Охота.

Продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить — не поле перейти.

Пастернак

Жан отшатнулся в животном ужасе. Несмотря на расплющенные куски мяса, которые он видел на вылазках за стену, сейчас, спустя столько лет, столкнувшись с вывернутыми конечностями, Жан по-настоящему испугался. Но отвести взгляд не смог. Он смотрел на сломанную ногу Маркеллы, на бежевую косточку, торчащую из нежной голени, на искривлённое смертью лицо. Секунда, одна, вторая, дыхание сбилось, и прямо у уха вдруг послышался тихий шаг. Он резко повернул голову. Шумный вдох, хриплый выдох. Она была чем-то обеспокоена, но вполне себе живая. В одной руке поднос, в другой — небольшой алюминиевый чайничек. — Ты чего? — поморщилась Маркелла, будто это не у неё свёрнута шея, и вовсе не она лежит в кровавой луже на полу. Глянул: вокруг пусто, ни капельки крови, ничего. Жан задрал голову высоко, уставившись влажными глазами в потолок. — Это невыносимо, невыносимо. Перепрыгивая через несколько ступенек разом, он поднялся на второй этаж. Чемодан — порт — долгая дорога домой. А если уж его всё-таки арестуют, как Жан раньше думал, то лучше дощатая шконка в кутузке или каменный пол, по которому бегали крысы. Всё равно нет ничего хуже этого замка. Продышавшись на собственном пороге, Жан прикрыл глаза и ударился лбом о дверь. — Как же всё надоело. Щёлкнул рядом замок, Жан повернулся. Огюст стоял в шаге от него, словно только что проснувшись, в широком полосатом халате с неизменно приглаженными волосами. — Если ты не знаешь, — длинные пальцы легли на дверную ручку, — головой дверь открывать крайне непрактично. Есть куда более гуманные способы. Жан поморщился. — Скажите, детектив, вы… взяточник? Огюст усмехнулся, но Жан всё-таки заметил в его взгляде некрасивый злой блеск. — Я что спрашиваю, мне Маркелла тонко намекнула, что вы хороший детектив, и я вот думаю, это потому что строго соблюдаете закон или потому что вы устраиваете её и эту семью? — Мзды не беру, но мне на хорошем счету у барона быть приятно. Но если это расходится с буквой закона, то я предпочту… Замолчал, чуть вскинул брови, будто намекая Жану на то, что некоторые вещи ещё не хочет озвучивать вслух. Жан кивнул, принимая такой ответ. — Тогда, полагаю, я могу вам доверять? — Несомненно, — спокойно ответил детектив. Жан немного помолчал, взвешивая каждое слово, чтобы не показаться сумасшедшим. На кону стояли его жизнь и свобода, потому можно было и рискнуть. Тем более детектив Родденберри казался человеком по-настоящему толковым и мог стать ценным помощником в этом деле. — У меня есть теория по поводу дома, — сказал Жан очень тихо, будто боялся быть услышанным самим замком. — Я слушаю. Снова огляделся, а затем кивнул на халат Огюста. — Предлагаю вам переодеться, на улице весьма прохладно. *** Они встретились через полчаса в саду. Жан немного помолчал, смотря на белую безжизненную мраморную статую, а затем, нервно сглотнув, повернулся к детективу. — Я хотел поговорить здесь, потому что в замке некомфортно, — и вместо усмешки Жан увидел понимание, словно Огюст тоже считал, что невидимые уши были в курсе всех разговоров. Жан закинул голову и посмотрел на свинцово-серое небо. — То, что я скажу, может показаться безумием. Но кажется, вы единственный человек, которому можно здесь хоть немного доверять. По крайней мере, я бы хотел на это надеяться. Я полагаю, что замок создаёт иллюзии. Я вижу то, чего не может быть, но это не обман зрения, это… Жан засунул руки в карманы брюк и сжал пальцы в кулак. — Воспоминания дома. Огюст усмехнулся. — Верите вы мне или нет, но клянусь, примерно час назад я видел, как погибла Лоя Блэк. Это не был несчастный случай. Лоя совершила суицид прямо в этом доме. Она упала с лестницы и разбилась. Полагаю, такие травмы можно было в итоге списать на удар об землю при падении с лошади. Жан опустил ладонь на витиеватые мраморные кудри мальчика и стёр зеленоватую грязь. — Зачем барону так делать? Жан шумно втянул прохладный воздух. — Может быть, ему было проще говорить о том, что дочка пыталась сбежать и погибла из-за несчастного случая, чем принять её самоубийство. Огюст медленно кивнул и вздохнул. — И чего вы хотите? Зачем вам рассказывать всё это мне? — Может быть, это немного поможет вам понять, что происходит в этом доме, — Жан зажмурился, словно от боли, и следующее предложение произнёс на выдохе: — Я хочу свалить отсюда как можно дальше, но вы ведь всех псов на меня спустите, не так ли, детектив? Поэтому я хочу просто в конце концов понять, что происходит здесь. Замок хранит секреты, а у меня нет выбора: я должен разобраться со всем, иначе либо сойду с ума, либо сдохну. Огюст кивнул, сжал тонкие сухие губы и бросил взгляд на серые стены замка. — В конце концов, начинаешь рассуждать так же, как и Маркелла. Покинуть замок равнозначно умереть. Жан вздрогнул, потому что эти слова словно пробили его насквозь. Он