Подарок

      Первый совместный с дивом Новый год мог бы пройти мимо Аверина незаметно. Как обычно, под конец года многие решали, что либо пан, либо попал, и стабильно устраивали в праздничные дни нервотрёпку всему Управлению. Про праздник граф в целом помнил и не забывал: Василь несколько раз напоминал, что они его ждут на праздники в поместье. Но это будет уже только в первых числах наступившего года, а не в саму новогоднюю ночь, которую брат, как и полагается, отметит со своей семьёй.       Кузя интереса ко всей этой праздничной суматохе внешне как будто не проявлял. И Аверин на свою беду даже решил, что зимние развлечения после Пустоши диву лишний раз напоминают о его злоключениях, а потому никак не могут вызвать интереса и желания что-то отмечать.       И только в последний момент, перед самым Новым годом, освободившись буквально за считанные часы до финального боя часов, отсчитывающих уходящие минуты, Аверин понял, как сильно просчитался и недооценил своего дива.       Кузя приготовил ему подарок. Причём не какую-то символическую чепуху. Парень подготовился основательно и с выдумкой. И собственный хозяин даже не подозревал о сюрпризе, когда див с подозрительно хитрой улыбкой нетерпеливо потянул его в спальню. Там Гермес Аркадьевич и увидел стоящие на столе и подоконнике фигурные свечи, занявшие почти всё свободное горизонтальное пространство. Он понятия не имел, когда Кузя этому научился и когда успел изготовить такое их количество. Див, насколько мог припомнить сыщик, большую часть времени находился при нём. В том, что свечи именно самодельные, мужчина не усомнился. Кузя не стал бы так волноваться из-за простого покупного подарка. Ему важна была реакция хозяина именно на его труд.       Что ж, если уж див освоил рисование, почему бы не расширить этот список и изготовлением свечей. Другое дело, что обычный див не должен быть в состоянии настолько проявить себя. Дивы по умолчанию не могли выражать индивидуальность. Повторить, скопировать до мельчайших деталей — без проблем. Но не создать что-то своё, новое или уникальное, особенное. Тот же Анонимус, по своему желанию пишущий книгу, — это скорее исключение из правил. Но вот он, Кузя, выразивший в подарке всю свою оригинальность и неповторимость.       У Аверина не было достаточно времени, чтобы рассмотреть каждую деталь, но Кузя действительно постарался отобразить в фигурках всё, что было так или иначе важно хозяину. Играющие ангелочки, подозрительно похожие на Мишу с Верой. Свернувшийся змей. Расправивший крылья дракон, в котором легко угадывался збуратор. Крылатый же волк с орлиным клювом. Миниатюрная копия подаренной Василем машины. И, конечно, грациозно потягивающийся ушастый кот.       Кузя смотрел на колдуна с полной ожидания улыбкой.       — Ну как, вам нравится? — он осторожно и легко подул, заставляя фитиль одной из свечей загореться.       Она источала терпкий, но приятный аромат. Граф не слишком хорошо разбирался в парфюмерии, да и обоняние человека не сравнить с возможностями дива. Однако он чётко улавливал цитрусовые, коричные, мускусные и мятные, освежающие нотки в наполнившем комнату аромате. Который удивительно подходил его создателю. Хоть немного переборщить или недобрать с пропорциями — и вся гармония будет грубо нарушена, став удушающей, приторной или напротив горчащей и неприятно вяжущей язык. Так и с Кузей — слишком сильно надавить или дать волю — и придётся неминуемо разгребать возможные последствия.       — Кузя, это… — Аверин честно пытался подобрать хоть какое-то разумное объяснение тому, что див по собственной воле сделал хозяину подобный подарок. Неловкая пауза заметно затянулась. А с ней угасала и улыбка Кузи.       — Плохо вышло, да? — пробормотал див разочарованно.       — Не в этом дело, — наконец опомнился граф.— Кузя, у меня… Я ведь для тебя ничего не приготовил.       