Тепло сквозь боль

Шелковое одеяло казалось насмешкой. Мягкое, прохладное, оно не могло ни заглушить, ни смягчить ту адскую агонию, что разрывала его изнутри. Физически, он был цел. Пять пуль, выпущенных в него, не задели ни одного жизненно важного органа. Просто прошли насквозь, оставив после себя аккуратные отверстия, которые старательно зашили медики. Но душевная рана, нанесенная предательством, была зияющей, кровоточащей, без возможности затянуться. Он помнил каждый кадр того дня, как замедленную съемку. Свет, играющий бликами на хромированной поверхности пистолета. Глаза, которые он так любил, в которых всегда искал отражение своего собственного счастья. И как эти глаза, полные ярости и ненависти, смотрели прямо на него, когда рука нажимала на курок. Невозможно было объяснить, что он чувствовал. Это было не просто болью. Это было крушением мира, обвалом неба, выгоранием души дотла. Он отдал этому человеку все. Свою дружбу, свою веру, свою преданность. Он доверил ему свое сердце, вывернул его наизнанку, показал все слабые места, все раны, которые боялся открыть даже самому себе. И что получил взамен? Пять пуль. Пять доказательств того, что все его чувства, все его усилия, все его жертвы были ничем, пустой тратой времени. Слабое сопение рядом с собой Олег слышал, как эхо из другого мира. Волков прикрыл глаза, но сон не приходил. В сознании всплывали обрывки воспоминаний. Смех, улыбки, общие победы и поражения. Вспомнил их знакомство в детдоме. Вспомнил, как не мог понять, почему так тянет к рыжим волосам, как не мог прожить ни дня без голубых глаз. Вспомнил, как просил, как умолял, как доверился, как… Слезы начали подступать к горлу и жечь глаза. Олег сглотнул, стараясь их сдержать. Нельзя быть слабым. Нельзя давать боли взять верх. Он пережил многое, выкарабкается и из этого. Нужно лишь время. Время, чтобы зализать раны, чтобы понять, что было не так, чтобы научиться жить дальше… Рядом, на краю кровати, свернувшись калачиком, лежал Сережа. Рыжие волосы, всегда яркие и огненные, теперь были чуть выгоревшими. Лицо исхудало, под глазами залегли тени, выдавая бессонные ночи. Он выглядел измученным, осунувшимся, словно от него отняли часть души. Волков смотрел на него, не моргая, и в сознании вновь замедленно прокручивалась сцена того дня. И сейчас Разумовский лежал здесь, рядом с Олегом, сопя во сне, словно ничего не случилось. На исхудавшем лице Сережи отражалась лишь усталость и какое-то болезненное мучение. Волков не понимал. Что это? Игра? Он действительно спит? Или просто сошел с ума? Как Сережа мог спать после всего случившегося? Олег попытался пошевелиться, отодвинуться, но тело не слушалось. Волкову вдруг захотелось разбудить Разумовского, закричать на него, потребовать объяснений, раскаяния. Но вместо этого Олег просто молчал, наблюдая за ним. Ему нужно было понять. Нужно было понять, почему. Почему Сережа сделал это? Почему он предал его? Почему он сейчас здесь, рядом с ним, как ни в чем не бывало? Волков закрыл глаза, пытаясь справиться с захлестнувшими его чувствами. Ярость, боль, отчаяние, непонимание — все смешалось в невыносимый ком. Как? Как после всего произошедшего, после этого чудовищного предательства, после пяти пуль, пронзивших его тело и душу, он мог все еще любить Сережу? Мысль была абсурдной, безумной, противоестественной. Но как бы Олег ни отрицал ее, ни отталкивал, она оставалась, въедаясь в сознание, словно яд. Возможно, это было привычкой? Зависимостью? Ложным чувством долга? Но ни один из этих вариантов не давал Волкову полного ответа. Олег любил его. Любил его рыжие волосы, его пронзительные голубые глаза, его тихий смех, неуклюжие шутки, его упрямый характер. Любил до