которое, по идее, тоже должно быть болезненным и унизительным... ты не обижаешься. Более того, в твоем голосе сейчас нет гнева. Есть смущение. И любопытство. Мягко касаюсь подбородка, заставив посмотреть на меня.  — Ты требуешь логики там, где её не может быть по определению, — голос Сарады сорвался на хрипотцу.  Ладонь на моей коже дрогнула, словно обожглась. Она не отдернула её, но пальцы остались неподвижными, почти окаменевшими. Сарада закусила нижнюю губу, её взгляд метнулся от моих глаз к нашей скрещённой у стены руке, затем куда-то в сторону, к светящимся кнопкам панели. — Я... я не ненавижу след, — слова явно приходилось вытаскивать против их воли. — И я не... Я не ревную к части. Это звучит так... Она замолчала, сглотнув. Её зрачки были широкими. — Ты говоришь как будто всё можно разложить, — замечает Сарада, не в силах поднять на меня. — «Вот это действие, вот этот след». Так нельзя… Ты смешал всё в кучу, и теперь я... я ничего не понимаю. Я продолжал держать её за подбородок, подушечками пальцев улавливаю мелкую дрожь. — Что именно не понимаешь? — спросил я, уже без язвительности, но с настойчивостью. — Не понимаю себя! — она отчаянно выдохнула, и в этом выдохе прорвалась вся её растерянность. — Не понимаю, почему память о твоей руке... — взгляд мельком скользнул по моей кисти, сковывающей запястье, и Сарада покраснела, — ...не гложет меня так, как память о том, что ты повернулся и ушёл к ней. Должна же быть логика? Должно быть «правильно» и «неправильно»? А у меня внутри только... каша. Стыд. И обида. И что-то ещё, чего я не хочу называть. Сарада наконец подняла на меня взгляд, и в её глазах было чистое смятение. Я отпустил запястье, освободив её, но не создавая дистанции. Теперь рука Сарады всё ещё лежала у моего горла, а моя у её щеки. Мы были связаны этой невесомой телесной нитью. — Стыд, обида, каша… А я вижу другое. Я вижу, как ты замираешь, когда я касаюсь тебя сейчас. Вижу, как твой взгляд избегает моих глаз, но цепляется за мои губы, когда я говорю. И главное, я помню, как ты смотрела на меня тогда, на кухне. Не только со слезами. В момент, после шлепка. В нём был шок. Боль. И... вопрос. Я наклонился чуть ближе, чтобы наши лбы соприкоснулись. Дышал на неё тем же воздухом, что был в её лёгких. — Твой стыд происходит не от того, что тебе было больно. Он от того, что в этой боли было что-то... освобождающее. В том, что я взял на себя ответственность за твой обман и твоё возбуждение, которые ты сама не могла признать. Ты злишься на меня за Вивьен, потому что её присутствие свело это на нет. Оно превратило наш ненормальный, уродливый, но личный момент в банальную сцену ревности. Оно украло у тебя чистоту переживания. Сарада замерла, внимательно слушая. Её губы чуть приоткрылись. — Я не... — начала она, но вдруг замолчала. — Не надо слов, — остановил я. — Отвечай телом. Прямо сейчас. Ты хочешь, чтобы я убрал руку? Или хочешь, чтобы я притянул тебя ближе и напомнил, что бывает после наказания? Не для нового урока. А для того, чтобы стереть Вивьен. Чтобы заменить след её зубов на моих руках… дрожью в твоих. Чтобы та боль, которую ты стыдишься желать, стала единственной болью между нами сегодня. Я отодвинулся на сантиметр, чтобы видеть всё её лицо. В этот момент лифт дёрнулся и пополз вверх, видимо, кто-то из жильцов уже нажал кнопку вызова. — Выбери. Лифт скоро откроется. И это твой шанс, но не оправдать или осудить, а просто выбрать, чего ты хочешь: продолжать бояться того, что тебе понравилось... или принять это и взять у меня то, что ты на самом деле хочешь получить. Даже если для этого придётся снова почувствовать мою ладонь. Сарада несколько секунд молчала. Её взгляд, широкий и зелёный, блуждал по моему лицу, ища ложь, насмешку или спасительный люк. Я видел, как в её горле пульсирует жилка, грудная клетка поднимается чаще нормы. Воздух в лифте стал ещё более жарким, сладким от её страха и желания, которое Сарада так и не назвала. — Ты... ты не играешь? Это не очередной способ... сделать больнее? — Нет, — ответил я просто, без улыбки. — Это способ переписать сцену. Стереть плохой финал. Но для этого нужна твоя правда. Не та, что ты проговариваешь в голове, а та, что живёт в твоей коже. Та, от которой у тебя сейчас дрожат колени. Она закрыла глаза. Длинные ресницы отбросили тени на скулы. Её рука, лежавшая на моём горле, наконец сдвинулась. Но не для того, чтобы убрать. Пальцы слабо сжались, вцепившись в воротник моей бомбера, как в спасательный канат. — Я боюсь, — призналась Сарада, не открывая глаз. — Это честно. — И мне стыдно. — Это неизбежно. Она открыла глаза. В них уже не было смятения, только решимость, выкованная на острие стыда. — Тогда... напомни. Я не стал целовать её. Поцелуй был бы милостью, прощением, нежностью. А здесь и сейчас нужно было не это. Я снял руку с моего ворота, крепко держа её ладонь в своей. Затем развернул Сараду к себе спиной, мягко, но решительно, и подвёл к блестящей металлической стене лифта, чуть в стороне от дверей. — Стоять тут, — сказал я тихо, и её плечи автоматически выпрямились в ожидании знакомого сценария.  