В самом деле, кому бы пришло в голову, что див по своей инициативе поздравит хозяина. И кто бы из людей додумался сам как-то поздравить дива с человеческим праздником? Вообще-то, на последний счёт у Аверина были кое-какие мысли, но он благоразумно придерживал свои соображения при себе, не желая лишний раз смущать Мончинского. Но то, что граф напрочь упустил из виду намерения собственного дива, делало ситуацию максимально неловкой.       Кузя подошёл ближе, став чуть ли не вплотную к хозяину. Рыжие волосы отливали бронзой в пламени зажжённой свечи. Див, казалось, не слишком огорчился из-за такого ответа. Но без сомнения желал большего, чем обычные полагающиеся извинения. Он медленно вытянул руку, чтобы поправить одну из свечей. Его пальцы задели руку графа — лёгкий, почти неуловимый контакт, но этого хватило, чтобы напряжение в комнате стало осязаемым.       — Вы ведь даже не думали, что мне захочется сделать что-то для вас, да? — Кузя заговорил со смирением, но в голосе с горечью прозвучала лёгкая насмешка. — Думаете, я только и могу, что выполнять приказы?       Гермес Аркадьевич угрюмо поджал губы. Он не привык оправдываться перед кем-то, тем более перед своим дивом. Но сейчас чувствовал, что любое слово может только усилить повисшую между ними неловкость.       — Так вот, Гермес Аркадьевич, — продолжил Кузя и скрестил руки на груди. — Если уж вы ничего для меня не подготовили, то в таком случае я приму… компенсацию.       В разноцветных глазах зажёгся знакомый шальной огонёк — тот, который обещал неприятности.       — Компенсацию? — граф отмер и поднял бровь. Выкинь див такие фокусы в самом начале их знакомства, и воспитание его продолжилось бы исключительно Плетью.       — Да, — Кузя сделал ещё шаг, сокращая расстояние между ними до сантиметров. — Вы ведь наверняка сможете придумать что-то, чтобы искупить вашу… забывчивость.       Его пальцы снова коснулись руки графа, но теперь задержались дольше, чем это объяснилось бы случайностью. И это мимолётное прикосновение внезапно ощутилось слишком остро, как будто Кузя касался не кожи, а самого сознания. Хотя отчасти так оно и было.       — Кузя, ты понимаешь, что переходишь границы? — произнёс граф, но в голосе, как того требовала ситуация, не было надлежащей строгости. Голос против воли понизился от сдерживаемого волнения.       — А вы? — див острозубо улыбнулся, и эта улыбка была вызывающей смесью дерзости и чего-то гораздо более опасного.       Ответить Гермес Аркадьевич не успел — Кузя оказался слишком близко, и его голос, обманчиво покладистый и бархатистый, прозвучал почти у самого уха:       — Позвольте мне показать, как я готов их пересечь… ради вас.       В полумраке комнаты отблеск свечей бросал на лицо мягкие тени. Гермес Аркадьевич заметил, как див покусывает нижнюю губу, и это движение заставило самообладание окончательно треснуть по швам.       — Ты действительно не понимаешь, Кузя, на что намекаешь?       — А вы думаете, не понимаю? Может быть, мне нужно пояснить?       Кузя потянулся к ещё одной из свечей, стоящей ближе всего, и медленно, нарочито не спеша, зажёг и её.       — Гермес Аркадьевич, знаете, вы так редко даёте себе право на что-то лично для себя. Всё работа, обязанности, дисциплина… А сейчас — Новый год. Разве это не подходящее время, чтобы отпустить всё ненужное?       Гермес напряжённо следил за каждым его движением. Див, несмотря на свой юный вид, будто управлял ситуацией, без усилий заставляя графа чувствовать себя уязвимым.       — Кузя, это слишком, — попытался возразить он, но возражение прозвучало неубедительно даже для него самого.       — Что — слишком? — теперь их тела почти соприкасались. — Слишком смело? Слишком нагло? Или вам просто страшно, что вы хотите того, чего желать никак нельзя?       Словно в подтверждение своих слов, он медленно поднял руку и уже целенаправленно и ощутимо коснулся плеча графа. Прикосновение было лёгким, почти невесомым в своей игривости, но пробудило волну напряжения и... желания, которые уже нельзя было игнорировать.       — Если я пересекаю границы, — продолжил Кузя сдержанно, но с вызовом, — скажите мне. Остановите меня.       Запрета так и не прозвучало. Хозяин лишь смотрел на дива, пытаясь понять, как этот провокатор смог так глубоко проникнуть под самую кожу. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском горящих свечей.       — Ты осознаёшь, что делаешь, Кузя? — повторил он твёрже, не отрывая взгляда от его лица.       — Осознаю, — просто ответил див, его губы дрогнули в привычной шкодливой усмешке. — А вы?       Аверин вздохнул, как будто собирался что-то сказать, но вместо этого протянул руку и коснулся подбородка Кузи. Див не отстранился, а наоборот подался вперёд, позволяя прикосновению задержаться дольше. Это было больше, чем вызов. Это было приглашение. Гермес Аркадьевич позволил себе сделать шаг, которого так долго избегал. Всё, что сдерживало прежде, растаяло, как воск под жаром пламени горящих свечей.       Колдун смотрел на Кузю, ощущая, как предупреждающий об опасности внутренний голос медленно замолкает. Див всё так же оставался неподвижен, позволяя хозяину самому принять решение. И, казалось, видел графа насквозь, играя на тех струнах души, которые никто прежде не трогал.       Мужчина чувствовал, как раскалившаяся связь канителью разливается по телу, плавя остатки сомнений. Их лица теперь разделяли всего несколько сантиметров. Дыхание смешалось, Кузя поднял руку, лёгким движением пальцев дотронулся до воротника графа, словно пробуя, позволят ли ему зайти дальше.       Аверин не возражал и одним плавным движением притянул дива к себе. Их губы встретились сперва почти в невинном касании. Словно граф всё ещё пытался убедить себя, что может контролировать ситуацию. Но Кузя, явно неудовлетворённый таким темпом, спустя несколько мгновений отозвался на поцелуй со вспыхнувшей подобно бенгальскому огню страстью и напором. Буквально всё в нём — от горячих губ до нетерпеливых вздохов, что сорвались между поцелуями, — только подогрело вполне взаимное нетерпение графа. Предубеждения и годы сдержанности — всё рухнуло естественно и незатейливо, словно карточный домик. Гермес Аркадьевич легко подхватил парня на руки, и тот, смеясь, обвил его шею руками, пока спина не коснулась кровати. Одежда элемент за элементом, словно капли воска на освещающих их свечах, упала бесшумно на пол за пределы кровати.       — Хозяин, — прошептал див, не отстраняясь ни на мгновение. Это обращение в их положении звучало слишком неоднозначно и вызывающе бесстыдно. Аверин прикоснулся к открытой шее губами, ощущая потяжелевшее дыхание. Руки мягко скользнули по вытянувшемуся с готовностью телу, изучая каждую линию и ловя малейшую дрожь.       Див, казалось, предчувствовал каждое движение. Благодаря связи, собственно, так оно и было. Весьма непривычно было видеть себя словно со стороны глазами колдуна. В сознании горячей рекой разливалось нарастающее возбуждение человека, смешиваясь с собственными отголосками того, что можно было назвать ощущениями. Магическая сила, потянувшаяся из открытого сейчас настежь сознания колдуна, дразняще жалила своими выбросами, немилосердно путая мысли и отвлекая. И более чем успешно заменяя диву человеческие реакции.       Кузя разве что не урчал от удовольствия. В том, что и колдуну нравилось происходящее, сомнений не возникало. Обратная связь не хуже, чем самому диву, помогала Гермесу Аркадьевичу угадывать и знать, как тому понравится больше. Именно поэтому он не стал терзать напрягшиеся бусины сосков пальцами, а приник к ним губами. И, напротив, свободными руками до жестокого крепко сжал вскинувшиеся навстречу бёдра. Кузя довольно и неразборчиво замычал. На обычной человеческой коже синяки от такого обращения были бы неминуемы. Но див ободряюще накрыл хозяйские руки своими, показывая, что тот всё делает хорошо и правильно. Именно так, как нужно и хочется его диву.       — Хозяин, — повторил див.       — Я здесь, — отозвался Аверин, стараясь вложить в эти два слова всю нежность, которую сейчас ощущал. Способный разорвать и без остатка сожрать человека див перед ним казался воплощением покорности и беззащитности. И понимание, что Кузя всё это позволяет исключительно ему и сам просит о большем, пьянило не меньше, чем обыкновенное здоровое пробудившееся желание давно забывшего о физической близости человека.       