распахнул широко глаза, осознавая всю точность их. — Нет, — мотнул головой. — Я могу спастись, только сбежав отсюда, но вы сами знаете, что это невозможно. Это замкнутый круг, из которого нет выхода, до тех пор, пока не поймёшь, что, чёрт возьми, здесь происходит. Жан посмотрел на детектива и увидел, что светло-зелёные глаза чуть расширены, будто Родденберри видел за плечом Жана что-то непривычное. Он медленно повернул голову, уже ожидая и понимая, кого увидит. Забрало рыцаря было чуть опущено, но лица человека не видно. Жан вздохнул, сдерживая сардоническую усмешку. Лязгнули доспехи, рыцарь медленно сомкнул пальцы и опустил кулак на плечо мраморной статуи. Жан вздрогнул, потому что он был уверен, что рыцарь не может ничего касаться. Это была мысль, не подтверждённая ничем, но такая стойкая и уверенная, что Жан на миг действительно расстроился и не заметил, как вторая рука рыцаря дотронулась до его груди. Кожу обжёг ужасный холод. Жан ахнул, и мир на секунду перестал существовать. *** Под ним была узкая высокая кровать, над ним — низкий деревянный потолок. Жан перевернулся на бок и уткнулся взглядом в таз, на котором висело перекинутое льняное полотенце. Комната так сильно напоминала кадры из прошлого, что на миг Жан подумал, что вернулся в один из военных корпусов. Он встал на ноги, подошёл к заколоченным окнам и не заметил в интерьере ничего похожего на знакомые ему казармы. Комната была совсем крошечной, но чистой. Жан увидел свои измятые вещи, аккуратно сложенные на табуретке, быстро переоделся и толкнул дверь. Ему в лицо ударил яркий солнечный свет, и он прикрыл ладонью глаза, привыкая. Сделав несколько шагов, Жан понял, что обуви не было, и пошёл босиком по песчаной земле. Вокруг бегали кудахчащие курицы. Это была обычная деревенская улица с мелкими старыми домами, стоящими ровно друг напротив друга. Низко скрипело мельничное колесо. Жан обернулся и увидел женщину в белом платочке, с покрытой старческой гречкой руками. Она сидела на скамейке, а рядом с ней лежала газета, которую переворачивал ветер. — Бабушка, — крикнул Жан, — а ты не подскажешь, что это за место? Он помнил Блэкхолл, помнил Маркеллу, помнил рыцаря, помнил болото, помнил всё. А вот как оказался здесь — нет. Старуха, не открывая глаз, повернулась, и Жан увидел, что её зубы были жёлтыми. Она кивнула головой и, медленно подняв искривлённую старостью руку, поприветствовала Жана. Он вздохнул и обошёл дом. Оказалось, что с другой стороны был второй вход — широкая дверь из крепкого дерева. Жан распахнул её и на миг завис между реальностью и безумием. Это был кабинет — небольшое помещение, в котором еле-еле втискивались два письменных стола, огромный стеллаж и малюсенький обшарпанный диванчик. За печатной машинкой сидел плотный лысеющий мужчина в пенсне. Закончив печатать письмо, он наконец поднял голову и, увидев Жана, милейше улыбнулся. — Ага, проснулись, молодой человек. Жан кивнул, потому что честно не знал, что ответить. Скромно закрыл за собой дверь и встал на пороге. — Это благодаря вам я оказался здесь? Мужчина, всё так же улыбаясь, встал, аккуратно задвинул стул и вышел вперёд, протянув Жану руку. — Вас нашла на пороге моя супруга. Полагаю, вы проделали долгий путь, да, молодой человек? Жан поморщился, потому что ничего из этого не помнил. — Вы были так измотаны и в бреду постоянно повторяли какую-то бессмысленную глупость. — Сколько я спал? — Дня два, — мужчина кивнул на диванчик, словно опасаясь, что Жан вновь потеряет сознание. — Полагаю, вы хотите знать, что с вами случилось? Жан кивнул. Отрицать очевидное смысла не было. — Что ж, я вас разочарую. Никто не знает. Вы просто появились здесь, и я не знаю ни вашего имени, ни рода занятий. Жан сел на диван и опустил ладони на колени. Происходящее не просто пугало его, оно сводило с ума, заставляя сердце неистово колотиться. Что это за место? Где он? Как он здесь оказался? Вопросы суетливо носились в его голове. Жан бросил взгляд на крошечное окно. — Сейчас лето? Мужчина кивнул, хоть вопрос и был неожиданным. — Июль. Дел, конечно, по горло. Я еле успеваю справляться с отчётами. — Вы занимаетесь бухгалтерией? — уточнил Жан, и в голове резко стало очень-очень тихо. — Да, у меня и моей дорогой Пайпер небольшая фирма. Правда, боюсь, нам придётся скоро закрыться. Деревня не такая уж и большая, чтобы здесь круглый год нуждались в моих услугах. А заказы из округи актуальны только летом. Так и живём: то работы много, то вообще месяцами пусто. — В самом деле, — прошептал Жан, стеклянным взором уставившись на печатную машинку. В памяти долгим монотонным эхом вспыхивали слова Маркеллы. Он слышал что-то подобное, но никак не мог ухватиться, где именно. Уже был рассказ про маленькую бухгалтерскую фирму. О ком была та история? — Какой сейчас год? — совсем беззвучно поинтересовался Жан и почувствовал, как сердце на миг перестаёт биться от ужаса и безнадёжности. Ответ он не расслышал. *** На календаре пылал восемьсот пятьдесят второй год. Жан не верил, но приходилось. Он жил в маленькой комнатке, потолки которой были такие низкие, что иногда казалось, они вот-вот его раздавят. Окно в его комнатке было заколочено, хотя порой проникала тонкая линия света. Жан чистил зубы мятным порошком, полоскал рот холодной водой и помогал семье, что его приютила, по хозяйству. Жан, казалось, знал, что это за деревня, вспоминая рассказы Огюста, но старался ни о чём не думать. Годами позже врачи назовут его состояние эмоциональным сломом. Посттравмой. Жан старался делать вид и внушать себе, что всё нормально, и это нужно просто перетерпеть. Но каждый вечер, ложась в постель, царапал свои руки до крови, желая содрать кожу. Жан понимал, что такого просто не может быть. Люди не возвращаются в прошлое, путешествий во времени не совершают. Всё то, что сделал он, намеренно или нет, абсурдно. Жан каждый день механически повторял события прошлой жизни, складывая их в ясную цепочку. Это рыцарь своим прикосновением перенёс Жана в прошлое. Но зачем? Какой здесь был от него прок? Вопросы тянулись один за другим, приклеиваясь друг к другу, как тесто, и всё казалось таким бессмысленным и безвыходным, что Жан всерьёз уже думал о том, что сгниёт здесь навсегда. А ещё он, как параноик, каждый день зачёркивал цифры в календаре, прекрасно зная, какого дня стоит бояться. Но, к своему ужасу, осознавал, что того дня, возможно, не будет, потому что время стало совсем ему непонятно. В деревне его приняли спокойно, хотя сразу словно поняли, что он чужак, и не просто чужак, а чужак из другого племени. Жан решил, что так даже к лучшему. О Марлии, к сожалению, он знал не так уж и много, чтобы сойти за коренного марлийца, а люди отнеслись к нему, конечно, безрадостно, но и камнями не забивали. Слава Розе. В очереди в магазине на него косились, как на диковинку. Пару раз даже продавщица не дала сдачи, опустив взгляд. Но в целом было терпимо. А главное, семья, у которой он жил, относилась к нему словно к родному, и Жан старался отвечать ей благодарностью. Хотя больше всего на свете он хотел собрать вещи и пешком вернуться на Парадиз. Понимал, что либо умрёт, либо утонет, либо сойдёт с ума, либо будет схвачен и отправлен в гетто. Цепочка из «либо» становилась такой длинной, что спокойно могла бы заменить удавку. Что-то постоянно его удерживало здесь, и это было так сильно похоже на то чувство, что владело им в Блэкхолле, что Жан просто боялся ему не подчиняться. Так, перебирая бесполезные, бесцельные дни, словно горох, Жан прожил в деревне целых три месяца. В начале октября впервые зашёл в небольшой кабак, чтобы с горя от осознания собственной ужасной судьбы хорошенько напиться. Он осушил две стопки; под угрюмый взгляд молчаливого бармена заплатил честно заработанными грошами, развернулся, чтобы уже выйти, потому что нигде не засиживался долго, и увидел за круглым столиком в центре опустившего голову на сложенные руки, спящего худого мужчину в чёрном костюме. Жан узнал его сразу. И сердце почему-то забилось сильнее. Он подошёл, с грохотом отодвинул стул и сел напротив. Человек недовольно пошевелился, поднял голову и уставился на Жана сонными малахитовыми глазами. — Детектив? — взволнованно спросил Жан. Огюст Родденберри скривился, посмотрел на пустую бутылку на столе, принюхался. — Сержант. Я ещё только сержант, пацан. Жан поморщился. Ну конечно, конечно, Огюст его не узнает. Но видеть человека, даже пусть и не товарища, но всё-таки знакомого из прошлого, оказалось довольно радостным событием. Жан протянул руку к бутылке и потряс еë. Совсем-совсем пустая. — Либо закажи мне ещё, либо проваливай. — Похоже, чин детектива сделал вас человеком поприятнее, — хмыкнул Жан. Огюст широко улыбнулся, и тут же Жан заметил, что он ещё весьма юн. Лицо бледное, но с мягким чудесным румянцем, хоть и из-за алкоголя, а глаза живые, блестящие, в них ещё не было той мутной поволоки, словно смотришь в болото. — Ты кто? — спросил человек, от решения которого однажды будет зависеть его, Жана, жизнь. Жан облизнул губы. И вдруг по-настоящему всё понял. Раньше он немного догадывался, думал об этом, но только сейчас, встретив детектива, Жан правда-правда всё понял. — Моя фамилия Вебер. *** Жан ни на секунду не позволял себе забыть о том, кем является на самом деле: рождённый на Парадизе, солдат 104-го кадетского корпуса и просто друг. Он каждый день прокручивал в голове своё прошлое, и иногда возникали мысли придумать план и как-нибудь связаться с кем-то из своих друзей. Или, может, выждать нужный год, и, когда ребята окажутся на континенте, просто выйти к ним. Но Жан торопливо отметал эти мысли, потому что, честно говоря, боялся повлиять на события. Интуитивно казалось, что если он случайно встретится с самим собой или скажет хоть кому-то правду, то может случиться что-то ужасное. А ещё, что пугало его