Но вместо того, чтобы продолжить, я просто встал позади, очень близко. Не касаясь её. Я видел, как по тонкой чувственной шее пробежали мурашки, и уловил сдавленный вдох. — Забудь про Вивьен. Её следы, это просто грязь, — прошептал я прямо в волосы Сарады, намеренно замедляя речь. — А вот то, что происходит сейчас… — я позволил губам едва коснуться мочки её уха. — Это настоящее. И оно принадлежит только нам. Поняла? Сарада кивнула, не в силах вымолвить слова. — Хорошая девочка, — хмыкнул я. Я отступил на шаг как раз в тот момент, когда лифт дёрнулся и остановился. Раздался звонок. Двери разъехались, открывая вид на пустой тёмный коридор одиннадцатого этажа. Чуть в стороне, у стены, в немом ожидании стояла женщина, именно так, как я и предполагал. Я вышел первым, не оглядываясь, шаги за моей спиной были тихими, послушными, но уже без прежней растерянности. В них была ясность того, кто сделал выбор. Страшный, неправильный, но свой. — Ко мне, — прозвучало резче, чем я планировал, когда заметил, как Сарада, сбросив пальто на диван, уверенно направилась к гостевой комнате. — Что? — непонимающе обернулась она, застыв в полушаге. — Заходи, — кивнул я в сторону приоткрытой двери своей спальни. Сарада на мгновение замерла, взвешивая невидимые аргументы, затем медленно развернулась и переступила порог, остановившись в самом центре комнаты. Я закрыл дверь, подошёл к шкафу и начал расстёгивать бомбер. — И… что дальше? — пугливо уточнила она. Сарада стояла неподвижно, превратилась в статую, высеченную из тревоги и ожидания. — Раздевайся. — Кхм… вся моя одежда в другом шкафу, Хит… Давай я переоденусь, и потом… Потом мы поговорим, хорошо? Я видел её нервозность. Она не знала, куда деть руки, вцепилась пальцами в задние карманы джинсов, взгляд метнулся к двери. Нет, дорогая, теперь ты никуда не денешься. Твой выбор сделан. — Вещи тебе не понадобятся, — пояснил я, приближаясь вплотную, пока между нами не осталось лишь несколько сантиметров напряжённого пространства. — Чего ты боишься? — Я не боюсь, — быстро ответила Сарада, но тут же поправилась, выдавая себя. — То есть… я не знаю. Всё это так… непривычно. — Вчера твоё тело говорило на одном языке. Оно кричало, но вот разум… он пытается навязать ему другой, — моя рука неторопливо поднялась, и я лишь кончиками пальцев коснулся её виска. — Здесь идёт война. Я это вижу. — Это не война, — прошептала Сарада. — Это… бардак. Я не понимаю, чего хочу. — А что говорит твоя кожа? — мой палец скользнул вниз, по линии челюсти, остановившись у пульса на шее. Он бился часто и неровно. — Что она говорит сейчас? Сарада сглотнула, не в силах ответить. — Наслаждение не всегда бывает тихим и удобным. Иногда оно рождается в грубости. В криках. Оно может пугать, потому что кажется чужеродным. Но оно твоё, — я наклонился ближе, чтобы наши взгляды наконец встретились. Сарада не отводила глаз. — Ты боишься не меня, ты боишься той части себя, которая откликается на это. — А если мне будет больно?  — Тогда ты скажешь мне. Одно слово. И всё остановится, — я произнёс это с такой абсолютной, непривычной даже для меня самого уверенностью, что в её лицо мелькнуло удивление. — Но давай попробуем услышать не только страх. Дай голос тому, что уже было в тебе вчера. Ты ведь доверяешь мне в этом? Пауза затянулась. По лбу пробегали тени сомнений, стыда, любопытства. Наконец Сарада кивнула. Один раз, почти неосязаемо, но этого было достаточно. — Хорошо, — я сам отступил на шаг, давая ей пространство, которого она так жаждала секунду назад. Теперь оно, похоже, её пугало. — Тогда не думай. Просто чувствуй. И помни, что контроль всегда здесь, — я взял её руку и на мгновение прижал ладонь к своей груди, где под кожей чётко билось сердце. — И здесь. Ты в безопасности, даже когда тебе кажется, что это не так. Я видел, как напряжение начало покидать её плечи. Сарада ещё не расслабилась полностью, но уже не была той застывшей статуей. В воздухе повисло новое, обжигающее понимание: мы стояли на пороге не просто секса, а чего-то более сложного, болезненного обучения, где её мозг должен был научиться не мешать телу, а я должен был удержать обещание, которое только что дал. И в этой странной, искажённой динамике было больше интимности, чем в любой нежности. — Не торопись, — сказал я тише, уже поворачиваясь к ней за спину спиной, будто давая последний шанс передумать. Но я был уверен, что Сарада им не воспользуется. — Мы просто попробуем снова. Тебе понравится. Я аккуратно стянул с неё облегающий топ. Сарада без колебаний подалась вперёд, помогая мне руками, секунду спустя мои пальцы сразу наткнулись на крошечную застёжку на её спине. Она вздрогнула, когда металл щёлкнул, но не отпрянула. Лифчик ослаб, и я осторожно стянул бретели с её плеч, чувствуя, как под моими ладонями кожа вспыхивает