Два победителя.

— Неужели игра так меняет людей? — отчаянно взирая на мужчину напротив, молвил Ки Хун, тщетно стараясь сохранить в голосе последние крупицы былой стали. — Недостаточно прочувствовал на себе? — протянул Ин Хо, подушечкой пальца скользя по ободку заполненного на треть бокала с элегантно вытянутой ножкой.       Взор Ин Хо был убийственным, проникающим под каждую клеточку кожи, обволакивающим каждую клеточку тела, пожирающим заживо и оставляющим на дне сердца томительное послевкусие. Он словно из раза в раз пытался разглядеть на его лике нечто сокровенное, необъяснимое и донельзя интересное, ведомое лишь ему. Вкрадчиво глядел, читал так же легко, как и, наверное, читал бы любого. Однако мужчина вовсе не считал стоящего подле себя любым. Иначе не взирал бы так, будто отвоёвывал жизнь. И свою, и чужую. Не выслеживал бы средь толпы ещё три года назад, не искал бы его фигуру в лихорадочном муравейнике людей, надеясь почувствовать такой же заинтересованный взор и на себе.       Ки Хун, согбенный под гнетом пристального взгляда, не знал что ответить. Дыхание перехватило, дышать становилось всё сложнее и сложнее. Он чувствовал, как взор Ин Хо превращается в фантомное удушающее прикосновение к шее, перекрывая доступ к кислороду. — Ки Хун? — позвал его бархатный голос, вытягивая из вязкой пучины размышлений. — Нет, я достаточно убедился. — Она меняет каждого по-разному. И мы самый яркий тому пример, — вынес вердикт Ин Хо, пригубив терпкое сухое красное вино, сместив своё внимание с дрожащих уголков уст Ки Хуна на стремительно стекающие вниз винные дорожки. — Осуждаешь? — Уже не знаю, — честно признался мужчина, глядя на чересчур идеально уложенные волосы.       Он не солгал. И впрямь не знал. В своей вере в человечество он явно не забрёл далеко. Более того, сам лицезрел омерзительную сущность людей, натравленных против друг друга. Вот только тошнотворная ненависть теплилась внутри него к создателям игр, а не к тем, кто глотки друг другу был готов перегрызть ради денег.       Приглушённая джазовая музыка набатом отдавалась в голове Ки Хуна и служила извечным успокоением для израненной души Ин Хо. В такой атмосфере соображать — весьма трудоёмкий процесс. Рядом с ним всегда сложно.       И ведь в начале Ки Хун противился. Кричал, умолял убить и его, потом, напротив, отчаянно порывался задушить возвышающегося над ним мужчину. Он остервенело кричал, когда встретился с мертвенно-бледным ликом Чон Бэ. Обвинял во всём Ин Хо, а затем вспомнил его же слова три года назад. В злополучной машине, из которой его выбросили на грязную обочину под промозглым дождём, подобно бездомной и никому не нужной собачонке. «Сон. Подумайте, что это сон. С не самым плохим для вас концом.»       И он отключился. Перестал ощущать связь с реальностью. Он не знал сколько времени прошло. Не знает до сих пор. Очнулся от тягучей джазовой музыки, заполняющей его разум так же плотно, как и мужчина, восседающий на кресле, сложив ногу на ногу.       С тех пор ничего не изменилось. Вот он, Хван Ин Хо, испытующе смотрит на свою жертву, а на фоне играет, казалось, траурная музыка вместо бодрящего джаза. И Ки Хун смирился. Потерял счёт времени, долго смотрел на своего родного до невозможности, до спирающей боли мучителя в ответ, пока не начал говорить. Долго, откровенно, не выбирая выражений. — Игра безжалостна ко всем. Я тоже раньше был подавлен. Как ты. — А сейчас примкнул к источнику зла, — напомнил ему мужчина, приблизившись к небольшому столику, с неподдельным интересом рассматривая бокал вина. — Я — абсолютное зло, на твой взгляд? — Зачем всё это? — вопросом на вопрос ответил Ки Хун, взяв из рук Ин Хо бокал, как только тот разжал пальцы. — Ты сам сказал, что игра меняет людей. Хочешь сказать, что в тебе не было жажды убийства? Ты годами хотел убить меня и всех, кто так или иначе причастен к игре, — он сказал это так, словно диктовал рецепт пирога: чётко и непринужденно, словно ничего не происходило. — Разве все эти люди заслужили смерти? И не смей возобновлять тираду о том, что это их добровольный выбор. Крестиков было много. Они хотели уйти ещё в первый раз. Но ты им не дал. Сто восемьдесят два человека хотели уйти, но не смогли, — едва не выплеснув вино, вымолвил Ки Хун, поражаюсь стоическому выражению лица своего собеседника. — А я? Я, по-твоему, заслуживаю? Большинство из этих людей сами были готовы убить, так чем я хуже? Ты так очаровательно беседовал со мной все эти дни. Стало быть, убить ты и тогда меня хотел? — Я разговаривал с Ё-нилем, — чётко отрезал мужчина. — Я и есть Ё-ниль.       На этих словах губы Ки Хуна сами собой коснулись краешка бокала, где несколькими минутами ранее разомкнулись уста Ин Хо. Он судорожно сглотнул, со звоном поставив едва не разбившийся бокал на столик. — Я рассказал тебе правду, пусть и запоздало. Десять лет назад я и сам вышел победителем из игры, — продолжил свою журчащую речь мужчина, сложив ногу на ногу, невольно приковав взор Ки Хуна. — Ты и впрямь считаешь это победой? — Сначала, конечно, нет. Я не успел оплатить лечение дорогому человеку, взвалив на себя ношу, как ты говоришь, кровавых денег. Но ведь это и впрямь было победой. Я единственный забрал то, за чем пришёл. Но порой мне кажется, что по-настоящему выигрывают те, кто погибают, — честно признался Ин Хо, вставая с засиженного кресла.       Ки Хун вновь ощутил всеми фибрами души тот самый взгляд. Сжигающий его заживо, превращающий в бесправную игрушку, на которую теперь можно было смотреть воочию, а не с экрана телевизора. — Не смотри на меня так, — наконец не выдержал мужчина, до побелевших костяшек сжав край стола. — Как? — нарочито прошептал Ин Хо, прекрасно зная, что Ки Хун не подвластен ему противостоять. Он опалил обнаженную шею горячим дыханием, сдувая крохотные капельки пота. — Ты точно не тот, кто будет меня осуждать. Сам знаешь, что при иных обстоятельствах мы бы поладили. Мы заложники ситуации, в которой оказались. Я тебе нравлюсь, признаешь ты это или нет. — Это чувство тоже вина игры, — он окончательно поник, словно виновато опустив голову. — Неужели? — на лике Ин Хо нарисовалась гаденькая улыбка, что, к счастью, осталась не замечена Ки Хуном. — Они не заслужили, — по-прежнему стоял на своем мужчина , однако уже сам не до конца понимал смысл своих слов. Всё смешалось в сумбурную какофонию мыслей, усугубляясь томным взором Хван Ин Хо и постепенно стихающей джазовой песней. — А мы заслужили превратиться в это? — Ё-ни… Ин Хо, — вовремя прервал себя мужчина, — Задай мне этот вопрос тогда, когда сам дашь ответ. Ты ведь проникся. Стрелял по своим. — Может и так.       Тотчас стало понятно, что разговор окончен. И никто из них не скажет ни слова ближайшие несколько часов. А может и дней. Или вечность. Кажется, они сгниют так и не найдя ответов на все вопросы, подавляя тошнотворное чувство в груди, глубоко в груди. Глубже, чем кажется на первый взгляд.