Poésie pour mon étoile.

❅

Негромкий звон чайной ложки, постукивающей по краям чашки, разносился по квартире. Уютная атмосфера и приятный аромат чая – классический earl grey с лимоном, но весьма приятный на вкус. Причём выпита была уж третья чашка подряд. За окном мелкими хлопьями падал снег, а вечернее небо было залито нежно-розовым оттенком с отблесками золотых лучей солнца. Красиво. Зимние вечера хоть и холодны, но если приглядеться, то они могут оказаться прекрасными, а иногда даже и более тёплыми, чем летние. В любом случае, в квартире было включено отопление, отчего в доме было тепло и комфортно. Выходить на улицу, на удивление, не хотелось. Несмотря на всю красу, сегодня хотелось побыть дома. То ли не было желания покидать тёплую обитель и ощущать не самый приятный холод, то ли на это просто не было сил, а единственным желанием оставалось лишь выпить ещё одну чашечку чая и поспать. Ну, а возможно, здесь просто было очень хорошо. Так хорошо, что и уходить не хотелось. Здесь было тепло, спокойно, и хоть совсем скоро домой явится причина, по которой это самое спокойствие иногда бывает нарушено, ей всё равно всегда рады. И сейчас ждали именно её возвращения. Казалось, что сию квартиру можно было бы назвать олицетворением слова «жизнь», ибо она здесь в самом деле цвела. Словно самые красивые цветы весной. Довольно часто звучала музыка. Даже не то, чтобы часто, правильнее сказать постоянно. Ибо эта вещь здесь была важной и очень ценимой. Во время отдыха играли пластинки каких-то старых и не очень исполнителей в патефоне – винтажные вещи здесь так же считались чем-то ценным. Все соседи уже давно смирились с чужим весьма неординарным музыкальным вкусом, ведь до чего же часто им приходилось слышать внезапно замолкнувших Кино или Пугачёву, сменяющуюся то классикой, то Земфирой с Валентином Стрыкало, то чем-то более современным, а иногда вообще куда более резким и громким пением каких-то японцев, что некоторые особи и вовсе могли посчитать скорее криками, нежели пением. Но вообще-то, эту музыку здесь тоже очень ценили. И никакими криками это не было. Это искусство, разновидности жанров, готика, рок и иногда метал в одном произведении. Если углубиться и понять, то и по вкусу может придётся. А японцы, между прочим, личности весьма уважаемые. Но иногда звучала и другая – живая музыка. Гитарный перебор, бой аккордов, сопровождающийся то тихим, то весьма громким звонким пением, ну и куда же без совместимости двух голосов, конечно. Иногда были слышны звуки игры на фортепиано или скрипке. И если остальные инструменты обычно звучали мелодично, аккуратно и красиво, то от игры на последнем можно было и разреветься. Но это ли главное? Нет, конечно нет. Освоение нового началось не так давно, времени не так много, но качество игры хоть и является очень важным аспектом, музыка всё-таки, как и любое другое искусство, состоит из чувств. И даже какая-нибудь какафония, сыгранная с чувствами и жизнью, будет иметь большую ценность, нежели отточенное до предела, но бездушное исполнение какой-то сложной композиции. Нервные срывы, звучащие как хаотический, с до ужаса большим объёмом фальши, скорее набор звуков, а не мелодия, тоже иногда были. Всё же этого никак не избежать, ежели являешься человеком творческим. Но и они затихали, сменяясь спокойной, не очень громкой мелодией, оповещающей об окончании шторма и предвещающей восход тёплого спокойного солнца. Могла звучать в этом доме и тишина. Это, по сути, многие назвали бы ничем, но звук на самом деле крайне важный и часто имеющий большое значение. В этом доме тишина была разной. Она могла быть комфортной, спокойной. Тогда было ясно, что разбавлять её ничем и не нужно, что все слова и мысли и так можно услышать, ничего не говоря. В такой тишине одного взгляда было достаточно, он говорил намного больше слов. Такую тишину здесь любили, ею всегда наслаждались и с радостью принимали. Никто никогда не был против просто посидеть рядом, ничего не говоря. Просто присутствие друг друга рядом и возможность не слышать, но читать строки в чужих очах уже было чем-то весьма прекрасным. Была тишина и другая, не самая приятная. В ней тоже было слышно многое, но это были собственные мысли, напряжение, сомнения. А другого человека рядом и нет будто. По крайней мере, присутствия его ты совсем не ощущаешь. Тишина, но не спокойная, а бушующая, давящая, отдающая неприятным звоном в ушах. Что-то не сказал, забыл, сказал не вовремя. А может, лучше бы и вовсе не говорил. Такая тишина витала в воздухе подобно смогу, отравляя лёгкие и