жарким румянцем. Она стояла, опустив голову, плечи напряжённо подняты, дыхание поверхностное. Я ощущал каждой клеткой, как Сарада готова была сжаться в комок от одного этого прикосновения. — Всё хорошо, — продолжал я. — Это всего лишь кусок ткани, ничего больше. Она кивнула, но тело оставалось деревянным. Я видел, как дрожат её ресницы, а кулаки судорожно сжимаются. Снимать с неё нижнее бельё сейчас, значило бы перейти ту грань, за которой сковывающий страх Сарады может перерасти в панику. Этого нельзя было допустить. Не сейчас. — Остальное оставим, — сказал я, проводя ладонью по её обнажённой спине снизу вверх, ощущая под пальцами каждый позвонок, готовый к бегству. — Пока оставим. Видишь? Ничего страшного. Сарада не ответила, лишь слабо выдохнула. Я взял её за руку и повёл к кровати. — Ложись на спину. И не думай ни о чём. Просто слушай мой голос. Потянувшись к её джинсам, я стянул их вниз, чувствуя, как она сразу подалась мне навстречу. Сарада без слов приподняла бёдра, доверяя движению моих рук, и джинсы легко уступили, оставаясь где-то в стороне. Потом опустилась на край матраса, задержалась на мгновение и медленно откинулась назад, устремив взгляд в потолок. Я отошёл к шкафу, уловив на себе её испуганный, прикованный взгляд. Не торопясь снял с себя футболку, скинул её на пол. Руки сами расстегнули пояс джинсов, но дальше я не пошёл, оставив их на себе. Затем открыл нижнюю полку шкафа. Мои пальцы нашли то, что искали: гладкую кожу ремня, сложенного вдвое, непроницаемую для света повязку из чёрного шёлка и галстук. Я вынул их и, повернувшись, увидел, как глаза Сарады расширились, а тело инстинктивно приподнялось на локтях. — Лежать, — прозвучало ровно, без угрозы, но и без возможности оспорить. Она замерла, не решаясь ни лечь обратно, ни встать. Её взгляд метался между моими руками и лицом, ища подвох, ожидая удара. — Хит… — Лежать, — повторил я, подходя ближе.  Сопротивление в глазах погасло, сменившись покорной тревогой. Сарада вновь опустила спину на простыни, и в этом движении была вся её беззащитность. Я подошёл к выключателю и погрузил комнату в полумрак, оставив гореть только маленькую лампу, затем открыл дверь на балкон. Ночная прохлада, пахнущая далёким дождём, тут же вплелась в душный воздух спальни, принося с собой шёпот города. Я вернулся к кровати и сел на её край, положив предметы рядом с собой. Сарада снова хотела приподняться, чтобы разглядеть, но я ладонью мягко прижал её плечо к матрасу. — Смотри, но не двигайся. И слушай. Внимательно слушай, хорошо? Она замерла, взгляд прилип к кожаному ремню. — Этот ремень в моих руках не для того, чтобы причинять тебе боль. Понимаешь? — Я взял его, позволив тяжёлой пряжке прохладно лечь ей на живот. Сарада вздрогнула, но не оттолкнула. — Он тяжёлый. Кожаная петля. Она может держать, ограничивать, создавать давление. Иногда это не наказание, а фокус. Когда всё остальное тело знает, что оно зафиксировано, что ему не нужно никуда бежать, оно может наконец расслабиться. Оно может чувствовать только то, что я буду делать с тобой дальше. Это не боль. Это освобождение. Я видел, как её мозг пытается переварить эти слова, сломать стереотип. Страх в глазах смешивался с проблеском болезненного любопытства. — А это… — я взял шёлковую повязку, позволив материи струиться между пальцев, — это для того, чтобы помочь твоим глазам не мешать. Чтобы ты перестала анализировать, следить, бояться того, что увидишь. Чтобы остались только звуки, запахи, прикосновения. Только ощущения. Чистые, без ненужных фильтров. — Я… я не знаю, — промолвила она, и в её голосе впервые зазвучала не паника, а сомнение. Сомнение, это уже было начало диалога. — Тебе не нужно ничего знать, нужно только довериться. Сказать «да» или «нет». И я услышу. Но если скажешь «да», то должна будешь выполнить одно условие. Полностью расслабиться. Не дёргаться. Отдаться. Довериться. Ты сможешь это сделать? Сарада молчала, глядя в потолок. Я видел, как по её горлу пробегает судорога, а пальцы сжимаются на простыне. Прошла вечность. — Да, — наконец прошептала она. — Умница — хмыкнул я, и в моём голосе прозвучала та самая, редкая нота одобрения, которая, как я знал, действовала на неё сильнее любой грубости. — Руки.  