Маска

Легко исподлобья пронзать таким грозным, таким воинствующим взглядом пластиковые маски. Легко воевать с куклой, чьи внимательные глаза опасны, но всё ещё остаются всего лишь огромными стекляшками-камерами. Легко и прижиматься лбом к дулу пистолета, когда он в руках мелкой шестёрки на побегушках, что беспрекословно подчиняется приказам свыше, сколько бы она из себя ни строила и сколько бы ни заговаривала Ги Хуну зубы. А самое главное — это так маняще. Всё это время Сон Ги Хун бойко вышагивал всё выше и выше по прямо-таки настоящей карьерной лестнице. Или с горящими яростью и азартом глазами выигрывал уровень за уровнем в видеоигре. Это верховное нечто, что вызывало у других игроков страх и желание покрепче забиться в угол, У Ги Хуна отчего-то пробуждало порыв подойти вплотную, нос к носу, нет, даже подбежать, гордо выпятив грудь вперёд. Он феноменально быстро переборол первобытный страх перед властными хищниками, который, разумеется, не был ему чужд и всё еще призрачно маячил где-то на задворках сознания, но Ги Хун справлялся с ним куда проще своих товарищей по несчастью. Ин Хо тоже прекрасно видел это необъяснимое отличие Ги Хуна от общей массы. И даже сейчас, после стольких жертв, после стольких трепетных взлётов и падений, Ги Хун глядит врагу в лицо со всё той же нескрываемой яростью и решимостью. Даже стоя на коленях, когда кровь пульсирует в висках, а жар неконтролируемой дрожью разносится по телу, его спина как по линейке прямая, всё так же гордо задран нос. Ги Хун не прячет взор, им он чуть ли не прожигает дыру в маске ирода, что возвысился над ним. Он сделает всё, чтобы повлиять на ход игры. Даже сейчас, когда труп Чон Бэ, ещё тёплый, лежит у их ног. Искра в груди разгорается, когда рука Ведущего тянется к чёрной маске, что так долго скрывала его лицо, а трепетающее сердце Ги Хуна, кажется, пропустило удар. На пластиковом лице никогда не дрогнет ни один мускул, оно не озарится улыбкой, даже самой мерзопакостной, откровенно злой и жестокой, у неё нет глаз, которые могли бы на мгновение блеснуть слезой, а динамик исказит и сотрёт любую слабину, спрятав и малейший намёк на промелькнувшую в голосе эмоцию. Но сейчас вся эта броня спадёт, спадёт из-за действий Ги Хуна. Он не знает как, но он к этому привёл. Он на это повлиял. От осознания того, что в следующее мгновение он увидит нечто новое, доселе окутанное тайной, нечто, к чему он так долго стремился, и к чему так бежал, яростно желая раскрыть эту чёртову загадку, давно притупившийся страх поднимается из недр и щекочет где-то в грудине. И, откровенно говоря, это ужасно, ужасно приятно. Но ничего нового он не увидел. На кратчайшее мгновение, которое ощущалось Ги Хуном парадоксально вечным, потухло всё. Встало на паузу. И хорошее, и плохое, которого было так чертовски много, которое лилось изобилием через край всего секунду назад, сменилось пустотой. Ещё через мгновение Ги Хун молил Бога вернуть ему обратно это абсолютное отсутствие, от которого он, казалось бы, так отчаянно убегал. С одной стороны Ин Хо смотрел на Ги Хуна сверху вниз глазами победителя, но одновременно с тем до ужаса равнодушно, практически скучающе. Они оба чувствовали и понимали, что победителя в нём рисует именно ответный взгляд Ги Хуна. Глаза Ги Хуна забегали, а дрожь в теле стала сильнее, и контролировать её он уже был не в силах, потеряв прежнюю осанку. Что-то ярко клокотало в нём, но нельзя было охарактеризовать эту эмоцию. Его дрожь походила не на страх оленя, что оказался в лапах хищника, не на бойца, что потерял силы в ожесточённой схватке, а скорее на помеху в телевизоре. Лишённая цвета. Перестанет мешать, стоит переключить канал или вовсе — выключить. Да и вообще не мешает она, просто безынтересно трясётся. Взгляд Ги Хуна дёргано бегает по лицу Ин Хо, цепляясь за знакомые, чуть ли не родные по его разгорячённым сейчас ощущениям, черты. И вот же он — ответ. Вот оно – лицо. Настоящее, из плоти и крови, да ещё и такое привычное, но отчего-то и оно не вздрогнет в хотя бы малейшем чувстве. Не дёрнется бровь, не скривятся в улыбке или хотя бы отвращении губы. Но глаз с Ги Хуна он не сводит и смотрит в противовес тому абсолютно ровно. И почему-то теперь уже совсем не легко, и ни капли не желанно. Почему-то до одури больно. Именно этот взгляд убивает Ги Хуна в это самое мгновение, медленно сжимаясь вокруг глотки призрачной удавкой, пистолет, что всё ещё направлен в сторону Ги Хуна, словно не представляет уже совершенно никакой опасности. — Господин Сон, вам понравилось играть в героя? — Отчего-то и без динамика голос Ин Хо такой ровный, по-леденящему спокойный. И даже ни на тон не отличается от того, каким был. Будто никакой фальши