Друг

      Вспомнил! Вспомнил про старого учителя!              Парень шатался по городским улицам без дела, купив сумку мандаринов и баночку варенья из шишек. Идти домой, в этот муравейник из детей и взрослых, он не хотел абсолютно, поэтому просто блуждал, заглядывая в красиво разукрашенные витрины, рассматривая спешащих или таких же гуляющих людей.       И вдруг, проходя концертный зал, он вспомнил про своего учителя, который так яростно ему рекламировал разные спектакли, выставки, так уговаривал обязательно их посещать. Вспомнил, что слишком давно его не навещал, не узнавал как его дела, хотя он с полной уверенностью мог объявить того своим единственным другом. А он так бессовестно про него забыл!       Парень тут же решил, что сейчас же отправится к учителю. Идти полчаса до дома того, как раз подумает, что скажет в своё оправдание.              Учитель его был давно обрусевший англичанин, человек уже возраста преклонного, но не отстающего от жизни, хотя сам мужчина с тоской замечал обратное. Интеллигентный, образованный и начитанный. Всегда обо всём знающий и имеющий свой взгляд на предмет, но порой очень критичный, но парню всегда это даже нравилось. Самый настоящий ценитель живописи и искусства в принципе, особенно эпохи Ренессанса, особенно Италии.       О, молодой человек никогда не забудет восторженные восклицания Артура, когда тот описывал пышногрудых и пышноформенных дочерей Левкиппа или же когда он обзывал старцев на картине Тинторетто, ругаясь, что два старых, лысых болвана подглядывают за прекрасной Сусанной.       Тогда, будучи ещё ребёнком, парень очень удивлялся, что ему показывают, хоть и картины, но с обнажёнными, открытыми, пышными человеческими телесами, подробно, поэтически описывают все прелести и специально изображённые недостатки. Как с ним разговаривают не как с ребёнком, а как с уже всё понимающим человеком.       Тот не был его прямым учителем по школе, нет. Он его преподаватель, наставник и друг. Мать по связям нашла его, потому что маленький Ганя, видите ли, захотел выучить английский. Бывший кандидат языковых наук, когда ему привели восьмилетнего мальчика со словами «обучите пожалуйста», возмутился, мол, зачем ему привели ребёнка, чему он может его научить? Но мать попросила провести хотя бы один урок, может, мужчине понравится или он увидит потенциал. Провели, потом второй, третий, десятый - так он и проходил к нему несколько лет.       Наверно, он либо тому понравился, либо тот увидел потенциал. Не, ну, языком–то парень овладел всё–таки.              И вот, такая родимая ему четырёхэтажка с берёзами и рябинами под окнами. Только на пролёте второго этажа его посетила мысль, а что, если у мужчины гости?       – Тогда просто отдам мандарины и пожелаю здоровья и счастья. – Тут же ответил он сам себе.       Постучав в дверь и выпрямившись, он с трепетом стал ждать. Послышалось шуршание и шелест внутренней двери.       – Кто? – удивлённо спросил низкий, но бархатный голос.       – Артур! Здравствуйте, это я... – не успел парень договорить, как громко щёлкнул замок железной двери.       Перед ним предстал его учитель во всей своей красе, удивлённый и взбудораженный.       – Здравствуйте, Артур, – мягко улыбнулся он.       – Здравствуй, здравствуй! Проходи... ты так неожиданно, – заговорил учитель, пропуская парня в квартиру.       – Сам не ждал. Я вас не потревожил, не отвлёк ли? – стал разуваться он.       – Нет, что ты. От чего меня можно отвлечь? Только ты погоди, я сейчас, приберу.. – быстро прошаркал мужчина в гостиную.       – Да я пока тут со шнурками вожусь. – Прошипел в неудобной позе в ответ парень.              Как же он соскучился по этим темно-бежевым советским обоям в цветочек, кактусам и одной фиалке на подоконнике, десяткам книжных полок, рядам энциклопедий, старому тканевому дивану, покоцанной им же скатёрке на столе, яркой, сказочно волшебной ёлочке. Как он мог об этом забыть? Как он мог это обесценить?       Поставив чайник, учитель наконец вернулся к нему.       – Я вам точно не мешаю?       – Да нет же, что ты в самом деле? Ну! Дай я на тебя посмотрю! – дёрганным, взволнованным жестом руки мужчина попросил подняться уже успевшего усесться на стул Гавриила.       