Сарада медленно, с видимым внутренним усилием, подняла их над головой и сложила ладони вместе, как в немой молитве. Я не стал связывать их туго, лишь сделал несколько витков вокруг её запястий, оставив достаточно свободы, чтобы Сарада могла пошевелиться, но достаточно ограничений, чтобы ощутить их. Узел был простым, развязывающимся одним движением. Это было важно. Видимость выбора там, где выбора уже не оставалось. — Хорошо, — коротко улыбнулся я больше для себя, чем для неё, оценивая картину: её обнажённый живот, поднятые и слегка скреплённые руки, глаза, полные доверчивого ужаса. Затем взял шёлковую повязку, Сарада прикрыла глаза, когда я приблизил её к её лицу. — Последний раз, — сказал я, и в этот миг наши взгляды встретились. В её зрачках я сдачу. Полную и безоговорочную. — Теперь темнота. Повязка легла плотно, отрезав её от визуального мира. Дыхание Сарады сбилось, грудь резко вздыбилась. Я знал этот момент… момент неизвестной, загнанной дезориентации. И прежде чем этот страх мог перерасти в панику, я наклонился и прикоснулся губами к её губам. Сначала это было просто прикосновение. Давление. Проверка. Её губы были суховаты от волнения, но невероятно мягкие. Я почувствовал, как они слегка дрогнули под моими. Я не углублял поцелуй, просто держал его, давая Сараде привыкнуть к ощущению в полной темноте. Затем, когда её собственные губы чуть приоткрылись в коротком, прерывистом вдохе, я позволил своему языку коснуться её. Сначала легко, невесомо, просто проводя по внутренней поверхности её нижней губы. Сарада замерла, а затем ответила неуверенным, робким движением. Это было всё, что мне было нужно. Я углубил поцелуй, уже не сдерживаясь, но и не торопясь. Он стал влажным, расслабленным, тянущим. Моя рука легла на её бок, чуть ниже груди, просто чтобы чувствовать биение сердца под ладонью. Оно бешено стучало. Постепенно, под воздействием поцелуя, её тело начало терять свою внутреннюю зажатость. Давление стало уходить, дыхание из поверхностного и частого превратилось в более глубокое, прерывистое. Я прервал поцелуй, отстранившись всего на миллиметр. Её губы остались приоткрытыми, влажными, Сарада ловила ртом воздух. «Вот так, — пронеслось у меня в голове. — Сначала приручить. Сделать так, чтобы тело запомнило не страх, а это. Чтобы пульс учащался не только от паники. Ты должна научиться получать удовольствие от моего темпа. От моих правил. Не бороться, а растворятся. Не думать, а чувствовать то, что я даю тебе почувствовать.» — Ты слышишь меня?  Сарада кивнула, едва заметно. — Хорошо. Сейчас будут только прикосновения, только ощущения. Твоя задача: не пытаться их предугадать. Не ждать, не готовиться, а просто принимать. Если будет слишком, ты скажешь «стоп». Но имей ввиду, если скажешь… — делаю намеренную паузу, затягивая её, — мы остановимся на сегодня. Насовсем. Ну что? Сарада снова кивнула, и в этот раз её губы дрогнули, она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Нет, так не пойдёт. — Отвечай. — Поняла, — хрипло согласилась она. «Поняла»… Не «да», не «я готова». «Поняла». Идеально. Я не стал больше говорить. Мои пальцы снова нашли её кожу, чтобы начать урок. Первое прикосновение было больше клиническим, плоская ладонь на рёбрах, чувствуя их изгиб, изучая реакцию. Сарада вздрогнула, но не отпрянула. Второе подушечками пальцев, скользящих от талии к нижнему краю её груди, обходя ореолы. Дыхание замерло, тело застыло в дальнейшем предвкушении. Вот он, страх ожидания. Нужно его сломать. Необходимо, чтобы Сарада перестала ждать и начала хотеть.  Я ласково, давая ей прочувствовать каждую миллисекунду, накрыл ладонью одну грудь. Не сжимая, просто принимая её вес, чувствуя, как под моей рукой напрягается и затем медленно расслабляется её сосок. По коже Сарады пробежала долгая, непроизвольная дрожь. От шока. От того, что в этой темноте и связанности прикосновение обретало невыносимую, гипертрофированную остроту. Да. Вот так. Чувствуй, как каждая клетка твоего тела сейчас принадлежит мне. Как я могу делать с ней что угодно. И как от этого ты замираешь не только от страха. Я склонился к её уху, и мои губы снова коснулись горячей кожи, когда я прошептал следующую часть урока, уже не мысленно, а вслух, вкладывая в слова всю ту власть, которую Сарада мне только что добровольно отдала: — Молодец. А теперь… забудь, как дышать ровно. Я позволил своей ладони остаться на её груди, чувствуя под пальцами учащённый, неровный ритм сердца. Его стук отдавался в моей собственной крови, создавая странный, диссонирующий дуэт. Другой рукой я провёл от виска Сарады вдоль щеки к подбородку, заставив её слегка повернуть голову в мою сторону, как будто она могла видеть сквозь шёлковую тьму. — Дышать ровно ты разучилась, — констатировал я. — Это хорошо. Значит, тело уже не притворяется. Теперь научим его чему-нибудь ещё. Я убрал руку с её груди, почувствовав мимолётное, почти неосознанное движение торса навстречу, крошечное, подавленное телом вопреки воле разума. Мой палец продолжил путь вниз, спускаясь по центру живота, чувствуя, как мышцы там судорожно сжимаются и дрожат под кожей. — Вот видишь, — прошептал я, следя за этой дрожью, как учёный за реакцией подопытного. — Твой разум молчит. Он в панике, он загнан в угол темнотой и незнанием. А тело начинает понимать язык. Оно уже не просто ждёт удара. Оно ждёт… продолжения. Я наклонился ниже, и мои губы коснулись её кожи там, где только что был мой палец, чуть ниже пупка, в самом чувствительном изгибе. Вдох Сарады резко оборвался, превратившись в короткий, подавленный звук где-то в горле. — Тише, — сказал я, и моё дыхание обожгло её кожу. — Никаких звуков. Только дыхание. Я должен