перекрывая доступ к кислороду. Тогда хотелось бы услышать хоть что-нибудь, только бы не себя. Эта тишина здесь была незваным и самым отвратительным гостем. От неё всеми силами старались скорее избавиться и, желательно, чтоб та больше не возвращалась. Но и она, как и всё другое, проходила, расцветая тихими отголосками нот, что перерастёт в новую, приятную слуху мелодию. А разговоры здесь всегда приятными были. Каждое слово, произнесённое в какой-то из тёплых весенних вечеров на долге время оставалось в памяти. И каждое воспоминание ощущалось в душе кружащими лепестками апрельских только-только расцветающих, но уже столь прекрасных цветов или приятным теплом мая, что грело не столько тело, сколько само сердце и душеньку. Ах, до чего же все они всё-таки были прекрасными. И сейчас есть. И будут храниться там ещё на протяжении долгого времени. Такие разговоры забыть не легко. Разговоры, плавно текущие нескончаемым потоком мыслей и чувств. Разговоры обо всём, от философских обсуждений взглядов на жизнь, мудрости, правильности мышления и глубинности человеческой души до беззаботных, детских, но весёлых и живых мечтах, глупостях, рисках и планах о почти невозможном, но продолжая лелеять в сердце надежды на исполнение всего задуманного и желаемого. Разговоры о душе, собственной и чужой, её открытие друг другу, пусть постепенное, но такое важное. О хрупкости сердца, о сожалениях, о жизни и о смерти. Тихие, несколько неловкие, но движимые желанием показать, поведать, открыться. Спеть, сыграть, подарить, рассказать, услышать в ответ, узнать и, наверное, простым «побыть немного рядом». Каждый диалог, монолог, и молчание всегда оставляли за собой то, что останется где-то в душе. Что-то едва не слышимым тихим эхом, что и не почувствуешь почти, а что-то ярким, прекрасным и приятным слуху звуком, что, гляди, и образами будет сопровождён, и ароматами, и чувства так хорошо сохранятся, что будто в самом деле всё происходит, а не проигрывается в памяти обрывком из множества моментов жизни. Но каким бы ни был разговор – длинным или коротким. Может сопровождающийся молчанием. Какие бы чувства не принёс, что бы не было сказано – всё это было очень важным. Было и есть сейчас. Каждый пройденный шаг, каждое произнесённое слово – всё имело особую ценность. И которую если беречь, то можно сохранить в сердце, в будущем ощущая это воспоминание словно хрупкий, но драгоценный экспонат музея. Если внимательней осмотреть саму квартиру, то она способна рассказать немалое. Книги, бумага и множество ручек. Холсты, кисти, краски, валяющиеся где попало наброски. Ну и, как уже ведомо, музыкальные инструменты. Две скрипки, две гитары, фортепиано. Много, богато, но было ли этого достаточно? На какое-то время может и да, но вот виолончель, желание научиться играть на флейте или гобое, арфе или даже органе, и вообще почти на всех музыкальных инструментах находились где-то глубоко среди мечт. А почему бы и нет, собственно? Расширение специальностей, умений и способностей всегда полезно. Во всяком случае, одно точно было ясно – жили здесь люди творческие. Даже по беспорядку это можно было определить. Скажешь убраться – и вряд ли кто-то услышит. Назовёшь какую-нибудь кучу бумажек бардаком – только посмотрят недовольно, но делать что-то без своего собственного желания станут вряд-ли. Ведь какой же это бардак? Правильно, никакой это не бардак, а очень даже нужный творческий беспорядок, и на самом деле весь этот хаос – самое обыкновенное состояние комнаты, и лежит всё там, где и должно. А уж которую грязную кружку из под чая помоют как-нибудь в другой раз. В общем, претензий по этому поводу предъявлять лучше не стоит. Ведь если пред тобой человек искусства, то не на внешнюю среду его смотреть нужно, а в душу. Да только вот пустят ли тебя туда и примут ли – это уже другой вопрос. Жители сией квартирки были людьми неплохими, и хотя часто кто-то и мог назвать кого-то из них странным, но какое же это имело значение? Точно не самое большое. А они, между прочим, может наоборот – самыми нормальными среди всего этого странного общества были. Ведь на то, чтоб узнать человека, чтобы понять его должно уйти немало сил и времени, и ведь кому хочется их тратить? Отличается человек чем-то, глубже и сложнее его душа, так и пытаться узнать её даже не хочется, ведь куда проще просто назвать его странным и не тратить сил. Но, наверное, это присущее большинству мнение даже на пользу тем самым «странным», ведь и самому с такими общаться не хочется. А о чём, собственно? Один «странный» человек может оказаться намного