Сам див в долгу тоже не остался: колдун почувствовал, как больно впиваются в спину заострившиеся когти. Но ничем не показал своего неудобства и недовольства, позволяя неугомонному диву выплеснуть возбуждение. И откровенное самодовольство от собственной выдержки. Заслуженное, надо сказать: от таких маленьких, но множественных ранок, тотчас налившихся красным, менее сильный и привычный к хозяйской крови див вполне мог утратить контроль.       Это хождение по грани добавляло свою долю безумия в происходящее. За подобные фокусы любого колдуна можно было бы подвести под трибунал и отправить прямиком на каторгу: Аверин вполне отдавал себе отчёт в том, как сильно рискует и самонадеянно идёт против всех правил, писанных в буквальном смысле кровью. Но Кузя не был обычным дивом. И его нынешние покорность и отзывчивость являлись наградой человеку за доверие.       Зрачки разноцветных глаз окончательно сузились в хищные щёлочки. Голод дива никуда не делся, но приобрёл другие, вполне контролируемые и направляемые человеком формы. И обоих это более чем устраивало.       На несколько мгновений граф замешкался, пытаясь вспомнить, если у него под рукой ароматические масла или что-нибудь подходящее. Уловив и поняв его замешательство, Кузя беспечно помотал головой и вернул руки отстранившегося было колдуна на полагающееся им место. Гермес Аркадьевич с сомнением хмыкнул, но спорить не стал. Кузя, в конце концов, отнюдь не маленький мальчик и может сам оценить свои возможности. И раз уж решил обойтись без полагающейся подготовки, то хозяин его нетерпение удовлетворит в полной мере.       Конечно, это вовсе не означало, что граф собирался забыть о всякой сдержанности и осторожности. Напротив, с дивом хотелось обращаться как можно бережнее и аккуратнее. Просто потому что так было правильно. Так див мог ощутить толику того, чем наслаждался обычный человек.       Кузя нетерпеливо заёрзал: видимо, граф слишком уж медлил, опасаясь действовать неосторожно. Выдохнув и смирившись с тем, что диву так или иначе придётся потерпеть не самые приятные ощущения, от которых мужчине честно хотелось его избавить, Аверин огладил пальцем узкий вход. Кузя шумно вздохнул сквозь зубы, но его пронизывающий голодный взгляд ясно говорил о том, что он ожидает большего.       Первые движения внутри вырвали новые, чуть более громкие стоны. Если диву и было сколько-то неприятно, это он никак не показывал. Напротив, пальцы сжались и заскребли по плечам требовательнее, оставляя новые алые росчерки. Если так пойдёт, у графа сзади живого места не останется. Но почему-то от этой мысли он не возражал. Эти метки по-своему будут напоминать о связи не менее крепкой и особенной, нежели магическая привязка.       — Простите. Вам больно, да? — как оказалось, Кузя отлично осознавал последствия своей несдержанности. Аверин коротко и мягко усмехнулся.       — Вообще-то, об этом я должен беспокоиться, — напомнил он.       — А вы и должны заставить... Беспокоиться, — успокоившись, оскалился несносный див.       За что и немедленно поплатился, судорожно заглотив воздух от резкого толчка без всякого предупреждения. Долгая подготовка для дива была бессмысленна, а терпение и выдержка обоих — напротив, совсем не безгранична. Кузя даже не заметил, как руки колдуна сжали его запястья, а сам он для большего удобства навис чуть выше и вошёл в едва растянутый вход.       На миг мужчине стало чуть не по себе, что он позволил себе лишнее и пошёл на поводу у рыжего провокатора. Ошеломление дива от проникновения чуть не ослепило и его самого, раскалённым ободом сжав сознание. И только поэтому колдун не остановился, почти сразу поняв, насколько тому хорошо.       — ...Обалдеть, — ожидаемо выдохнул Кузя, когда смог облечь всё в слова. Но это и стало последним связным, на что у него хватило возможности и сил сказать, не считая имени хозяина. Именно его графу особенно нравилось слышать в такой момент: на одной ноте Кузя ухитрялся звучать сразу и требовательно, и умоляюще. И с завидной регулярностью забывал об отчестве, либо просто не успевал выстанывать обращение до конца между ускорившимися толчками. В иной ситуации Гермес Аркадьевич такого бы не спустил с рук. Но див, судя по всему, забывался совершенно искренне. И, что тоже не исключено, всё-таки намеренно старался раззадорить хозяина ещё больше.       