слышать, как оно меняется. Моя рука потянулась к краю кровати, где лежал ремень. Я взял его, но не для удара. Пока. Пропустил широкую кожаную полосу под её спиной, ощущая, как позвоночник Сарады выгибается в ответ на холодное прикосновение. Затем перекинул оба конца наверх, скрестил их над её животом и затянул, оставляя на коже тяжёлый, ясно ощущаемый крест. — Давление, — объяснил я, пока мои пальцы затягивали петлю ровно настолько, чтобы она почувствовала вес и охват. — Не боль. Просто границы, очертания. Чтобы ты всегда знала, где заканчиваешься ты и начинаюсь я. Её грудь высоко вздымалась под этим крестом из кожи, а голова беспомощно металась из стороны в сторону на подушке. Запястья слабо дёрнулись в узле галстука. — Сарада, — выдавил я её имя едва ли на сопротивляясь, и всё же оно оказалось неожиданно сладким, разлившись в стенах комнаты заклинанием, чарами, приказом «стоять». Она замерла. — Скажи мне, что ты чувствуешь. Одним словом. Сарада пыталась сглотнуть, её губы беззвучно шевелились. — Страх? Боль? Отвращение? Она отрицательно замотала головой. — Тогда что? — я наклонился так близко, что наши губы соприкоснулись. — Скажи. — Не знаю, — выговорила она, и в этом признании была такая оголённая беспомощность, что во мне что-то дрогнуло, какой-то старый, ржавый механизм, который я давно считал нерабочим. — Я… не понимаю, Хит… — И не надо понимать, — мой голос потерял часть своей методичной ровности, в нём прорвалась хлёсткая нота. — Просто назови ощущение. Любое. — Жар, — наконец выдала Сарада. — Всё… жарко. И кожа… она… такое ощущение, что она живая и всё слышит. Жар. Живая. Всё слышит. Слова были простыми, примитивными, лишёнными психологических вывертов. И от этого они били прямо в цель. Я откинулся, смотря на неё: на это хрупкое, завязанное, отданное на мою милость существо, которое вместо паники начало описывать свои физические ощущения. Это был прогресс. Опасный, головокружительный прогресс. — Хорошо, — сказал я, и это «хорошо» прозвучало как высшая похвала. — Значит, урок идёт на пользу. Теперь следующий этап. Мои пальцы нашли пряжку ремня и ослабили на одну прорезь, уменьшив давление, но не убирая его совсем. Затем я медленно, давая ей осознать каждый миллиметр движения, опустил руку ниже, к тому единственному барьеру, который ещё оставался между нами, к тонкому кружеву её нижнего белья. Я почувствовал, как всё тело Сарады обратилось в ожидание. — А это, — прошептал я, не касаясь ткани, просто проводя костяшками пальцев по её внутренней стороне бедра, — это будет уже не урок. Это будет экзамен. И я уверен, ты его сдашь. Я почувствовал, как её тело под моей ладонью, после моего последнего слова, на секунду обмякло. Пока ещё не расслабилось, но сдалось, приняв неизбежность. Это была тонкая грань, и сейчас нужно было её пересечь. Нежность была ключом, который повернул замок. Теперь дверь надо было открыть резко, чтобы она почувствовала сквозняк изнутри. Мои губы снова прикоснулись к животу Сарады, но на этот раз это был не просто поцелуй. Я позволил зубам слегка коснуться кожи, а затем, не меняя давления, закрыл их, зажав тонкую прослойку плоти. Она шумно, тяжело ахнула, и её живот втянулся подо мной. Я не отпускал несколько секунд, чувствуя, как мышцы дрожат от шока, а затем медленно разжал челюсти, оставив на коже чёткий, уже начинающий краснеть полумесяц. Провёл по нему кончиком языка, ощущая солоноватый вкус кожи и лёгкую пульсацию крови под ней. — Чтобы ты помнила, где был мой рот. Я расстегнул пряжку ремня, металлическая пластина освободилась. Снял ремень с её тела, и Сарада непроизвольно вздохнула с облегчением, но это было преждевременно. Я сложил ремень вдвое, держа в руке его петлю, а холодную пряжку направил вниз. — Теперь другой урок, — сказал я, и провёл гладкой, прохладной металлической поверхностью по её животу, ниже, к краю кружевных трусиков.  Она задержала дыхание. Я продолжил движение, пряжка скользнула по тонкой ткани, прямо по киске. — Чувствуешь? — спросил я, не убирая пряжку, позволяя ей просто лежать там, давя своим весом. — Это не я, а просто кусок кожи и металла. Но он делает то, что я велю. Он слушается, как и ты сейчас. Я убрал пряжку и шлёпнул её кожей один раз. Несильно. Звук получился глухой, приглушённый тканью. Сарада вздрогнула. — Больно? — Нет, — выдохнула она сразу. — Неприятно. — «Неприятно» это не «больно», — парировал я и шлёпнул ещё, чуть выше. Кожа под тонким кружевом начала розоветь. — А теперь? Она молчала, но видел, как по её скуле пробежала судорога. — Отвечай. — Чуть… чуть больно, — призналась Сарада, но в голосе была не жалобы. — Хорошо, — похвалил я и опять ударил, уже без скидки на ткань, но всё ещё сдержанно.  