from dusk to dawn

***

      Появление Ги-Хуна в жизни Ин-Хо сравнимо с сорванными занавесками, ведь солнце стало светить сильнее, уничтожая клочки тьмы, затерявшиеся там и тут. После душевного разговора во время отбоя ведущий и не думал над возвращением туда, где чаще всего идет дождь. Окончание игр принесло с собой не только облегчение, но и разлуку. Мужчины словно бы находились на разных частях картинки, по которой прошлись ножницами. Хван обладал достаточной информацией, чтобы просто набрать номер и заговорить с Соном, однако не владел необходимой для этого смелостью. Велик дуб, а от малого топора падает…       Мягкое «Ало?» поражало не хуже тока. Оно парализовывало, заставляло забыть весь алфавит. И в такие секунды Ин-Хо не мог связать и двух слов, отчего вместо варежек изо рта выпрыгивали спутанные петли. Бывший ведущий поспешно вешал трубку. Дело в том, что он все еще испытывал чувство вины за надругательство над судьбой игрока из Ссанмундона. За надругательство над главным разочарованием матери, другом умнейшего человека Сеула, почками и глазами займодателей. «Что же ты за человек такой?» — думалось Хвану изо дня в день.       Бездонная летняя ночь, походящая на прохладный колодец, воплощала все то, что вообще может ощутить, услышать или увидеть человек. Ин-Хо открывает настежь окна в своей квартире, борясь с тягой к курению. На всякий случай берет пачку с собой и торопливо выходит на лестничную клетку.       Ежедневные прогулки стали неотъемлемым ритуалом, точно дорогая сердцу заплатка на куртке. Хван искал Ги-Хуна последние полгода. Он будто гнался за воздушным змеем, запущенным школьником на пустыре. И как только кончики пальцев настигали перекладины, она растворялась, оставляя после себя липкое и горькое «ничего». Ин-Хо подозревал в краже человека-солнца всех, включая кассиров, рыбаков, банкиров. А ведь он ходит где-то рядом! Плавает по узким переулкам, как рыба; течет по венам улиц, как эритроцит. Несколько раз Хван даже обознавался и налетал на случайных прохожих с широченной улыбкой. Те пугались и спешили отойти от безумца. Да не безумец он! А игрушка заводная, работающая на силе влечения! — Где же ты, Ги-Хун? — спрашивает у звезд мужчина. Он долго смотрит в ночное небо. И со временем жемчужины напоминают глаза, уставившиеся на него одного. Жуть.       А Сон тем временем стоит в круглосуточном магазине и выбирает еду для чахнущего бездомного, развалившегося рядом с мусорным баком подобно вспоротой на грязной кухне рыбе. Человек, на котором клеймом тлеет число «456», берет с полок пару пачек лапши, соевое мясо, какую-то сладкую дрянь и бутылку соджу. Кассир сочувственно смотрит за окно, а потом переводит взгляд на мрачного вида полуночника. Ги-Хун, пожелав хорошего окончания смены, выходит навстречу дыханию улицы. Присев рядом с бездомным, тот тихо зовет его. — Господин, проснитесь, пожалуйста. Я взял вам немного еды. Не лежите на земле, простудитесь, — старик благодарно принимает пакет продуктов и что-то чихает в ответ, налетая на еду со скоростью сапсана.       На душе становится немного теплее, однако этого не достаточно, чтобы внутри суровая зима сменилась на весну. Сон шагает по мостовой, цокая туфлями, будто копытами. Каждый день идти становится все труднее: его тяготит одиночество, отсутствие всякого смысла и… голоса. Они зовут бывшего игрока при любой удобной возможности с помощью листвы, объявлений о пропаже человека, денег в кармане. Игры никуда не делись, они просто расплылись мазутом по всему городу.       