лучше и интереснее сотни остальных. И вот двое таких недопонятых гениев и обитали в небольшой уютной квартирке, но не особо маленькой, места им на всё хватало. Николай Васильевич Гоголь – человек умелый, неглупый. Бывает, дурачиться, временами делает что-то совсем неразумное или даже опасное, но и прям дураком его не назвать. Сожитель его звал обычно просто Николаем, иногда Колей, а иногда бывало и ласковое Николаюшка с уст слетит. Но вот, наверное, ценнейшими из всех были ласкаве й ніжне зіронько, или же негромкое французское mon soleil¹, а, быть может, и mon très cher at mon étoile ² скажет. Правда говорить вслух таких прозвищ он практически никогда не решался, больше в уме всё держал, а выпускал наружу лишь в очень уж особенные моменты, если уж вообще решался. Холод, мороз и болезни – его недоброжелатели. Он не любил их, они не любили его в ответ. Всё взаимно. Вот только, к большому сожалению, осенью и зимою укрыться от них было трудно. Частые болезни, увы, были неизбежными. Приходилось дожидаться более тёплых дней и постоянно лечиться. И до чего же ужасно было, когда батареи грели плохо. Честное слово, хоть вставай да иди жаловаться, ведь это же не дело! Как так вообще можно?! Да только вряд ли кто-либо сделал бы хоть что-нибудь. Спасением служили лекарства, тепло и наличие того, что не даст окончательно расклеиться. Но почти все болезни проходят, и выздоровление его всегда хорошей вещью было. Причём не только для него самого. Обладал Николай приятным, красивым и довольно звонким голосом. Имел хорошие вокальные навыки и пение его действительно было приятным слуху. Разговоры с ним, однако, интересными были. Ведь он, бывало, такую нелепицу скажет, что и сам не всегда поймёт смысл собою сказанного, однако после зальётся звонким смехом, причём заразительным, ведь и самому тепло на душе станет, и улыбка сама на лицо полезет, а то, гляди, и сам рассмеёшься. А бывало и наоборот, столь красивую речь скажет, наполненную смыслом, чувствами. И так она прозвучит, что только и сможешь взглянуть на него с большим восхищением и поразиться красоте и глубинности души и мыслей. С музыкой похожее что-то было, он вообще её уважал очень, был образованным в этом плане, так что и послушать, будь то слова иль звук инструмента, всегда хорошо было. Он, бывало, запоёт сначала какую-нибудь песню с глубоким смыслом, красивую, душевную. О трагической любви, о горе и несчастье лирического героя, в коем, быть может, отражение себя видит, о смерти иль бессмысленности жизни. А после возьмёт гитару и понесутся, конечно же, ещё более душевные: «я ночью плачу и дрочу», «всё решено» или вообще о ландышах запоёт. Но каким бы он ни был, о чём бы он ни говорил и что бы ни пел, даже если и молчал, его сожитель всегда глубоко его уважал. И очень ценил. А этого самого сожителя звали Фёдором Михайловичем Достоевским. Характером он довольно отличался от своего товарища, был совсем другим. Более тихим, молчаливым. Если у Коли больше была некая гиперактивность, то Фёдор обладал скорее какой-то чрезмерной пассивностью. А стоило лишь услышать слова «бег», «скорость» иль, не дай боже, страшнейшее «физкультура», так и плохо сразу становилось, хоть скорую вызывай. Иногда в голове даже возникал вопрос о возможности совместимости такого дуо, но ведь та же батарейка состоит из плюса и минуса, и обе стороны важны, сломайся хоть одна, тут же перестанет работать и другая. Так что, всё-таки в этом ничего особо удивительного и нет. Единственная вещь, о которой можно было волноваться, это комфорт другого и то, не утомляет ли такое различие в обьёме энергии и эмоциональности. Ведь в отличие от того же Гоголя, чей спектр эмоций был весьма обширным, у Фёдора этот спектр был значительно уже. Чаще всего реакцией на разные ситуации было просто мычание, только с разной интонацией. Проявлять эмоции открыто он не любил, но иногда позволял себе улыбку. А с нужным человеком и вовсе смеялся и тоже мог дурачиться. Правда таких нужных людей было не много. Он был более замкнутым и круг общения имел довольно узкий, люди его сторонились, и сам он был отстранённым. Так ему было спокойней и комфортнее. Зиму любил, снег. Тёплое не особо яркое освещение и чтение. Страстью его было писательство. Рисование также занимало в его жизни одну из важных ролей. Не любил выражать себя открыто, но многое выражал в рисунках и записях. Порывшись в них, по надобности не мало найти можно, но лучше пускай все эти строки окажутся для других лишь частью вымышленной истории. Спокойствие, тишина и уют были, пожалуй одними из самых