На этот раз звук был звонче, тело Сарады вновь напряглось, но она не закричала. Дыхание стало частым и рваным. Тогда шлёпнул снова. Сильнее. Кожа гулко хлопнула, и на бледной поверхности её бедра вспыхнула чёткая, тёмно-алая полоса. Тело дёрнулось, как от удара током, из горла вырвался сдавленный, захлёбывающийся звук. Сарада впилась зубами в нижнюю губу, чтобы заглушить следующий стон, и я увидел, как на мягкой плоти проступила белая черта от давления, а затем крошечная капелька крови. — Не сдерживай, — приказал я хрипло, и следующий удар опустился ниже, перекрывая предыдущие. Её кожа горела под моей ладонью, отдавая жаром. — Звук тоже часть урока. Я должен слышать, что происходит с тобой. Молчание. Я ударил, уже не помня, который это был по счёту раз, целясь в то же место, где кожа уже стала воспалённой и невероятно чувствительной. На этот раз стон прорвался другой… уже короткий, обрывистый, полный такой наглой, звериной боли, что у меня на мгновение свело живот. Ноги Сарады дёрнулись, ногти на связанных руках впились в ладони. Я сделал паузу, наблюдая, как её грудь ходит ходуном, слёзы льются из-под повязки и впиваются в простыни. Я медленно провёл пальцами по этой раскалённой полосе, и она зашипела, выгнувшись. Ощущение было острым, резким и в этом не было никакой двусмысленности. — Больно? — спросил я, уже зная ответ. Сарада отрицательно кивнула, не в силах выговорить слово, подбородок дрожал.  — Ну что же, раз так… хорошо…  Я ударил её ещё раз, уже не спрашивая, не ожидая ответа. Потом ещё. И ещё. Уверенно, ритмично, пока её кожа не начала гореть равномерным, густым румянцем, а её стоны не превратились в непрерывный, прерывистый вой, который Сарада, наконец, не пыталась сдержать. Она плакала, тряслась, но её тело под моими ударами не сжималось в комок страха, а, кажется, раскрывалось, подставляясь под следующее жгучее прикосновение. Только когда моя собственная ладонь заныла от ударов, я отбросил ремень на кровать. Затем наклонился к её груди, и мой рот нашёл сосок. Обхватил его губами, чувствуя, как он каменеет от боли, а затем сжал зубами до той черты, где нежность превращается в неоспоримый сигнал владения. Сарада рванулась вверх, подавив крик, но я был к этому готов. Мои губы сразу же нашли её рот, я поцеловал её, поглощая тот стон, который так и не вырвался наруху. Я чувствовал, как она пытается отклониться, но связанные руки и полная дезориентация делали сопротивление Сарады жалким и, чёрт возьми, невероятно возбуждающим. Мы оба дышали тяжело, как после драки. — Какого хрена терпишь? — зло усмехнулся я, и мои пальцы сами собой потянулись к покрасневшей полоске на её бедре, легонько коснулись воспалённой кожи. Сарада вновь зашипела от прикосновения. — Я тебя спрашиваю? Почему не сказала «стоп»? — Потому что… — она сглотнула. — Потому что ты хотел… хотел продолжать. Блядь. Это был не ответ жертвы, а ответ отличницы, уловившего самую суть задания. В её простых словах не было покорности раба. В них была чудовищная, искажённая логика нашего обмена: её боль за моё одобрение, её терпение за моё внимание, её тело… за моё временное обладание. Что-то качнулось внутри меня, тёмное и ликующее. Сарада училась. О, да, она училась быстрее, чем я мог предположить. — Верно, — довольно хмыкнул я.  Моя рука нырнула под кружевной край её трусиков, наконец-то касаясь кожи, уже горячей, влажной и невероятно чувствительной. Она удовлетворённо ахнула, выгнув спину. Да, как я и думал. Сарада возбуждена. — Но теперь я хочу знать другое, — продолжил я нежнее, голосом тёплого мёда, влитого прямо в её сознание. — Не то, что ты терпишь. А то… что чувствуешь… вот здесь. Прямо сейчас, пока я касаюсь тебя. — Я хочу. — Что именно ты хочешь? Мне нужен точный ответ. Конкретный. — Тебя… тебя хочу… — Как? Скажи… и я сделаю так, как хочешь именно ты. — Как тебе нравится, — с привычной покорностью ответила Сарада, та самая, что всегда была ей защитой. — Нет, — отрезал я, и в моём тоне прозвучала непреклонная твёрдость. — Ты тоже должна получить своё. Понимаешь? Ты вытерпела всё не только потому, что я этого хотел. Но и потому, что должна узнать… узнать, что это может нравиться. Моё дело показать, научить… но если ты не готова, если чувствуешь, что не сможешь… если тебе больше неприятно, чем больно, то мы прекратим. Сейчас же. Мне нужен ответ. — Хит… — голос дрогнул, в нём смешались растерянность и слабая надежда. — Ты понимаешь смысл моих слов? Сарада кивнула, но я видел, как её разум всё ещё сопротивлялся, цепляясь за старые страхи. — Чувство неприятия близко к отвращению. К тому, от чего тебе физически противно, от чего хочется забыть, отмыться… Слышишь? — мои пальцы не прекращали своего гипнотизирующего движения, заставляя её тело реагировать даже против воли. — А теперь подумай. Подумай очень внимательно и улови эту разницу… тебе хочется отмыться от того, что было между нами сегодня? — От… от ударов? — вопрос прозвучал наивно. — Не только от них. От всего. Сарада замерла. Под моими пальцами её внутренние мышцы судорожно сжались, а затем медленно, неохотно расслабились. — Нет… нет, не хочу… Но мне было больно. — И всё же ты терпела. Кричала, плакала, но терпела. — Ради тебя, — робко