Тот поднялся. И вот перед ним его учитель: квадратные очки, распахнутые живые светло-голубые глаза, брыли и приоткрытый маленький рот; седые, жиденькие, но достаточно длинные волосы, извечная рубашка с шерстяной жилеткой и брюки. Оказывается, Гавриил перерос учителя на голову, тот теперь таким маленьким, таким худеньким казался, но это был всё ещё его учитель. А Артур смотрел на него пораженно, восхищаясь, видя потёртые штаны, заправленные в старые шерстяные носки, бесформенную рубаху и светлове воронье гнездо на голове похорошевшего молодого парня.       – Как же ты вырос, – печально улыбнулся учитель.       – А вы не изменились, – улыбнулся он в ответ, смотря тому в глаза.       Такими тёплыми, радушными, искренне радующимися ему они были. Как-то уж очень приятно было смотреть в эти глаза.       Наверно, они так бы и стояли, всматриваясь в друг друга, не испытывая ни стыда ни конфузии.       – Ну ладно, – оторвался мужчина, приглашая присаживаться.       – Как вы? – поправляя подстилку, спросил парень.       – Да как? Как все пенсионеры. Живу, болею, хожу – меняю больницу на галерею и обратно. Обыкновенная старость, – улыбался скованно тот.       – Ну, что-то вы совсем закисли.       – А чего не киснуть? Вижусь я только с такими же, как и я, старыми и больными однокурсниками, у которых всё то же самое, если не хуже. Ну, вот, ёлочку украсил, смотри какая, а? – заулыбавшись, Артур с радостью переключился на ёлочку.       – У вас всегда самая красивая ёлка. Она такая разноцветна, горящая, но при этом гармоничная и не перегруженная. – Констатировал Гавриил.       – Ну, вот, хоть что-то мне глаз радует. Для меня новый год самый долгожданный праздник. Я прям в детство впадаю. Особенно, когда вечер, в квартире полумрак, а она светит всеми огнями радуги, ты же знаешь – у меня бессоница, вот и любуюсь ей. Ну, вот ты ещё славу Богу заглянул. Тебе, кстати, ко скольким обратно надо?       – Ни ко скольким.       – Как.. ни ко скольким?       – А вот так. В нашем доме сейчас орава моих сестёр и братьев и их мелких друзей, плюс их родители. Мне там делать нечего! Только бошка разболится. Поэтому я подумал... Можно я с вами Новый год встречу? – сделал иронично страдальческое лицо парень.       – Конечно можно! – пытался подавить свою улыбку до ушей Артур, но та так и норовила показаться в его быстром трепетании, – Нет, ну ты так вырос, так похорошел.       – Ой, да ладно! Постоянно на лешего похож. В весе вон даже поднабрал, – смущённо заметил парень.       – Ганя, это не плохо, тем более, учитывая тот факт, что всё ещё растёшь; и мы живём в России и здесь раз на раз не приходится. Да и где ж ты тем более набрал? Я не вижу, – стал ещё раз оглядывать его мужчина.       – Да везде, – задрав рукав, парень оттянул белесую нежную кожу, показывая самый обыкновенный слой кожи.       – Ой, успокойся. Нормальный ты абсолютно. – Как-то из под лобья посмотрел он на демонстрируемое оголённое плечо.       – А мне сеструха говорит, что мне не мешало бы скинуть килограммчика два.       – Успокойся, я тебе говорю. Оно так и само по себе скиснется, хотя скидываться-то и нечему, да и тебе вообще не к лицу худоба. А это твоя сестра просто глупостей всяких понабралась. Вот и тебе голову морочит.       – Ну, может.       На кухне через стенку засвистел закипающий чайник.       – Ой, достань пока чашки. – Вскакивая и уходя, кинул Артур.       – А от куда?       – Из буфета напротив тебя, белые такие.       Этот буфет его, к слову, тоже всегда привлекал, потому за стеклом он всегда видел типичную картину для советской квартиры: красиво, ювелирно расставленная посуда, зелёные графины и блюда, а в вазочках на видном месте всегда лежали сухари с изюмом или крекеры, так как его учителю нельзя было шоколад, и только на нижней полке, как для хранения, виднелись обёртки или коробки конфет, подаренных недальновидными гостями. Эти самые конфеты Артур скармливал маленькому Гане.       Отодвинув за кольцо стекло и достав фарфоровые чашки, он прихватил и ложки, лежащие тут же, и заодно насыпал в одну чашку две ложки сахара, так как прекрасно помнил привычки учителя. Только чая он не смог найти.       