даже сильнее, Жан ощущал странную тягу к Блэкхоллу, точно замок держал его на невидимой привязи, точно цепную собачонку. Иногда эта связь чувствовалась так сильно, что, проходя мимо замка, Жан прислонялся туловищем к решёткам ворот и спрашивал шёпотом: — Что ты от меня хочешь? Что тебе нужно? В чёрных пустых глазницах порой всё же вспыхивал огонёк ответа. На втором или третьем этаже зажигалась свеча, и Жан вздрагивал, чуть вытягивая голову, чтобы рассмотреть, не появился ли там чей-то силуэт. Замок в это время всё ещё жил и умолял Жана помочь ему. Это было бесшумно, странно и пугающе, а Жан видел и слышал эту мольбу. Он ненавидел Блэкхолл, как можно ненавидеть заклятого врага, но всё же испытывал непонятное уважение к этому дому. Может быть, Маркелла была права, и Блэкхолл помогает тем, кто расположен к нему. Едва такая мысль настигала Жана, как он резко отворачивался от ворот. Всё, что ему было нужно, это вернуться в своё время и, если для этого надо подчиняться дому, то ладно, Жан сыграет по этим правилам. *** Спокойная жизнь… если, конечно, жизнь Жана можно назвать такой, прекратилась в ноябре. Странно, но Жан обманчиво полагал, что это событие обязано случиться весной. Но нет. Промозглый сизый ноябрь. Тяжёлое пасмурное небо, уродливые из-за своей наготы деревья, липкая грязь вокруг. В такую погоду из дома страшно выходить, не то что встречать предполагаемую любовь всей своей якобы жизни. Жан увидел её впервые у церкви. Стояла, уставившись на невысокую колокольню. Худая, грустная, бледная, как простынь. Точно такая, как Жан и представлял. В ней не было ничего примечательного, кроме того, что над её головой в воображении Жана висела огромная секира. Лоя Блэк по заданному сценарию должна погибнуть совсем скоро. Может быть, она уже чувствовала холодное дыхание смерти на своей шее. И именно оно заставляло Лою ходить так медленно, постоянно кутаться в колючий шерстяной плащ и оглядываться. Жан чувствовал себя минимум идиотом, максимум извращенцем. Он ходил за ней везде, карауля за каждым углом. Всё ждал. Ловил момент. И в конце ноября, когда стало совсем холодно, а дожди лили целыми сутками, Жан наконец встретил Лою на крыльце магазина. Если отмести то, что он специально подбежал в тот самый миг, когда она спускалась, то это даже можно смахнуть на судьбу. По крайней мере, Лоя Блэк так и подумала. *** С Огюстом он виделся лишь несколько раз. Сержант приезжал в деревню по срочным поручениям, взвинченный, нервный. Он быстро забегал в кабак и ужасно напивался. Жан из будущего никогда бы не подумал, что у Огюста склонность к алкоголизму. А новый Жан, Вебер, принял новые обстоятельства как данность. Он и Огюст быстро перекидывались небольшими диалогами, больше похожими на квартальные отчëты, и сержант, в каком бы ужасном опьянении не был, всегда уезжал, отмахнувшись от любого предложения остаться до утра. Что касается Лои Блэк, то их отношения напоминали партию в шахматы. Лоя несомненно была очарована Жаном, ведь он по-настоящему старался, чтобы ей понравиться. Но она казалась ему слегка пресной. Кроме того, Жан не забывал, что всё это было частью сценария. Он желал идти по пути Вебера, чтобы воссоздать картину прошлого и разобраться, что же случилось, став настоящим свидетелем этих событий. Никакой привязанности к Лое или других сантиментов у него не было, и тем более она совершенно не привлекала его в романтическом смысле. Об этом Жан даже не мыслил. Когда они прогуливались по саду Блэкхолла в редкие часы отсутствия барона, Жан понимал, что его задача — забрать Лою отсюда, не допустить её ужасной смерти. В эти моменты он совсем не думал о том, что это может повлиять на события будущего. Бледная, молчаливая Лоя, которая смеялась так тихо, что приходилось прислушиваться к каждому звуку, была по-человечески приятна Жану, и он бы хотел защитить её от скорой гибели. Однажды это желание стало таким сильным, что Жан всерьёз предложил ей сбежать, даже забыв на миг о том, что это было частью истории. Опомнился он только в холле замка, когда с самыми серьёзными намерениями пришёл туда, чтобы просить её руки. Если бы предложение было настоящим, и Жан умолял бы о благословении отца своей возлюбленной, то ситуация была бы, разумеется, совсем иной. Но стоя на пороге Блэкхолла, улыбаясь прислуге и поймав на себе взгляд маленькой Маркеллы, несомненно, злой, Жан почувствовал азарт. Вот сейчас разыграется то, что он задумал, и либо он проиграет, либо выиграет — как карты лягут. Его пустили в святая святых — в кабинет барона Освальда Блэка. Маленькая комната, тёмная, тёплая, таинственная. Жан уткнулся взглядом в красный ковёр, затем посмотрел на горящий камин и только потом, держа в пальцах шляпу, сел в кресло напротив барона. Высокий, лысеющий мужчина посмотрел на него немигающим взором. Жан понятия не имел, о чём говорить, но знал, что эта беседа должна закончиться скандалом. Однако ему