Река Хан, окрашенная огнями и вывесками, напоминает кисель. Ги-Хун спускается к течению. Над мостом пролетают птицы, точно камни, запущенные из рогаток. Мужчина вглядывается в манящую глубину и кудри воды. Он словно попадает в транс, действительность становится какой-то фальшивой и сюрреалистичной, отчего Сон не сразу замечает силуэт справа от себя.       А когда незнакомец пинает гальку, Ги-Хун напрягается, будто олень, услышавший хруст ветки где-то в лощине неподалеку. Мужчина выплывает из омута мыслей и делает глоток реального, а не выдуманного воздуха. — Добрый вечер, господин Сон Ги-Хун, — Ин-Хо почти не узнать без строгого костюма или зеленой толстовки с порядковым номером.       Победитель прошлых игр хлопает глазами, будто крыльями бабочек. Он смотрит обескураженно, словно ему только что поставили подножку. Когда, наконец, заржавевшие от слез шестеренки начинают движение, Сон переживает дюжину эмоций в секунду: ненависть, сменяющуюся на радость встречи; отвращение, превращающееся в горечь на языке. — Почему Вы не на играх? — спрашивает мужчина совершенно бесцветно. Перемешавшиеся краски образуют неприглядную интонацию, не окрашенную даже толикой оттенка. — Из-за Вас, — руки, обвитые заметными венами, против воли вбирают чужие. Пальцы Сона внутри своеобразной клетки трясутся, будто птицы. — Меня? — Верно. Мне есть чему поучиться у Вас, господин. Прошу, дайте мне второй шанс. Поверьте, никто бы не стал заниматься проведением игр без должной причины. — Ладно, пусть будет так.       Серповидная улыбка Ин-Хо все еще не вызывает особого доверия, однако Сон бредет за ним, будто мышь за дудочником. Хван осознает свое положение; знает, что в глазах собеседника упал чересчур низко, но и подниматься готов, несмотря на масло на ступенях. Лишние шишки будут уроком. Больным, но необходимым.       Мужчины, чьи тени напоминают то ли призраков, то ли свадебные фаты, бредут по сонным улицам. Бывшему ведущему не верится в реальность Ги-Хуна. Ги-Хуну не верится в то, что он угощает убийцу кофе. Бумажный стаканчик идет Хвану куда больше бокала с виски. А еще, как выяснилось, ему к лицу короткий хвостик, заплетенный дома.       Погодите-ка, дома? Сон дрожит тревожной псиной на утонченном стуле в столовой. Забавная картина. Ин-Хо разогревает ужин и присаживается напротив. Ги-Хуну страшно от того, что он не знает, кто перед ним: по-настоящему уютный хозяин дома, ожесточенный ведущий игр; участник, присосавшийся, словно паразит, к команде? — Ин-Хо, скажите, почему вы не отпускаете меня? Я просто хочу забыть этот кошмар. Я даже не знаю, могу ли я вам доверять, — Сона так часто предавали, что на спине не осталось живого места, чтобы воткнуть очередной нож. Стальные крылья неподъемны, на них не полетаешь. — Господин Сон Ги-Хун, вот что я скажу. Моя жена, долгое время мучившаяся от болезни, не угасала вплоть до последних дней своей жизни. В день ее смерти я подумал, что не существует больше в мире других звезд. Я похоронил ее вместе со светом, излучаемым ею. Но там, на играх, вы ослепили меня добротой, наивностью годовалого ребенка и отзывчивостью. Если Вы отвернетесь от меня, я снова останусь во мраке. — Это правда или очередная выдумка? — спрашивает мужчина, дрогнувший сразу, как только увидел вилку в руке хозяина дома. Это мимолетное движение не утаилось от глаз Ин-Хо. Он поспешил заменить столовые приборы. — Не выдумка. Клянусь всем, что у меня есть.       Отчего-то Хвану хочется верить. Он встает на колени, несмотря на то, что по полу дико дует, и хватается, будто репей за одежду, за теплые ладони Сона. — Вы уже спасли несколько сотен людей, спасите еще одного, — просит Ин-Хо и укладывает свою голову на колени победителя предыдущих игр.       