раньше и не было. Вопрос Ин Хо завязывается холодным крепким узлом вокруг шеи Ги Хуна, заставляя вынырнуть из беспорядочного роя мыслей, коих возникало столь много, что ни разобрать нельзя было ни одну, они сливались в единое месиво, судорожно пытаясь вернуть или сымитировать ту звеняющую пустоту, в которой Ги Хун всё ещё надеялся спрятаться. Но, к несчастью, вопрос застаёт его врасплох и попадает в самое яблочко. Мысли его тут же затихают и становятся кристалльно ясными, словно Ги Хуну дали крепкую пощёчину. Он вновь одаривает Ин Хо куда более проясневшим ровным взглядом, словно хочет вот-вот что-то сказать, но слов не находит, волнами на него начинают накатывать воспоминания и, что самое для него страшное — осознание. Всё это время единственным, кто видел полную картину, был Ин Хо, чей хитрый и такой ужасающе спокойный, лишённый какого-либо страха, взгляд, в котором Ги Хун до этого читал восхищение и почитание, проник всюду, в каждый закоулок постыдной личины Сон Ги Хуна. Ин Хо знает, что Ги Хун счёл это за восхищение, знает, как тот упивался им, смаковал, пальчики облизывал и находил в себе силы двигаться дальше. А теперь и Ги Хун знает, что Ин Хо знает. И это знание, о котором он не просил, но к которому так усердно шёл, встаёт комом в горле, болезненным до прослезившихся глаз. В памяти всплывают лица, такие чёткие и знакомые, как никогда раньше, по-родному осуждающие и ужасающиеся: дочь, мать, жена, множество других людей, которых удавалось не вспоминать да практически никогда до этого момента, откуда-то явились Ги Хуну, будто на смертном одре. И он знает, что Ин Хо знает до малейших деталей эти его мысли, даже если он не видел всех этих людей в лицо, всё равно они сейчас видят эти образы одни на двоих. Ги Хуна накрывает жаром таким сильным, словно он уже очутился в кипящем адском котле, осознание вскруживает ему голову в самом ужасном смысле этих слов всё больше и больше, и ему кажется, что в глазах у него даже начинает темнеть. Судорожно хватая ртом воздух, словно немая рыба, Ги Хун безуспешно пытается сделать глубокий вдох, но кислород становится до боли горячим от жгучего осознания того, как долго и успешно ему удавалось избегать настоящей человеческой близости, в которой кому-то удалось бы прикоснуться к его истине во всей её мерзости. Как игроки никогда не видели, как он трусливо молчит в трубку дочери, уже позабывшей его лицо, так и мать умерла в пустом доме, никогда не узнав о том, что Ги Хун сумел наконец победить, и не увидев его смекалки во всей красе. Даже Чон Бэ, что повстречался Ги Хуну ещё в том прошлом, где он всего лишь жалкий неудачник, но в то же время брат по несчастью, а после ведомо следовавший за его ипостасью-мессией здесь, в смертельной игре, никогда не видел и не слышал, что за слова Ги Хун говорил больному, как все думали, Иль Наму, что он совершил в той игре с шариками. И Чон Бэ уже никогда этого не узнает, ведь его труп, ещё тёплый, лежит у их с Ин Хо ног. А Ин Хо знает. Знает всё до малейших подробностей, потому что Ги Хун сам стремился к этому, он бежал вперёд сломя голову, старался сиять так сильно, чтобы Ин Хо в лице тогда ещё всего лишь неизвестной, такой далёкой и манящей цели — злодея, которому нужен герой, чтобы быть свергнутым, — обратил внимание на его искрящийся праведностью блеск, и вступил в поединок. И даже после стольких жертв, после стольких отвратительных поступков и стольких стараний их исправить, Ги Хун всё ещё стоял ровно, сражаясь, продолжая жить ради этого поединка. Но это никогда не было поединком, не было никакой битвы особенных разумов, столкновений полярных взглядов, которые придумал себе Ги Хун. Из этой войны он не выиграл ни одного поединка и не повлиял ни на один её ход. Не было Ги Хуна-героя, ведь даже после того, как его мать умерла в пустом доме, после того, как труп Чон Бэ оказался у его ног, он продолжал бежать и стоял так же ровно. Как и не было Ги Хуна-неудачника, ведь все, кто знал его таким, умерли или давным давно позабыли его лицо, даже Чон Бэ, что лежит у их с Ин Хо ног. И именно Ги Хун на это повлиял. Снял с себя маску злодей и человек, не знающий ничего людского. Но почему-то обнажённым под взглядом этого злодея чувствует себя именно Ги Хун. Словно одним лишь взглядом, абсолютно плевать на пистолет, Ин Хо снял с него нечто неотъемлемо важное, к чему Ги Хун приковал себя за шею на массивную цепь давным давно, что одновременно позволяло стоять на земле ровно и взлетать высоко-высоко, подлетать к солнцу и сиять. И теперь Ги Хуну на самом деле так легко. Легко настолько, что, кажется, хватит и дуновения ветерка, чтобы он рессеялся насовсем. Не было больше ничего, кроме холодного взгляда Ин Хо.