прежде всего хотелось выведать информацию. А ещё он усмехнулся: нужно было и здесь разыграть маленькую партию. — Я люблю вашу дочь, — сходу соврал он и чуть подался вперёд. — Не любите, — отозвался барон, зевая во всю красную глотку. — Сколько вы знакомы с ней, молодой человек? Две недели? Одну? Вы ничего не знаете о Лое. Для вас это лишь нелепое увлечение. Так что позвольте я поставлю точку навсегда. Он провёл пальцами по кожаной обивке кресла. — Всё это, — он развёл руками, демонстрируя и перстни, и обстановку кабинета, — в случае моей смерти достанется Лое. А если вы будете её супругом, то разделите наследство. Жан поморщился, словно принял пилюлю. — Честно говоря, — засмеялся он, — менее всего на свете я хочу владеть этим замком. Барон натужно захохотал. — Не нравится Блэкхолл? — Не нравится, — честно сказал Жан. — У меня от него мороз по коже. — Что ж, — улыбнулся барон, кивая, — я вас понимаю. Когда-то я чувствовал то же, что и вы. Но потом я просто смирился с тем, что внутри всех нас. Жан сжался в кресле. Ему не нравился этот диалог. Он был не таким, как Жан представлял. Нужно разворачивать ситуацию в свою сторону и брать под контроль. — Ваша светлость, я плохо разбираюсь в легендах Марлии, но вы же слышали об Охоте? Барон качнул головой, и Жан улыбнулся. Вот оно. Посеять семечко, чтобы потом получить красивый цветок или лучше плодоносное дерево. — Я, признаюсь, плохо знаком с местными поверьями. Жан бросил взгляд в окно. По стеклу стекали крупные капли дождя. — Говорят, раз в пятьдесят или сто лет по небу проносится сама смерть или, быть может, дьявол вместе с лихими всадниками, и забирает великих грешников. Освальд провёл указательным пальцем по переносице и исподлобья посмотрел на Жана. — А зачем вы мне это рассказываете? Я, конечно, что-то слышал, но не понимаю, зачем эти сказки. Жан театрально вздохнул, чувствуя, что эмоции клокочут внутри, и он бы с удовольствием вскочил, начал орать на этого ужасного человека, обвиняя его во всём, но приходилось сдерживаться. — Меня очень давно волнует один вопрос, — пауза, глаза в глаза. — Говорят, что мать Лои умерла от чахотки, когда Лое было девять лет. Полагаю, быть матерью Маркеллы она не может, потому что разница между Лоей и Маркеллой приблизительно пятнадцать-шестнадцать лет, если я верно считаю. Жан заметил, как барон оцепенел, круглыми глазами вглядываясь в пламя камина. — Но это ведь возраст, когда девочка способна выносить и родить ребёнка, — предположил Жан, чувствуя, как сердце начинает сходить с ума и больно биться о грудную клетку. — То, что я скажу сейчас, конечно, ужасно, но многие ведь задавались вопросом, почему Лоя и Маркелла так похожи. Говорят, Маркелла — дочка вашего помощника. И тут, конечно, можно было предположить, что ваша жена на самом деле не погибла, а стала любовницей вашего друга… Жан печально усмехнулся, смотря на собственные пальцы. — Но мы ведь реалисты. И как можно поверить в такую реальность? Освальд вскрикнул что-то нечленораздельное, топнул ногой. Жану показалось, что мужчина нападëт на него своим грузным телом, но барон, сжимая пальцы в кулак, лишь затрясся, слюнявя губы. — Лоя! Лоя! Будто умирал, и только дочь могла его спасти. Жан боялся, что если придёт Лоя или появится Маркелла, он не сможет закончить свою речь. Поэтому встал, шагнул резко к барону, прошептал ему прямо в лицо: — Если вы не солгали и ничего не знаете об Охоте, то я спешу вам сказать: Охота реальна. Она приходит за такими мразями, как вы. Он врал. Жану хотелось, чтобы эта гнида тряслась. Потому что хотел раздавить барона голыми руками, но пока не мог. — Убирайся! — прошипел барон, указывая перстом на дверь. — Пошёл вон, мерзавец. Жан вскинул голову и увидел на лестнице Маркеллу. Что ж, акт второй. Он начал рассказывать совершенно бессмысленную биографию несчастного Вебера, которую услышит через несколько лет из уст самой Маркеллы: Родился там-то и там-то. Неплохо считал, приехал сюда работать, встретил Лою на крыльце магазина, без памяти влюбился, хочет жениться. Говорил он, не отрывая взгляда от Маркеллы. Перед ним была несчастная одинокая девочка, и Жан решил, что спасёт не только Лою, но и Маркеллу, если дом, конечно, позволит. Он, согласно истории, должен был уйти с позором, но Жан остался в доме. Точнее, оказавшись за воротами, Жан тихонько подозвал Нору и, смотря ей в глаза, сказал: — Не было никакого помощника барона Блэка. Однажды вам надоест лгать, и вы попытаетесь сказать правду, но будет слишком поздно. А сейчас у вас ещё есть время. Он стиснул пальцами решётку. — Я знаю, что это всё ужасно, и вы очень сильная женщина, но подумайте о Лое, как ей тяжело. Неужели барон платит достаточно для того, чтобы вы всё это скрывали? Я не поверю, — Жан покраснел от злости, — чтоб вам это нравилось. Нора вскинула голову, снисходительно смотря на Жана. — А что мне делать? Мне уже сорок пять, я не найду другую работу