Когда учитель вернулся с чайником и пачкой чая, то затараторил:       – Ну, а у вас как там? Как твоя племяшка?       – Да ничего, растёт. Ползает уже во всю как муравей. И волосатая очень.       – Волосатая? – удивился Артур, даже перестав разливать кипяток.       – Ну, волосёнки на голове длинные и пушистые очень.       – А! На голове, а то я уж было подумал... хе.       – Не! Они ж не обрезали их ей, и вот теперь думают куда их девать, но пока пальмой завязывают.       – Пальмой?       – Ну резинкой просто, а волосы над ней во все стороны торчат, вот и называют пальмой.       – А! Так, я заговорился и перелил тебе воды, – хмыкнул мужчина. Помнил ведь, что парень кипяток пить не может и по полчаса ждёт, пока тот остынет, порой не успевая допить до ухода.       – Ничего! Я уже спокойно отношусь.       – А, ну тогда ладно. Вот чай, бери, – пододвинул пачку учитель, в которой оказались очень разномастные виды чая.              Долго они говорили, обо всём. О том, что Ганя год без тройки закончил, о том что в театр ходить стал и больше всего парню понравилось комедийный спектакль про Болотова в малом зале, а в большом самый классный был «Отец Сергий», как парень вообще не ожидал, что актриса в прямом смысле снимет с себя всю верхнюю одежду, когда будет сцена соблазна отца Сергия.       – Не, я, конечно, понимаю сноску 18+, но не до такой же степени! – смеялся он и слышал смех в ответ.       Говорили про ужасную зиму, что это и не зима во все, при плюсе-то. Что год не урожайный будет, а Ганя добавил, что вот они все всадники апокалипсиса: война, в будущем голод, болезни и смерть как итог. А учитель лишь кивнул в задумчивости.       Говорили об садах и хозяйстве, но тут учитель как всегда был критичен, не понимая души в той же козе. Об заготовках и том, что на даче у мужчины в этом году был очень малый урожай малины, зато вишнёвого варенья - хоть отбавляй. Вспомнив об варенье, Артур тут же его быстро принёс и разлил по мисочкам. Очень кислая, но всё же сладкая вишня была действительно приятным угощением к уже второй кружке чай. Тут уже Ганя вспомнил об принесённых и забытых мандаринах с уже шишковым вареньем. Мужчина принял это с вопросом:       – И зачем мне это? – но принял. Унёс мандарины, помыл и принёс, сказав с улыбкой: – сам ешь.       За третьей кружкой вспомнили и об прекрасных дочерях Левкиппа, Артур с горящими глазами начал рассказывать об новой выставке, на которой он был три дня назад. Что художник этот современный, безобразный, и только одна картина с сиренью понравилась привередливому учителю. Ганя слушал и кивал на заявления, что ему обязательно нужно сходить на выставку, но не в главный зал к тому безобразию, а завернуть в малый, где выставляется какая-то японская гравюристка и уже её работы шикарны. То же безобразны, потому что изображают всяких стариков с мечами и искажёнными мордами, но техника безупречна.       – ... безупречно передана линией и тяжесть какой-нибудь там тётки, и лёгкий силуэт молодой девахи! – восхищался учитель, вспоминая.       – И вот я всё понять не могу, – переключился с японцев Артур, – неужели ты, молодой, красивый парень, неужели у тебя нет того, с кем бы ты хотел встречать праздник вместо меня? Я не верю.       – Нет, у меня нет тех, с кем бы я хотел встречать праздник вместо вас. Нет, есть одна подруга, но у неё у самой большая семья, тем более они верующие и больше Рождество отмечают, поэтому у неё я точно не пропишусь.       – А... вторая половина? – аккуратно спрашивал тот.       – Нет, Артур, нет у меня девушки, – усмехнулся парень, потому что для него было приятной неожиданностью, что его учитель вдруг заинтересуется этой темой, которую они ни разу не обсуждали.       – Вот вообще?       – Вообще.       – Вообще-вообще?       – Вообще-вообще, – улыбался на него Ганя.       – Кстати, а вы почему один? Я никогда вас об этом не спрашивал. Хотя, вы в принципе никогда ничего не говорили о своей семья, ни о брате, ни о матери. Только рассказывали, как ваша матушка за хорошую учёбу купила вам билет в Ленинград, чтобы вы Эрмитаж посмотрели.       – Да, было это.       Мужчина как-то стушевался, поникнув всем видом.       – Видишь ли, Ганя, мы с тобой и правда никогда не говорили на эту тему... вот, – тот вздыхал, открывал рот в порыве что-то сказать, но тут же замолкал, не решаясь. – Знаешь, мне очень нравится один поэт, серебряного века. Может, знаешь такого – Кузмин?       – «Крылья», «Форель разбивает лёд» – конечно знаю, – мягко улыбнулся парень.       – А ты знаешь, одну из главный особенностей этого писателя, то, что он вложил в «Крылья»? – с подноготной, с искажённой какой-то надеждой в глазах спрашивал мужчина, поджимая губы. Будто пытаясь намекнуть, донести силой мысли.       – Вы имеете в виду его гомосексуальность? – помолчав, нахмурил брови парень, опасаясь промахнуться и услышать возмущения на себя, мол, как он мог так его понять.       Но ему в ответ только слабо кивнули, сильнее растянув тонкие губы и впившись в него глазами. А он только хмурился. Но до него дошло. И по мере того, как у него округлялись глаза и разглаживалось в изумлении лицо, лицо напротив наоборот всё больше кисло, а во взгляде всё больше появлялась тоска, сожаление и страх.       – То есть... вы гомосексуал?..       Ему снова еле-еле кивнули в согласии.       – Никогда бы не подумал, – заметил Гавриил, переведя взгляд на фиалку и откусывая печенье. – Ясно.       – Ты осуждаешь меня? – с надрывом наклонился вперёд к нему Артур.       – С чего б мне вас осуждать, Артур? Вы чего? – отклонился назад парень.       Мужчина выглядел очень поддавленным, будто его с позором пристыдили. Но только никто его не стыдил, не ругал и не отвергал.       – Можно я задам вопрос? - уже обычным тоном в попытке вернуть прежнее спокойствие между ними, спросил Гавриил.       – Конечно можно.       – Щас тогда, сформулирую, чтоб вас не обидеть. Э я.. вы... а как вы относитесь ко мне? – скрестив на груди руки, спросил он.       – Как к ребёнку? – поднял брови тот, мол, как я ещё могу к тебе относится?       – Вы не относитесь ко мне как к ребёнку и никогда так не относились. – Слишком твёрдо заметил парень, мол, не врите.       А тот только ещё больше сжался.       – Вы только не обижайтесь, Артур! – спохватился парень, – Я ни в коем случае не хочу вас обижать!       – Да за что мне на тебя обижаться? – сконфуженно недоумевал тот.       – Я не знаю! Со мной подобными откровениями никто никогда не делился... Нет, вру! Подруга одна единственная, всё та же, мне первому призналась, что девственности лишилась. Что это было больше случайно, и что она сама не хотела до свадьбы. Что она была в растерянности, что ей делать. Но у неё сейчас всё хорошо, но всё равно – я не знаю как вести себя в подобных ситуациях. И как не обидеть человека. Что говорить, поддержать, промолчать? Я не знаю.       Артур только хмыкнул, улыбнувшись уголком губ.       – Просто у меня возникло чувство, что между нами будто стена появилась. Что теперь нормально общаться не можем, и вы конфузитесь очень сильно. А я не хочу недомолвок в наших отношениях.       – Гавриил, я тоже ни в коем случае не хочу препятствий между нами, просто и меня пойми. Я никогда никому в этом не признавался.. – выдохнул тот, после тихо добавив, – я себе-то толком в этом не признавался.       А до парня вдруг дошло, почему тот один, не смотря даже на такой нюанс.       – Но сейчас-то вы себе признались?       – Признался.       – Это уже великое дело - принять себя, – очень хотелось ему поддержать учителя, не делать больно.       – Может, ты и прав.       – Не «может», а «прав».       – Какой ты стал категоричный, – усмехнулся мужчина уже более привычной интонацией.       – От вас перенял.       Они снова сидели молча и Ганя наконец заметил, что за окном давно стемнело.       – Вы всё ещё не против, что я останусь у вас?       – Как я уже сказал, я буду очень рад, если ты останешься. Всё равно как бы ты не пытался предаться воспоминаниям об уже очень давно ушедшем детстве, ты прекрасно знаешь, что это просто попытки огородиться от правды. От одиночества и тоски, а вечером это особенно остро чувствуется.       – Так приходили бы к нам. Сколько мы вас звали? У нас целая общага какая-то, а не дом. И мы вам всегда очень рады и очень вас любим. Ведь за всё это время вы так и не разу не были у нас! Не были в моей комнате, которую я вечно обустраиваю так, будто я в музее работаю и каждый предмет надо выставить на показ.       – Ты всё ещё меня приглашаешь? – улыбался тот вообще не весело.       – Артур, ну поймите же вы, что это никак не меняет ни вас, ни меня, ни что либо ещё. Всё это время вы были таким. Я просто не знал о маленькой части вас. И что? У меня тоже своих скелетов в шкафу хватает. Я не хочу с вами ссориться! – парень в порыве чуть ли со стула не вскочил. Но Артур только мягко улыбался ему, будто думая, что это неправда, которую говорят, чтобы просто не оскорблять его .       – Вы мне правда дороги. – закончил парень. Кажется, только сейчас до мужчины дошло всё сказанное, пробив купол собственных заверений, так как его глаза стали будто влажнее и на них ярче заиграли отражающиеся огни гирлянды с ёлки.       – Слушайте, мои уезжают с пятого по восьмое. Приходите к нам, а?       – Без ведома родителей? – насторожился тот, но на лице его уже не сходила тень улыбки.       – Почему без ведома? Я скажу им, просто без них самих. Они нам покоя не дадут. Вы что, моего отца не помните?       – Помню прекрасно. – отрезал Артур.       Конечно, как же можно забыть грузного вояку, который только говорит, и который только и ожидает, что ему преуважительно поддакнут и не более. Сводить самодостаточного англичанина и самоуверенного генерала – щёлочь с кислородом мешать.       – Что у вас на ужин? А то уже двенадцать минут восьмого? – глянув на часы, поинтересовался парень.       – Я сделал оливье, сок персиковый купил.       – Всё? – удивился и даже как-то расстроился тот.       – Ну да. А что мне? Гостей я не ждал, а сам я мало ем. Но да, ты прав, нужно ещё что-то приготовить.       – У вас кастрюля и сковородка с высоким бортом имеется? – наигранно таинственным голос спросил Ганя.       – Имеется, – в непонимании сконфуженно улыбнулся Артур.       – Ну, тогда я суп варить буду, мой, фирменный. И салат один сделаю.       – Да что ты, Ганя! Куда столько-то и из чего?       – Во-первых, вам на несколько дней, во-вторых, я не дюймовочка и ем хорошо так, в-третьих, в магазин сбегаю. Картошка у вас есть? Пять штук сварить надо бы.       – Уже есть, в мундирах, в холодильнике.       – Хорошо, я тогда щас быстро сбегаю. А селёдка у вас есть? – вставая с места и ища кошелёк, продолжал распоряжаться парень.       – Ганя, обращайся ко мне на «ты», – попросил Артур. Он уже не выглядел напряжённым, больше оживлённым и немного напуганным такой оживлённости в парне по отношению к его кухне. Всё-таки его личное пространство, которое может быть не очень чисто по мнению других.       – А мне нравится к вам на «вы». Так селёдка-то есть? – ухмыльнулся Ганя.              – Никогда не мог подумать, что на моей завшивой кухне можно приготовиться суп-гуляш ресторанских масштабов, – потирая грудь, критически оценивал Артур то варево, которое бурлило в его кастрюле.       – Ну, я умею готовить, – самодовольно улыбнулся Гавриил, нарезая кубиками яблоки, а Артур на это скромно улыбнулся, – слейте селёдку и дайте её мне. А после протрите бутылку.       – Какую бутылку? – не понял мужчина.       – В пакете вон стоит.       Учитель с изумлением поставил на стол бутылку вина.       – Как тебе его вообще продали?       – Так мне ведь уже есть восемнадцать.       – Тебе восемнадцать лет?! – Встрепенулся Артур, – господи, какой же я старый...       – Прекратите, а? Отрицать факта я не буду, ну и плакаться об этом каждую минуту не стоит.       – Фанагория Fine Select... полусладкое белое, – пропустив мимо ушей "факт", прочитал Артур в слух.       – У меня мать его берёт, ей нравится.       – Сколько стоило?       – Недорого, 400 рублей.       – Но разве мы выпьем всю бутылку?       – Вы что, всю ночь гулять собрались? Нет, конечно. Я вообще к алкоголю холодно отношусь, это я уж так, по классике его взял.       – А куда мы тогда его денем?       – Домой заберу. Подсуну на застолье, а там его выхлебают, и не заметив. Так, уберите его пока в холодильник, а мне помогите салат сделать.       Окончательно закончив готовку и с облегчением выдохнув, парень разлил по стаканам сок.       – Как вы себя чувствуете? – поинтересовался Ганя, отпив из стакана, смотря на сидящего на стуле напротив Артура.       – Осадок на душе есть. Неудобно за тебя. Ненормально это.       – Артур, вам, как человеку искусства, вообще грешно говорить об нормальности. И тем более, я же сказал - у меня и своих скелетов в шкафу хватает, – проговорил парень, смотря на мужчину более спокойным взглядом.       – И какие же? – случайно с вызовом спросил тот, поздно сообразив, – ты можешь не отвечать, я случайно...       Гавриил выпрямился, чуть задрав нос и уставившись в угол потолка невидящим взглядом. Новый миг, новый будто серьёзный этап между ними сейчас вдруг возник. Артур сидел, не смея шелохнуться, и внимательно смотрел на парня, ожидая услышать всё-таки и его бесов.       – Я бы не сказал, что я чистый натурал, – всё так же смотря в угол, начал тот. – Для себя я давно решил, ну, как давно, года два назад, но по отношению к моей жизни - давно, ну так, я давно решил, что если полюблю, то полюблю душу и личность человека, а его тело, соответственно, и пол, и возраст, и ещё что-либо, будет в каком-то плане второстепенным элементом. То есть, наверно, можно сказать, что меня привлекают оба пола... – протянул последнее слово парень, сверля взглядом уже стену.       – Но только есть одно большое но, – вновь серьёзно обратился он к мужчине, смотря ему в глаза, – я не жду, что меня примут, одобрят или поймут. Наверно, это от того, что я молодой и упёртый пока ещё. Но факт остаётся фактом.       Гавриил был абсолютно серьёзен и прям. А Артур смотрел на него в потрясении, не понятно от чего больше: от смысла этих слов или от интонации, с которой это говорилось.       – Это так я думал месяц назад, а сейчас я думаю вот как... – уже легко, переключившись продолжил Ганя, но после, молниеносно стушевался, тихо пробубнив себе под нос: – хотя, нет, я не буду вам этого говорить, потому что бог знает, что вы обо мне подумаете...       – Говори! – подскочив со стула, потребовал Артур, – говори так, как собирался сказать секунду назад. Слово в слово!       Парень стушевался ещё больше, так, как и сам Артур некогда. Но, видимо, вспомнив, что он молодой и упёртый, взял волю в кулак:       – Для меня был очен важен вопрос возраста. И я для себя решил, что девушки мне нравятся от моих лет до сорока, а мужчины, наоборот, от сорока до, а дальше нет предела. Только, Артур, это вообще ни как не касалось вас!..       Он не хотел, чтобы учитель счёт это за какой-нибудь намёк, нет. Просто неудачное совпадение. Хотя, мать говорила, что Ганя немного, но даже похож на мужчину. Ну, вот, одинаково созрели до осознания.       А вообще, Гавриилу, где-то глубоко, очень нравилась вся эта ситуация, нравилось, что он стал с кем-то настолько откровенным, что этот кто-то стал настолько откровенным с ним, что они оба, каждый в своей, но в одинаково тонущих лодках под одним названием «ориентация», что они понимают друг друга. Что они очень давно знакомы друг с другом.       Артур мягко, добро улыбнулся ему, вздохнув:       – Я бы мог сказать, что это просто эксперименты молодости, но только вот у меня они так и не прошли.              Долгая речь президента, долгий гимн, который переключили на «Happy New Year», мерцающая весёлыми огнями ёлочка, полумрак в комнате, витающий сладкий аромат монпасье от открытого вина и чуть невписывающийся запах селёдки.       – Нет, всё равно это лучший мой Новый год, – усмехнулся Гавриил.       – И мой на удивлении тоже, – кивнул Артур, доставая штофы, всячески пытаясь скрыть лицо, на котором не пропадала глупая улыбка.       – Тосты я говорить не умею, поэтому - за вас, – поднялся Ганя, впиваясь взглядом в учителя.       – За тебя, – с придыханием, разглядывал мужчина эти покрасневшие щёки, блестящие, смеющиеся глаза.       Звук дребезжащего стекла разнёсся по комнате, а вино на вкус действительно оказалось лимонадным, праздничным.       Но улыбка пропала с молодого лица, а бокал был медленно отставлен на стол, от чего в глазах мужчины блеснуло беспокойство.       Ганя, взяв Артура за плечо, притянул того в объятья, ведь он действительно стал ему ещё дороже. Артур поставил свой бокал и вознёс руки, но так и не дотронулся.       – Можно же?..       – Нужно, – кивнул парень, наконец почувствовав чужие, вцепившиеся в него пальцы.