Неудачный показ

***

Дружба может дарить любовь. Дружба может стать отдушиной, тихой гаванью, дружба может защищать, вселять уверенность, исцелять раны. Дружба может стать твоим оплотом, а друг может стать настоящей семьей. Разница только одна. С друзьями не спят. Сынмин думает об этом, когда лежит опрокинутый на кровати Чанбина, а тот прижимает его всем весом и жарко яростно целует. Они не справились. Все, что могло пойти наперекосяк — пошло. Это их первое такое масштабное международное мероприятие, это должен был быть грандиозный выход, но получилось все откровенно плохо. Сынмин это понимает, это понимает каждый из них. Что ж, у всех бывают плохие дни и всех настигают неудачи, но сегодня был именно тот день, когда нужно было из кожи вон вылезти, но добиться успеха. Не получилось. Они были несобраны, дезорганизованы, разочарованы злобными комментариями фотографов, и, даже понимая, что те делая свою работу, помогают им, все равно не смогли собраться и выглядеть идеально. Это все будет иметь для них последствия. И эта их неудача, и то, что она за собой принесет, является причиной, почему сейчас Чанбин так отчаянно вгрызается в него. Сынмин так думает. Они оба разочарованы и оба чувствуют себя некомфортно. Они оба расстроены и оба чувствуют на себе раны от сказанных чужими людьми слов. И теперь это их способ исцеления. Так они разговаривают друг с другом, так высказывают то, что словами порой сказать невозможно. Чанбин рычит и стонет, проталкивает свой язык все глубже и с силой сжимает талию Сынмина. Сынмин чувствует себя маленьким в руках Чанбина. Для него это новое странное чувство, он никогда так не лежал под кем-то, не чувствовал себя во власти другого человека, не дурел от чужой жадности. А Чанбин очень жаден. Он наконец перестает его сдавливать, вместо этого сжимает одну руку повыше локтя, намертво пригвождая к кровати, а второй зарывается Сынмину в волосы. Они слишком длинные и нет ни одной причины, чтобы Чанбин не вплел в них свои пальцы и не дернул с силой. Сынмин стонет. От боли, от ослепляющей злости, от странного вибрирующего удовольствия. — Их слова ложь, Сынмин, — рычит на секунду оторвавшийся от него Чанбин, — ты чертовски красивый. Он впивается своими губами в губы Сынмина снова, даже не дав шанса что-либо ответить. Сынмин отвечает по-другому. Сплетает языки, мычит, обнимает за плечи и давит, пытаясь показать, что он тоже жаждет этого, что хочет ближе и больше. Зарывается руками под толстовку и с нажимом царапает кожу. Чанбин дергается и гудит на каждый взмах руки Сынмина. Язык Чанбина хозяйничает в его рту, толкаясь, извиваясь, изучая, и продвигаясь все дальше. Сынмин стонет, он попытался побороться за главенство первые десять секунд, когда они только начали, а потом отпустил эту мысль и сдался. Он во власти Чанбина, он чувствует его страсть, его желание, дикий коктейль из чувств, которые никогда не были озвучены. Они очень много говорят друг с другом, но ни разу они не касались чего-то подобного. Сынмин не знал, что они могут чего-то подобного хотеть. А теперь они оба тонут в этом. Чанбин отстраняется, чтобы рывком перевернуть Сынмина на живот. Тот не успевает и слова сказать, как зубы Чанбина смыкаются у него на загривке. Сынмин вскрикивает, и его крик переходит в протяжный болезненный стон. — Нельзя оставлять следов, — отрывисто шепчет он, глотая воздух мелкими порциями, — мы не сможем это объяснить. — Кому ты собрался объяснять? — почти ревет Чанбин и зверски вгрызается в кожу снова. Сынмину больно, он стонет, хнычет и дергается под Чанбином, пытаясь уйти от этой убийственной ласки. Ему мало. Его кожа горит и требует, чтобы огня было еще больше. Чанбин охвачен ревностью, его собственническое поведение убивает последние крупицы разума в голове Сынмина. — Стилисткам-нунам…оох! Это нестерпимо. Он боится, что Чанбин живьем его сожрет. Он хочет этого. — Лучше спину, — из горла вырывается булькающий хрип, Сынмин скребет ногтями по плотному покрывалу, натянутому на кровать, пытаясь собрать ткань в кулак, как будто бы это могло облегчить его боль и заземлить. Чанбин дергает его футболку вниз, так что открывается верхняя часть спины, но ворот намертво врезается Сынмину в шею. Сынмин задушено вскрикивает от нового укуса и протяжно низко стонет, когда понимает, что Чанбин сжимает зубы все сильнее, рискуя прокусить кожу и оставить шрамы. Это тоже больно, но по-другому. Сквозь пелену перед глазами, сквозь ощущение онемевших ног и подрагивающих пальцев на руках Сынмин чувствует, как в него упирается что-то твердое. Сложно перепутать. В Сынмина никогда никто стояком не вжимался, но он уверен, сомнений быть не может — Чанбин возбужден и его твердый член плотно прилегает к бедру Сынмина. У него есть все лишь пару секунд подумать. Подумать, что это для него значит и что он будет делать дальше, когда Чанбин наваливается на него всем телом, сжимает в объятиях до хруста, до синяков, хрипит, рычит, тычется носом в израненную спину и шею, а потом лижет ухо, щеку — все, до чего в таком положении может дотянуться. Чанбину мало. Он не может выразить свои эмоции словами, а теперь утратил возможность выражать и ласками. Его прикосновения превратились