призналась она, и эти простые слова обрушились на меня, как удар ниже пояса. Я почувствовал, как к члену резко приливает кровь, а всё моё тело сковывает спазм безумного возбуждения. Эта абсолютная, саморазрушительная отдача сводила с ума. Я наклонился ближе, проводя кончиком носа вдоль шеи Сарады, по едва заметным следам от недавнего удушья, чувствуя, как пульс учащённо бьётся под тонкой кожей. — И тебе совсем не понравилось? Даже самую… самую малость? — я поцеловал её ключицу, позволив губам задержаться на хрупкой косточке. — Была только боль? Больше ничего? — Точно не только боль… но что именно, я не могу сказать, Хит… прости… только не злись, ладно? Я правда… Предчувствие разозлить меня, этот старый, глубоко въевшийся страх, прорвался наружу. Я поймал её губы своими, заглушив этот лепет поцелуем. Сначала просто, сдерживая порыв, давая ей почувствовать лишь давление и тепло. Затем, когда её собственные губы дрогнули и приоткрылись в коротком, сбитом вздохе, я углубил его. Это был неторопливый, вязкий поцелуй, полный странной нежности, которой в этой комнате, казалось, не должно было быть места. Я ощущал, как тело Сарады постепенно теряет остатки зажатости, как оно тает под натиском моего рта, предавая её разум. — Я не злюсь, — сказал я, оторвавшись, наши дыхания смешались в одно горячее облако. — Ты только будь со мной честна. Всегда. — Я честна, Хит, — она хмыкнула слабо, и в этом звуке прозвучала тень её обычного, живого «я». — Просто… это пока непонятно для меня, понимаешь? Но я точно чувствую что-то ещё… кроме боли… и что-то не плохое. Точно не плохое… «Что-то не плохое». Не восторг, не страсть, не наслаждение. Пока ещё нет. Но и не отвращение, не ненависть, не желание сбежать. Это была нейтральная, чистая территория, свободная от оценок её морали или травм. И это было больше, чем я мог надеяться. Тело училось новому языку, а разум, отставая, уже не успевал навешивать привычные ярлыки ужаса. В этой заминке, в этой неспособности назвать, и скрывался самый важный прорыв. Сарада перестала сопротивляться ощущениям и начала их регистрировать. Как чистые, незамутнённые данные. И сейчас эти данные говорили: «не плохо». Для первого урока, для первой попытки вырвать её из плена страха и стыда, этого было достаточно. Более чем достаточно. Это был чистый холст, на котором ещё не было ни единого мазка. Всё остальное зависело только от меня. И чёрт возьми, я почувствовал триумфальное головокружение от этой крошечной, завоёванной с таким трудом победы. Пальцы, уже коснувшиеся тонкой резинки её трусиков, замерли. Моё имя, прозвучавшее неожиданно чётко сквозь прерывистое дыхание, заставило всё внутри насторожиться. — Хит? — Да, — мой собственный голос прозвучал низко, я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись. — Если… — Сарада начала слабо, но затем в её тоне появилась та редкая, несгибаемая нота, которая временами проявлялась в самые неожиданные моменты. — Если сейчас… мы делаем это, то есть продолжаем… ты должен пообещать мне кое-что. Я медленно выпрямился, отводя руку, но не отрывая взгляда от её лица, с которого я так и не снял повязку.  — Что пообещать? — я нахмурился, хотя знал, что она этого не видит. В голосе я старался сохранить ровную, безразличную интонацию, но под кожей уже зашевелилось что-то холодное. Молчание затянулось, стало физически ощутимым, наполненным биением наших сердец. Секунды переливались в тяжёлые, неповоротливые минуты. Сарада собиралась с силами, с духом, чтобы высказать то, что могло всё перевернуть. И я ждал. Я дал ей это время, чувствуя, как привычная почва абсолютного контроля уходит из-под ног. И затем прозвучало. Тихо, но с той самой решающей твёрдостью, которую уже нельзя было игнорировать или принять за истерику: — Вивьен. Её больше не будет. Никогда. Иначе… иначе всё это бессмысленно. Я не могу… я не хочу делить тебя с ней после такого. Не сейчас. Не после того, что происходит между нами в эту секунду. — Ставишь мне условие? — цежу я. — Да. Простое слово повисло в воздухе, как вызов. Как грёбаный ультиматум. Нет. Не «как». Это и был ультиматум. Я не засмеялся, не усмехнулся. Внутри всё сжалось в ледяной, яростный комок. Сарада ставила мне условие. Она, лежащая связанная, отмеченная моими руками, плачущая от боли, которую сама же назвала «не плохой», диктовала правила. И самое необычное было в том, что в этот миг это не выглядело слабостью или капризом. Это выглядело как граница. Последний рубеж, который Сарада отказывалась сдавать. Я не спеша опустился на край кровати, пружины прогнулись под моим весом. Моя рука сама собой потянулась к её лицу, и я провёл большим пальцем по мокрой от слёз щеке, смазывая влагу по коже. В словах Сарады не было ревности истеричной любовницы. Было что-то более глубокое и опасное, требование эксклюзивности в этом извращённом ритуале, который мы только что начали. Она требовала, чтобы эта тьма, эта боль, это странное обучение принадлежали только нам