в моём положении. Ты либо принимаешь то, что тебе говорит хозяин, либо умираешь с голоду в канаве. — Какой бред, — прорычал Жан, — вы закрываете глаза на ужасные вещи лишь бы выжить. Но разве совесть вас не мучает? Нора тихо вздрогнула, её чёрные, словно лаковые, ресницы опустились. — Иногда, чтобы спать спокойно и сыто, надо делать, что говорят тебе господа. Например, не обращать внимания на то, что твоя юная хозяйка, которой едва исполнилось шестнадцать, ходит пузатая, хоть никакого юноши рядом с ней никогда не было. Или не слышать, как ночью приехал врач и принял роды, а потом игнорировать крики и плач. Жан слушал всё это и чувствовал, как у него холодеет внутри. Нора продолжала: — Да, служить, делать вид, что не видишь, как у Лои забирают ребёнка и отдают в другую семью, чтобы скрыть следы позора. А ещё ты делаешь вид, что не помнишь, как выглядела мать Лои и жена барона. А когда друг твоего господина приходит в гости спустя несколько лет и ты видишь его маленькую дочь, то ты снова забываешь о том, как выглядели женщины этой семьи. Эти приступы амнезии очень помогают, господин Вебер, они спасают жизнь прислуги в этом доме. Мы не хотим быть соучастниками, но и оказаться на улице тоже не желаем. Жан кивнул. — Маркелла была отдана в другую семью, а потом барон вернул её сюда, верно? Нора закрыла глаза, сглотнула. — Лучше бы девочка умерла. Если бы не она, то, возможно, ничего бы этого не случилось. — Почему? — прошипел Жан. — Почему вы желаете смерти невинной девочке, жертве, а не барону, что всё это устроил? Нора усмехнулась, вздрагивая. — По мне, так мужчина — это обычно первая жертва любви. — Какой бред, Нора! Вы ничем не лучше его. Нора посмотрела на него грустными глазами. — Как удобно, господин Вебер, судить других. Она развернулась и ушла, а Жан долго провожал злым взглядом её силуэт. Он желал придушить её, а потом поговорить с Кайлой и, возможно, с садовницей расправиться тоже. Если все здесь будут разделять такую точку зрения, то надо убить каждого в этом ужасном доме и снести замок ко всем чертям. Но стиснув челюсть так сильно, что заболели зубы, Жан понимал: ничего не исправить. Это будет просто глупая месть, не сделающая ни Лою, ни Маркеллу счастливыми. Был только один выход — забрать их обеих из проклятого Блэкхолла навсегда. Днём Жан кружил у ворот, наблюдая за замком, а по ночам, словно тень, проникал внутрь. Блэкхолл был к нему теперь расположен: двери не скрипели, замки не щёлкали, а свет луны словно фонарь освещал ему путь. Жан на цыпочках прошёл по коридору и длинный ворс ковра заглушил его шаги. Он остановился у кабинета барона Блэка, прислушиваясь. Доносились голоса Маркеллы и самого хозяина дома. Жан прижался ухом к двери. — Я думаю, Лоя хочет сбежать с этим господином, — говорила слезливым голосом Маркелла. Жан кивнул. Что ж, похоже, план достиг своей кульминации. Он пошёл по этажу, поднялся по лестнице и постучал в другую дверь. Это была комната Лои, но к удивлению Жана, ему не открыли. Он сам ворвался внутрь, осматривая скромные покои. Но Лои здесь не было. Сердце Жана пропустило удар. Где она? Ведь должна быть здесь. Он всё же верно рассчитал: забрать её сейчас из-под носа барона, а потом вернуться за Маркеллой. Но комната была пуста, словно ему назло. Жан начал бегать по коридору, уже не заботясь о тишине. Дёргал за ручки и не получал ответа. Он дошёл до комнаты, что в памяти, в его будущем, была обычно раскрыта, потому что это была его спальня. Жан, чувствуя, как колотится сердце, распахнул дверь и оказался в совершенно пустой комнате с раскрытым окном. Здесь было холодно и неприятно сыро. Жан вошёл в комнату и, уже когда хотел выйти, боковым зрением уловил мерцание в тёмном углу. Подошёл, удерживая свечу на блюдце, и огонь осветил закрытое забрало пустых доспехов. Жан пошатнулся, испытывая то ощущение, которое обычно становится предвестником скорого обморока, но взял себя в руки. Шумно вздохнул, приходя в себя, коснулся пальцами холодного металла. Пусто. Это были просто доспехи, ничего и никого внутри. — Что ты такое? — прошептал он. — Что ты от меня хочешь? Он не знал, спрашивает ли у рыцаря или у самого себя, но что-то подсказывало ему, что это был конец. История, что так нелепо началась с приездом его в этот замок, получит финал именно сейчас. Жан кивнул доспехам, словно старому другу, и вышел из дома, не желая оглядываться. Две вещи Жан знал очень точно. Первое: всё было бессмысленно с самого начала. Второе: сегодня ночью Лоя прыгнет со второго этажа, и её нельзя было спасти. Это была абсолютная судьба, с которой стоило лишь смириться. *** Он напился до рвоты. Бухал так, как никогда в жизни, желая стереть собственную память. Время, история, события — плевать. Жан грезил о том, чтобы вернуться на родину. Ему казалось, что вся жизнь, которая была в прошлом, не так уж плоха. Пьяный, спотыкаясь и путая собственные ноги, он написал короткое