боли, до безумия, до самозабвения. И сейчас, видя спящего, исхудавшего и измученного Сережу, эта любовь вспыхивала с новой силой, разрывая Олега на части между ненавистью и привязанностью. Это было похоже на проклятие, на жестокую игру судьбы, которая подбрасывала ему самые противоречивые чувства и заставляла их сосуществовать в одном сердце. Вот он, раненный, преданный, раздавленный, лежит в постели, словно трофей, рядом с человеком, которого он должен ненавидеть, но который почему-то продолжает владеть его сердцем. Горло сохло. На прикроватной тумбочке предусмотрительно стоял стакан с водой, заботливо оставленный, вероятно, Разумовским. Олег потянулся, надеясь хоть немного утолить жажду и развеять наваждение. Но едва его пальцы коснулись холодного стекла, тело свела мучительная судорога. Рука дернулась, мышцы сковала резкая боль, и стакан, не удержанный, выскользнул из пальцев. Брызги воды разлетелись во все стороны, словно осколки разлетевшейся надежды. Звук разбившегося стекла, резкий и внезапный, пронзил тишину комнаты. Олег заметил, как Сережа вздрогнул и открыл глаза. Разумовский поднялся на локте, в замешательстве оглядываясь вокруг. Их взгляды встретились. В голубых глазах читалось смятение, растерянность, и на мгновение Олегу показалось, что он увидел там тень испуга. Она так же быстро исчезла, как и появилась, сменившись какой-то настороженной отстраненностью. Волков молчал, наблюдая за ним. В этот момент на Сереже как будто что-то переключилось. Взгляд стал более сосредоточенным, более жестким, и в глазах вспыхнул знакомый Олегу огонек, тот самый, который он видел в тот роковой день. И это прозрение, словно щелчок в механизме, отрезвило Олега. — Ты… ты разбил стакан, — это были первые слова, которые Разумовский выдавил из себя. Глупо, наверное, говорить об этом в такой ситуации, подумал Волков. — Разбил, — эхом отозвался Олег, подтверждая очевидное. Голос оказался неожиданно сиплым и тихим, больше похожим на шепот. Их взгляды вновь встретились. Волков ждал. Ждал, когда Сережа скажет хоть что-то, что прольет свет на произошедшее, что объяснит его поступок, что позволит Олегу хоть как-то примириться с реальностью. Но молчание продолжалось, тягучее и гнетущее, словно бетонная плита, придавившая его к постели. — Может, есть хочешь? Я сейчас принесу, — неожиданно произнес Разумовский, и, не дождавшись ответа, поднялся с кровати. Повернулся, и, не глядя на Волкова, вышел из комнаты. Олег смотрел на дверь, за которой только что скрылся Сережа, и не мог поверить в происходящее. Это было похоже на дурной сон, в котором все перевернуто с ног на голову. Человек, который стрелял в него, сейчас предлагает ему поесть, как будто ничего не случилось. Это было настолько абсурдно, что на секунду Олегу показалось, что он действительно сошел с ума. Волков попытался осмыслить произошедшее, но разум отказывался работать. Все перепуталось, и Олег уже не мог понять, что реально, а что нет. В голове звучали отрывки воспоминаний, обрывки разговоров, обрывки тех чувств, которые они когда-то испытывали друг к другу. И все это смешивалось с болью, с разочарованием, с предательством, с любовью, создавая невыносимую какофонию. Вскоре дверь снова открылась, и на пороге появился Сережа. Он нес поднос, на котором аккуратно разместились ложка и тарелка с супом. Олег машинально отметил, что суп, вероятно, был куплен, потому что Разумовский никогда не готовил первое. Сережа поставил поднос на прикроватную тумбочку, не замечая осколки, лежавшие на полу. — Я поправлю подушку, чтобы удобно было. Олег не сопротивлялся. Наблюдал за Разумовским, как будто смотрел какой-то фильм. Сережа осторожно приподнял его, подложил под спину еще