в медленную пытку для них обоих, он хочет большего, но не может это взять и поэтому впивается, вгрызается, вжимается, чтобы хоть как-то удовлетворить свой голод. Чанбин такой голодный. Из-за него. Возможно, он чувствовал этот голод всегда. Сынмин не уверен, а теперь это не имеет значения. — Это ебучая ложь, Сынмин, — злой, отчаянный шепот на грани слышимости. — Я знаю. Сынмин знает себе цену, он никогда, почти никогда не сомневался насчет себя. Но он понимает, что дело не в нем, а в Чанбине — это ему невыносимо слышать, когда кто-то отпускает едкие комментарии о нем, это Чанбин приходит в ярость, когда кто-то умаляет значимость Сынмина. То, что злые языки прошлись и по самому Чанбину, Сынмин прекрасно знает, но не хочет даже обсуждать это. Ведь это нелепо. Сынмин даже начинать не хочет разглагольствовать на тему, что Чанбин самый лучший. Во всем. — Позволь мне повернуться. Чанбин сжимает его напоследок как в тисках и нехотя отстраняется. Сынмин переворачивается, чтобы снова оказаться под Чанбином, но теперь лицом к нему. Он поджимает губы, разглядывая чужое лицо. На Чанбине все еще макияж, который он не успел смыть, потому что только переоделся, дождался Сынмина из душа и накинулся на него. Чанбин красивый. Сынмин думал так всегда, и сейчас для него ничего не меняется. — Мы должны пережевать это и выплюнуть. Как и всегда. Почему тебя это так зацепило в этот раз? — Они не имели права так говорить о тебе. На весь мир. Сынмин понимает. Чанбин ослеплен яростью, но не потому, что у них не получилось, не потому, что кто-то сказал что-то нелицеприятное о нем. Чанбин зол, потому что думает, что случившееся может задеть или навредить Сынмину. Он просто его утешает. Эта мысль не приносит утешения. Наверное, что-то — разочарование — отражается на лице Сынмина, потому что Чанбин цепляет его подбородок жесткими пальцами и заставляет смотреть на себя. Как будто Сынмин пытался отвернуться. — Посмотри вниз, — тем не менее следует приказ. Сынмин изгибается, отталкивает пальцы с лица и скашивает взгляд вниз. На нем свободное белье и свободные треники, так что ничто не сковывает и не скрывает этого. Очертание его собственного возбуждения. Он почти не заметил этого, отвлеченный жестокими ласками Чанбина. Он смотрит на Чанбина почти зло. Как будто это его вина, что все пошло наперекосяк, не в то русло, по кривой дорожке. Сынмин фыркает, раздраженно ведет плечами, а потом хватает Чанбина за затылок и сталкивает с собой. Он впивается в Чанбина с отчаяньем и страстью, грубо проходясь по мягким полным губам, используя и язык, и зубы. Их поцелуй похож на борьбу, потому что теперь они не разговаривают, а дерутся. За главенство, за то, кто прав. Сынмин задыхается и чувствует вкус крови. Они ранят друг друга, его губы горят огнем и покалывают в тех местах, где Чанбин клыками содрал тонкую кожицу. Теперь поцелуй влажный, терпкий и он такой же болезненный, как и все, что они делают. Сынмину нравится. Он урчит и ластится, скрещивает ноги за спиной Чанбина, пытаясь притянуть его ближе. Руки Чанбина вновь возвращаются на его талию, но теперь они намного нежнее. Он гладит, ласкает. Чанбин разрывает поцелуй, тяжело дыша, смотрит Сынмину в глаза, убирает челку со лба. Сынмин знает, как выглядит сейчас — запыхавшийся, всклокоченный и не накрашенный. А еще он знает, что такой вид — любимый для Чанбина. Он держит себя в руках, когда у них расписание и на Сынмине сценические образы и макияж, не обращает внимание, и может даже прикрикнуть, отгоняя от себя. Но стоит ему появиться перед Чанбином таким — домашним, уставшим и простым, как у Чанбина слетают предохранители — он оплетает его как коала и не хочет отпускать. Сынмин медленно поднимает руку и касается кончиками пальцем чужого лица. У Чанбина окровавлены и прокушены губы, и да, Сынмин хорошо над ними постарался. Сынмин водит взглядом по его лицу, изучая, запоминая. А потом аккуратно обхватывает его за шею и притягивает поближе к себе. — Я больше не хочу с тобой дружить, — выдыхает Сынмин на ухо Чанбину. И тот замирает, как будто в него выстрелили. Потому что Сынмин действительно больше не хочет с ним дружить. Дружба — прекрасное чувство, потрясающая способность человеческого мозга — любить другого человека, возвышенно, чисто, не омрачая это чувство похотью. Сынмин не хочет дружить с Чанбином. Он хочет Чанбина. А с друзьями он не трахается. — Дай мне секунду, — сглатывает у него под ухом Чанбин, — я сейчас уйду. — Уходи, — легко говорит Сынмин, — либо оставайся, но мы больше не будем друзьями. Чанбин приподнимается на руках и тяжело смотрит Сынмину в глаза. Сынмин выдерживает взгляд, лишь немного изгибая бровь. — Я… — Чанбин в замешательстве, окутан страхом, неизвестностью и разгорающейся тупой болью, — я могу остаться? — Можешь. Если хочешь. — Я хочу остаться, — чеканит Чанбин и его взгляд становится слишком тяжелым даже для Сынмина. — Потому что… — подталкивает его Сынмин. Он хочет услышать ответ, иначе это все не имеет смысла. — Потому что я хочу тебя. И люблю. И давно уже не воспринимаю как друга. — Верно, — выдыхает Сынмин. С облегчением. Так проще. — А ты хочешь, чтобы я остался? — Да. Но не как друг. Как нечто большее.

***