письмо Огюсту: «Барон погубил Лою». Засмеялся: сколько же часов потратит детектив, разгадывая это сообщение. Но больше ничего сказать не мог. Он упёрся ладонями в стойку на почте, пугая молоденькую сотрудницу. — С вами всё хорошо? — спросила она. Жан вылетел на улицу, как стрела. Он не помнил, как много пил и сколько дней прошло. Ведь может быть, эта ночь тянулась сутками. Он, шатаясь, направился к воротам. Хотелось орать во всю глотку, проклиная Блэкхолл. Но вот, дребезжа, выехал катафалк, и Жан, не думая, побежал за чёрной толпой. — Это вы виноваты! — кричал он. — Вы! Барон вылетел ему навстречу, резко толкнул. — Ты как смеешь? Я потерял дочь! Жан истерично засмеялся. — Да ты к ней никогда, дьявол тебя побери, как к дочери не относился. Он сжал пальцы в кулак и с размахом впечатал мощным ударом в розовую щеку барона. Послышался треск костей. Его схватили сзади чьи-то руки, и Жан повернул голову, яростно сжимая челюсти. — Кайла, да погоди! — крикнул он. Мог её оттолкнуть, скинуть с себя. Но остановился. На него смотрели люди. Не осуждали, не злились, — принимали. Жан был уверен, что если бы не Кайла, ему бы позволили отомстить хорошенько барону и даже убить его. Но Жан посмотрел в синие заплаканные глаза маленькой Маркеллы и сдался, потеряв всякий смысл в этих сражениях. Он знал, что все эти люди в конце концов обвинят её просто потому, что она не должна была родиться. И Жан презирал всех вокруг и самого себя за то, что был готов принять такой расклад, потому что сила у Блэкхолла была страшная, как сама судьба. *** Жан не спал всю ночь, зная, что днём пойдёт на свою маленькую ужасающую войну. Умылся, уткнувшись взглядом в прямоугольное зеркало, замечая огромные синяки под глазами и мрачный, потускневший взгляд. Мама, несомненно, потрепала бы по соломенным волосам и сказала, что Жанчик просто не доедает. Он усмехнулся, резко отвернулся от зеркала. Ничего не поел, черкнул записку хозяевам дома: «Я пошёл по делам». Немного постоял и добавил: «Спасибо вам за всё». Сперва зашёл на почту. Помолчал, смотря в прозрачные глаза сотрудницы, хотел написать письмо Огюсту, попрощаться по-человечески, но их линии так странно пересекались, что Жан не был уверен, что прощание уместно. Вместо этого он, облизнув пересохшие от волнения губы, написал другое сообщение, искренне надеясь, что запасной план сработает, и это письмо однажды найдёт адресата. Он отправился пешком, хотя от внутреннего напряжения ныло всё тело. Жан знал, что его никто не приглашал, но вошёл без стука. Незнакомая служанка расставляла посуду перед обедом и, вскинув на Жана спокойный взгляд, тут же суетливо убежала на кухню. Маркелла сидела в своей комнате, смотрела в окно, и Жан точно знал, что она видела, как он идёт. — Ты меня ненавидишь, — резюмировал он. — Думаешь, что это из-за меня Лоя погибла. Маркелла повернулась, и он увидел, как она улыбается. Сердце больно кольнуло. — Нет, — ответила она. — Барон говорит, что Лоя просто хотела бросить нас. Но я слышу разговоры слуг. Маркелла опустила взгляд. — Они постоянно шепчутся о том, что это я уничтожила Лою. И я не совсем понимаю, что это значит, наверное… Жан подбежал к Маркелле и встал перед ней на колени, обхватывая пальцами её запястья. — Послушай, — вскрикнул он, — ты ни в чём не виновата, ни в одной смерти, что случилась в этом доме. И никто не виноват, кроме барона, слышишь меня?! Она улыбнулась и отвела взгляд. — Но даже Нора считает, что если бы я не родилась, то Лоя была бы счастлива. А ещё я сказала его светлости о том, что она мечтала сбежать из дома с тобой, и… Маркелла уставилась на Жана. — Если бы я сдержалась, то, возможно, тебя и Лои уже бы здесь не было. Жан увидел, как из её глаз потекли слёзы. Он протянул руку и большим пальцем растёр каплю по румяной щеке Маркеллы. — Что бы ты ни слышала о себе, знай лишь одно: ты не сделала ничего плохого, — произнёс он твёрдо. — И никогда не сделаешь. Его голос дрогнул, потому что Жан понимал, на какую опасную тропу выходит. — Я спасу тебя, слово даю. — Правда? — Да. Конечно. — Поклянись дому. Жан грустно улыбнулся. — Клянусь. Ничего не случилось, не было ни ударов распахнутых ставень, ни завывания ветра, и свечи продолжали гореть, но Жан точно знал: Блэкхолл клятву принял. Он резко встал и, стараясь не смотреть на Маркеллу, развернулся и вышел из комнаты. *** Жан никогда не считал себя убийцей. Он в прошлом часто сжимал в руках оружие, но эти преступления всегда были оправданы. Да и на войне убийства теряют свой исконный смысл. «Убей или умри» становится лишь лейтмотивом. Сейчас, когда вокруг не было врагов нации и не решалась судьба человечества, он впервые ощутил призрачный холод выбора. Жан должен был взять на себя ответственность полностью и принять факт, что ему придётся убить. С этими мыслями Жан толкнул дверь в кабинет барона и вынул из кармана купленный накануне револьвер. Барон сидел в кресле, и