одну подушку, обеспечивая полусидячее положение. И только когда Волков был более-менее удобно устроен, Разумовский аккуратно поставил поднос ему на колени. Олег не понимал. Почему такая забота? Зачем все это? Неужели Сережа действительно не понимает, как нелепа эта ситуация? Неужели он думает, что ложка супа сможет заглушить ту боль, которую он ему причинил? Разумовский, закончив все приготовления, отступил на шаг и снова посмотрел на Олега. — Зачем? — прохрипел Волков, нарушая тишину. Голос был слабым и дрожащим. Сережа посмотрел на него, словно не понимая, о чем он говорит. — Что зачем? — Зачем ты принес еду? — Тебе нужно есть, чтобы выздороветь. — Выздороветь? — повторил Олег, и в его приглушенном голосе прозвучал горький смех. — Ты думаешь, что после всего этого я вообще смогу выздороветь? — Олег, я… — выдавил Сережа, голос дрогнул, и это прозвучало так непривычно, что Волков невольно вздрогнул. — Я могу сказать хоть тысячи «прости», но я не заслуживаю прощения, — продолжил Сережа. — Давай поедим суп. Собрав остатки сил, Олег взял ложку. Рука предательски задрожала. Он кое-как начал поднимать ложку ко рту, когда Сережа мягко перехватил его руку. Прикосновение было нежным, почти ласковым, но по спине Волкова пробежал холод. — Давай я? Разумовский сел на кровать, на этот раз ближе к Волкову, осторожно поддерживая поднос. Забрал из дрожащих пальцев ложку, зачерпнул суп, подул на него и поднес ко рту Олега. Волков смотрел на эту ложку и не понимал, как можно одновременно причинить такую боль и проявлять такую заботу. Есть уже не хотелось. В сущности, не хотелось ничего. Просто желал, чтобы все это закончилось. Чтобы он проснулся и понял, что это был всего лишь кошмар. Но он знал, что это не сон. Знал, что все это происходит на самом деле. И это было невыносимо. Наконец ложка с супом скользнула в открытый рот, и вкус, на удивление, оказался обжигающе вкусным. Волков проглотил бульон, ощущая легкое тепло, разливающееся по телу. И хотя это не решало проблем, на короткое мгновение горячая жидкость вырвала его из оцепенения. Сережа, заметив, как Олег проглотил суп, поднес еще одну ложку ко рту. Затем еще одну. Потом осторожно поставил поднос на тумбочку. — Нужно поменять бинты, — произнес Разумовский. И когда Волков посмотрел в голубые глаза, то заметил странную мучительную боль. Настолько явную, что Олегу на мгновение стало не по себе. Хотя куда уж больше «не по себе». Разумовский снова повернулся к прикроватной тумбочке, словно не замечая осколки стекла на полу и разлившуюся воду, как будто это было чем-то несущественным, что не стоило его внимания. Достал мазь, бинты и что-то похожее на флакон со спиртом. Олег невольно сглотнул. Мысль о том, что Сережа будет прикасаться к нему, вызывала все те же противоречивые чувства. Бинты на теле Волкова были местами мокрыми, местами прилипли к ранам, образовав плотную, болезненную корку. Олег увидел, как Сережа сжал губы в тонкую полоску, а в голубых глазах снова промелькнула тень какой-то мучительной боли. Разумовский, не говоря ни слова, начал осторожно отклеивать бинты. Олег сжал зубы, стараясь сдержать стон, когда ткань тянула кожу, отрывая засохшую кровь. Но настоящая боль пришла позже, когда Сережа полил на раны спиртом. Ощущение жжения было невыносимым, и Олег резко дернулся. На плечо легла рука. И Волков вдруг почувствовал, как сквозь боль разлилось тепло от прикосновения Сережи. Самое сложное все-таки не в боли, подумал Олег. Даже не в предательстве, а в этой чертовой, неискоренимой любви. Любви, которая не подчинялась ни логике, ни разуму, ни здравому смыслу. Любви, которая была и проклятием, и надеждой. Любви, которая продолжала жить, несмотря ни на что.