двоим. Чтобы в нём не было места призраку другой женщины, чьи следы ещё не стёрлись с моей кожи. И я, блядь, понимал её. Понимал с какой-то долбаной, интуитивной чёткостью. Чтобы сломать её окончательно и собрать заново по своим чертежам, нужно было быть единственным архитектором. Любой сторонний элемент, любое напоминание о внешнем мире, о том, что у меня есть другая плоть, разрушало зыбкую, только что возникшую реальность, в которой Сарада была и жертвой, и соучастницей. Я долго всматривался в её лицо, хотя внутри всё бушевало. Гнев от того, что мне ставят условия. Условия, сука. Холодный расчёт, взвешивающий, что я могу потерять, а что приобрести. И, мать её, странная, почти неуместная искра уважения к этой внезапной твёрдости. — Ты осознаёшь, что просишь? — наконец спросил я. Вопрос человека, ведущего переговоры на краю пропасти. — Да, — уверенно сказала Сарада. — Обещай. От того, произнесу ли я следующее слово, зависело всё. Продолжится ли эта ночь, этот болезненный, интимный эксперимент, или превратится в очередную сцену ссоры с разбитой посуды. Это была огромная ставка с её стороны. И огромная уступка, которую она требовала взамен. Сарада поставила на кон всё, что у неё было, остатки своего достоинства, самоуважения, готовность подчиняться. И теперь ждала моего хода.  Чтобы разрушить её до основания и построить заново, мне нужно было быть единственным богом в её руинах. Вивьен, с её лёгкостью, опытностью, отсутствием драмы, была связью с нормальным миром, напоминанием, что у меня есть выбор. А Сарада сейчас требовала, чтобы этого выбора не было. Чтобы я погрузился в наше общее безумие с головой, как и она. — «Иначе всё это бессмысленно», —  задумчиво повторил я её слова. Я снял с неё повязку для сна. Зелёные глаза, заплаканные, красные, встретились с моими без колебаний. Сарада смотрела на меня не как жертва на палача, а как равный. Нет, не равный. Как сторона, предлагающая сделку в игре, где ставки, это наши сломанные души. — Ты хочешь, чтобы эта грязь, эта боль… были чем-то священным? Только между нами? — Не священным, Хит, а настоящим, единственным. Если это должен быть яд, пусть он будет чистым. Без примесей. Я смотрел на неё, и внутри что-то смещалось, ломалось и складывалось заново. Сарада предлагала мне сделку, в которой я, по сути, ничего не терял. Вивьен была развлечением, привычкой, удобством. Сарада же… она была наваждением. Болезнью. Зависимостью. И теперь она сама требовала, чтобы я лечил её этим лекарством, становясь единственным источником и смыслом. Медленно, не отрывая от неё взгляда, я наклонился. Губы коснулись щеки, именно там, где зиял синяк от пощёчины. Жест был странным, даже отеческим для этого момента. — Хорошо, — согласился я, и слово прозвучало тихо, но с той же окончательной чёткостью, что и её «да». — Обещаю. Вивьен больше не будет. Никогда. Я видел, как волна облегчения, столь сильная, что она была почти физической, прошла по её телу. Плечи опустились, веки дрогнули. Сарада не улыбнулась, не заплакала, а просто приняла это как факт, как новое основание мира между нами, — Но, — продолжил я, и моя рука снова легла на её шею, не сжимая, просто ощущая пульс, который теперь бился чуть спокойнее. — Ты поняла, что это значит? Если это принадлежит только нам… то и правила устанавливаю только я. Полностью. Без обсуждений. Без последующих условий. Ты отказываешься от права даже на такие ультиматумы. Ты отдаёшь всё. Даже ту маленькую часть, в которой только что попыталась торговаться. Всё. Понимаешь? Сарада застыла, осознавая глубину пропасти, в которую только что шагнула. Она выторговала эксклюзивность, но ценой была полная, безоговорочная сдача в моё владение. Это была сделка с дьяволом в чистом виде. Глаза блуждали по моему лицу, ища подвох, лазейку. Но её же собственная логика не оставляла выхода. Чтобы получить «чистый яд», нужно было принять и всё, что с ним связано. С величайшим усилием, Сарада кивнула, однако этого недостаточно. — Нет. Мне нужно твоё слово. Она закрыла глаза на секунду, собираясь с духом. Когда открыла, в них был лишь чистый, отречённый свет. — Всё твоё, — прошептала Сарада. — Правила твои. Я отдаюсь. Без условий. И вот тогда, только тогда, я позволил себе коснуться резинки её трусиков снова. Но теперь это было не просто физическое действие. Это была печать, скрипторная метка на новом договоре. Ткань мягко поддалась, плавно спустилась вниз по бёдрам, и она даже не вздрогнула. Сарада приняла и это, как часть новой реальности, которую только что согласилась принять. Я смотрел на неё, полностью обнажённую, отмеченную, отдавшуюся, и ощущал не триумф, а нечто более тяжёлое и сложное. Я получил то, чего хотел: абсолютную власть. Но вместе с ней я получил и абсолютную ответственность за эту сломленную, доверившуюся мне душу. И впервые за долгое время я почувствовал не просто возбуждение, а ледяную, пронизывающую серьёзность момента. Игра кончилась. Начиналось что-то другое.