пламя камина отражалось в его глазах. Жан бесшумно подошёл и щёлкнул в полной тишине барабаном. — За себя мстить будешь или за Лою? — поинтересовался барон, даже не повернув головы. Жан стиснул зубы. — За всех нас. Барон засмеялся. — Ты считаешь меня моральным уродом и мразью, не так ли? Но разве не ты виноват в смерти моей дочери? Жан почувствовал, как его трясёт от гнева. Он прижал револьвер ко лбу барона. — Почему Маркелла и Лоя так похожи? — Ты же знаешь, — выдохнул Освальд Блэк. — Я хочу, чтобы ты признался. — Иначе что? Не сможешь выстрелить? — усмехнулся барон. Дрожь не давала удержать револьвер, пришлось перехватить его второй рукой. — Хороший день, да? — барон прикрыл глаза. — Все дни в Блэкхолле прекрасны. Ты говорил мне, что любишь мою Лою, но как же мне было смешно это слышать. Моя любовь к женщине превратила меня в монстра, а само чувство стало грехом. Неужели ты думал, я растаю от твоей белиберды? И коли Охота придёт за мной, то я её встречу с размахом! Жан не выдержал, убрал револьвер в карман, сжал длинные пальцы в кулак и ударил барона по широкой переносице. Вновь раздался смачный хруст. Барон ладонью вытер кровь с губ. — Как я мог позволить Лое сбежать с тобой? Она так похожа, так похожа… Он затрясся, словно в приступе, и Жан, опустив обе руки на спинку кресла и склонившись над бароном, прошептал: — Что бы сказала ваша покойная жена? Барон, всё ещё сотрясаясь, ахнул, и из его глаз брызнули слёзы. Жан почувствовал, что вот-вот заплачет сам, кивнул и отошёл в сторону. Сердце стучало, отдавая барабанным боем в висках. Жан всё ещё хотел выстрелить барону в голову так, чтобы его мозги брызнули салютом на стены, но всепоглощающий ужас, что царил в этом доме, стал чёрными, словно копоть, нитями стискивать Жана. Он подумал о том, как же долго в этом замке страдала Лоя, и какой ужас тут творился под молчание прислуги. А что, если не только в замке знали о том, что происходит, но и в деревне? Почему все молчали? Из-за страха перед бароном, или потому что им было просто всё равно? А знала ли сама Маркелла, какая кровь в ней течёт? Жан вздохнул и подошёл к окну, уставился на сад. Если время — это линия, то разве убийство барона не изменит будущее? А тогда случится ли это снова или всё будет иначе? Жан зажмурился до красных кругов перед глазами. Нет, он не может так размышлять. Вздохнул ещё раз, прошёл мимо барона, даже задержав дыхание, столь велика была его ненависть. Тихо закрыл за собой дверь. Прошёлся по дому, никого не встретив. И наконец, в комнате, что когда-то станет его гостевой спальней, Жан нашёл постамент с узкими доспехами. Печально усмехнулся, обращаясь к бездушному пустому рыцарю: — Нет злого рока, которого мог бы бояться барон. Правда всегда была такой жестокой и ужасной, что люди решили поверить в сказку. Но ты… — его голос стал чуть громче, — ты реален, потому что я видел тебя. Есть две вещи, которые я так и не понял. Первая — почему замок устоял перед титанами, а вторая… Жан взглянул на плечевой щиток. — Кто ты такой? Раньше у меня была мысль, что ты — это Вебер, но… — Жан тихо усмехнулся. — Получилось так, что Вебер — это я. Он задержал дыхание, уставившись на свои руки. — Ах вот оно как… Подошёл к доспехам и, наклонившись, взял в руки довольно тяжёлый шлем. Жан почувствовал тот самый незнакомый зов, из-за которого он в ту далёкую ночь отправился на болота. Глубоко вздохнул. Он понял, что никогда не был здесь гостем, а являлся частью старой ужасной истории. Закрыв глаза, Жан надел на голову шлем, и всё вокруг исказилось. Ледяной туман коснулся его, и, чувствуя, как на него наваливается тяжесть глубокого сна, Жан рухнул на пол. Доспехи повалились на него сверху. Это был не сон. Непривычная пугающая тьма, нигде — чёрная сфера, по которой всё-таки плыли белые облака. Жан дремал, иногда видя странные миражи, но разумом он всегда помнил, что лежит в запертой комнате в далёком замке. Иногда его охватывал ужас, но дом словно пел ему колыбельную, отгоняя все страхи. Время шло, менялись времена года, а Жан спал. Один раз он даже слышал тихий плач возле двери и хотел проснуться, чтобы успокоить, но не смог даже пошевелиться. Жара и мороз, ветер и стужа — всё проносилось мимо. Люди приезжали в замок, устраивали балы, приёмы, прошли даже одни похороны. Но для Жана всё было неизменным. Он был нигде. Не проснулся даже тогда, когда мимо громко и, снося всё вокруг, прошли титаны. В тот раз Жан едва не вынырнул из своей глубокой тьмы, но голос дома позволил ему расслабиться, словно обещая, что все здесь будут в безопасности. И так и было. Блэкхолл сдержал своё слово. Жан покачивался на чёрных волнах, уже зная, что скоро очнётся, и эта вечность окажется секундой. Когда вернулись другие цвета и появились звуки, Жан первым делом расслышал птичью трель. Это было словно обычное утро. Он распахнул глаза и только потом, тяжело дыша в доспехах, рукой поднял забрало.