Ги-Хун проглатывает обиду, как сироп от кашля, на человека, которому, судя по всему, тоже плохо. Хван изумляется, когда руки гостя оказываются на его волосах. Пальцы, с которых до сих пор, кажется, сошла не вся кровь, проходятся несколько раз по резинке, фиксирующей пряди. И теперь Сон не осмеливается произнести слово «собака», какое он швырял, будто метательный нож, в адрес вербовщика некоторое время назад. — Хорошо. Т-только встаньте, пожалуйста, это довольно неловко. Вы все же старше меня. — Уверяю вас, жалеть о словах не придется, Ги-Хун. Но позвольте мне колкий вопрос. Неужели совсем не думали над моим убийством? — Я хотел положить конец этой мясорубке, сколько себя помню, но уж лучше я попытаюсь изменить ключевую фигуру игр. А дальше само пойдет.       Эффект бабочки срабатывает, но в какую-то, блять, абсурдную сторону. Сначала победитель предыдущих игр прощает владельца квартиры, затем долго беседует с ним, точно со старым товарищем, а после лицезреет шрамы и пулевые ранения бывшего ведущего.       Ин-Хо предложил человеку-солнцу переночевать у него. Пока гость рассматривал фотографии на стенах, Хван сходил в душ. Без длинного плаща и маски он выглядит совсем не страшно — без пяти минут Стэнли Ипкинс . Белая свободная майка открывает вид на плечи, окропленные душевой росой. А домашние шорты позволяют рассмотреть прямые, сильные ноги.       Глаза Сона наливаются любовью, не слезами. А потом… — В вас стреляли? — интересуется тот. По клавишам интонации бьют несколько раз. — Да, как видите. Больше скажу: ночью я выкорчевывал эту пулю в ванной, а утром сидел с вами в автомобиле. Помните? — И все-таки я был прав, когда думал, что голос знаком. Болит? — Нет поводов для беспокойства, спасибо.       И все равно Ги-Хун подходит вплотную к Ин-Хо, прижимается губами к плечу, будто вновь клеймит кожу. Он привык разделять с близкими их боль: надламывал подобно хлебу и съедал свою половину, чтобы второму не приходилось давиться в одиночку. Хван задержал дыхание и отвел взгляд в сторону. О таком можно было лишь мечтать.       Сон несколько лет оставался, простите за скудность речи, сном. Несбыточным, далеким, точно Сатурн. Ведущий еще тогда заметил потенциал и странность игрока 456. Ну вылитый инопланетянин! Бежит в объятия смерти, только чтобы достать из них малознакомого бедолагу. Длинными ночами Ин-Хо обхватывал подушку всеми четырьмя конечностями, представляя на ее месте мужчину с длинными смешными, как листья подсолнуха, волосами. А во время игры с печенькой ему и вовсе пришлось выйти из комнаты управления, так как блядская камера брала запредельно откровенные ракурсы на участника.       Мечта Икара осуществилась: он летит. Летит во сне, будто стрела. На спине теплится чужая рука, сжимающая ткань майки. Первую половину ночи Сон лежал абсолютно тихо, точно покойник, а во вторую начал разговаривать сам с собой. Хван проснулся, думая, что Ги-Хун беседует с ним и даже попытался ответить что-то не проснувшимся языком, но быстро смекнул, что в половине слов нет смысла. — Я… я прощаю тебя, — произносит мужчина и умолкает, словно батарейки сели. — Спасибо, — Ин-Хо расплывается в теплой, как брызги парного молока, улыбке.       Пускай бывший игрок произнес это в бессознательном состоянии, однако хозяину квартиры хочется надеяться, что все-таки речь обращена к нему. Наконец-то вторая часть кровати не ощущается ледником! Наконец-то утро не проходит в давящей на барабанные перепонки тишине! Наконец-то недели превращаются в маскарад, а не в поминки! Наконец-то Ги-Хун…       

***