А заодно напомнил, что див куда выносливее человека. Усталость и скорую разрядку графа Кузя ощутил первым. И без особого труда буквально перетёк наверх, устроившись на бёдрах Гермеса Аркадьевича и уставившись на него уже сверху вниз. Грудная клетка под ним тяжело вздымалась. Тогда как Кузе понадобилась буквально пара вздохов, чтобы восстановить дыхание.       Горячие ладони упёрлись в широкую крепкую грудь. Граф встретил взгляд на дива, в котором смешались удовлетворение, азарт и укрощённый голод.       — Устали? — с притворной заботой протянул див, медленно проведя пальцами по груди графа, откровенно и совершенно бессовестно дразня.       Гермес коротко хмыкнул. С его дивом расслабиться невозможно было ни на секунду. Его руки вновь уверенно легли на бёдра Кузи, заставляя того слегка податься вперёд.       — Думаешь, только ты можешь держать удар, Кузя?       Не дожидаясь ответа, сильные руки хозяина сжали дива крепче, меняя и задавая новый и более резкий ритм. Этот рывок заставил дива мучительно и сыто заскулить и выгнуться, когда тело до предела прошило ощущение наполненности и жара. Контроль вновь перешёл хозяину, но див и не пытался скрывать своего удовольствия. И без тени сомнения отдавался на волю того, кто не просто владел его телом и сознанием, но и каждый раз доказывал, насколько хорошо узнал его.       … Утром, открыв глаза, Кузя первым делом увидел перед собой пустую подушку и давно остывшие простыни. Див слегка нахмурился, не понимая, куда хозяин мог уйти в новогоднее утро, тем более после совместной ночи. Не без влияния романтичной и сентиментальной тёти Марго с её бесконечными сериалами, у Кузи сложились свои по-детски наивные представления о том, как всё обычно должно складываться после любовных утех. И отсутствующий дома колдун в них определённо не вписывался.       К обеду див уже места себе не находил, успев надумать буквально всё, что возможно, вплоть до того, что Аверин пошёл сдаваться в Управление, а Кузю, как «сломавшего» колдуна и оставшегося бесхозным, ожидала Пустошь. Впечатлительный и лёгкий на эмоции див уже вполне серьёзно готов был мчать на всех парах в Управление, чтобы спасать хозяина от его благородной жертвы... Но героизм остался не удел: Гермес Аркадьевич, немного запыхавшийся, но вполне спокойный и явно не собирающийся никуда и ни с какой повинной, вернулся домой, с удивлением застав в гостиной крайне взвинченного дива на грани паники.       — Что такое? — Аверин озадаченно и неловко погладил рыжие волосы, не без чувства вины только сейчас обратив внимание, как волновалась их связь. Кузя, немедленно и намертво прилипший к мужчине, только помотал головой и что-то обвиняюще пробурчал тому в плечо. Граф, успокоившись, помедлил и кашлянул.       — Кузя. Я просто ездил за подарком для тебя.       Див тут же встрепенулся, мигом забыв все свои надуманные тревоги.       Довольный реакцией, Гермес Аркадьевич полез в карман и достал небольшой свёрток, который Кузя, дождавшись согласного и одобрительного кивка, тут же распаковал. По рукам лентой растёкся ярко-красный атласный галстук. Не подходящий ни одному официальному костюму, которые понемногу набрались со временем в гардеробе Кузи. До боли в глазах насыщенного оттенка, гладкий и как будто скользящий сквозь пальцы. За который Владимир своего подневольного младшего самолично вздёрнет, если тот переступит в этом порог Управления. Одним словом, совершенно замечательный и идеальный.       Кузя немедленно повязал обновку вокруг шеи и вызывающе подёргал, ослабляя петлю.       — Ну как?       Гермес Аркадьевич оценивающе оглядел чуть смявшийся от такого обращения галстук. А затем сам крепко и не особенно аккуратно сжал в руке прихотливую ткань, подтянув за неё дива к себе вплотную и почти столкнувшись с ним нос к носу.       — Думаю, нам подходит.