важных вещей для него. Он любил находиться в себе и сосредотачиваться на внутреннем мире, а не на внешнем. Шум и веселье не особо любил, как и людей, которым эти вещи свойственны. Но познакомившись с Николаем, тот стал неким исключением. Для него и самого было неожиданно полюбить компанию того типа людей, что он на дух не переносил. Хотя, был ли он именно этим типом? Нет, не совсем. Или может даже совсем нет. Он был несколько другим, и именно это отличие и придавало ему большую ценность среди окружения Фёдора. В любом случае, пока он мог ощущать спокойствие, его всё в жизни устраивало. *** Слышимый в квартире шум на лестничной клетке донёсся и до ушей спокойно отдыхающего чаемана. Вот и вернулось чудо – тут же пронеслось в голове, после оправдываясь и вживую. Уже зная, кто же придёт, вернувшегося домой встретили сразу на пороге, открывая тому дверь, чтоб не напрягался лишний раз. В проходе показался знакомый светловолосый сожитель. Ужасно замёрзший и явно недовольный этим, ведь кто вообще будет доволен в такой холод-то? Разве что стоящий сейчас прямо перед ним человек с кружкой чая в руке, что, по его словам, холодную температуру и зиму очень уж любил. Ну конечно, говорить о прекрасном морозе и куче снега, находясь большую часть времени в тёплом помещении за кружкой чего-то горячего каждый способен, а как предложат выйти на этот мороз самому, так сразу отнекиваться. Но ладно, не о нём сейчас. – Доброго вечора. – Чуть улыбнувшись уголками губ произнёс обладатель светлой растрёпанной косы, заходя в квартиру, чем вызвал недовольное цоканье своего сожителя. Но, конечно же, причиной был не он сам, а снег с ботинок, тут же таявший и растекающийся грязной лужицей прям в коридоре. Нужно было ещё утром постелить тряпку, видел ведь, что снег. Но ладно уж, потом уберёт. – И вам доброго вечерка. – Слегка улыбнувшись в ответ, брюнет отошёл чуть подальше, давая больше пространства для входа. И не зря, ибо следом за человеком в дом закатили санки, а на них был снеговик. Его Фёдор узнал, ведь это был именно тот снеговик, которого они ещё не так давно вместе слепили на прогулке. Названный по желанию Николая Аргенти. И хотя Фёдору это небольшое творение действительно весьма полюбилось, такой скорой встречи, а уж тем более дома он не ожидал. Хотя, как там говорят? Судьба обязательно даст встретиться двум предназначенным друг для друга людям. И хоть один из них не совсем человек, но всё же. – А это, позвольте поинтересоваться, что? Чужие очи уставились на него, а уголки рта поползли чуть вверх, создавая подобие улыбки. – Это снеговик. – Так и ответил Николай, не находя иных слов. Хотя мыслей в его голове без сомнения было побольше. – Наш. – Прозвучало ещё слово для дополнения фразы. Ну, мало ли, сколько этих снеговиков вокруг. Для уточнения сказать стоило. А Фёдор Михайлович тем временем, понимающе покачав головой, смотрел в ответ, глядя сначала то на снежное изделие, привезённое в дом его другом, то на этого самого друга. Ботинки со штанами мокрые, шапка тоже. Весь в снегу, что от тепла квартиры таял и делал лужу на полу лишь больше. Вот уж точно она заставит обратить наконец внимание брюнета, влюблённого в зимнюю пору и на её минусы. Щёки и руки Николая красные, носом шмыгает, наверняка ещё и носки промочил. Замёрз. – Вижу, что снеговик. Это вы его к нам в гости привели? – Достоевский опёрся о стену и со смесью задумчивости и любопытства на лице вспомнил о своих детских мечтах, в коих и сам когда-то очень хотел притащить одного из слепленных снеговиков домой, да только постоянно получаемый отказ родителей. Надо же, а мечты, оказывается, и вправду сбываются. – Нее, это не в гости. Это на совсем. – Светловолосый отрицательно покачал головой, улыбаясь чуть шире. А после, перекрывая все остальные вопросы, сразу добавил: – Там многих снеговиков ломают, мне их жаль стало. А мы небольшого слепили. Быть может, в морозилку влезет? – Может и влезет. – Он пожал плечами, но жест этот скорее был привычкой, ибо он был уверен, что влезет точно. Места там было предостаточно, да и тем более, что в холодильнике, что в морозилке продуктов было мало, и если в первом что-то ещё найти можно было, то во втором обычно лишь мороженое или пачка пельменей иногда могли появиться, и те не так часто употребляли в пищу. – Попробуйте. Фёдор, вообще, мог бы и помочь, вот только отпускать теплоту чашки и тёплого помещения, трогая буквально ледяного снеговика, не хотелось. Да ещё и точно ведь пришлось бы намочить носки, ведь лужу здесь натоптали немаленькую, так легко и не переступишь. Так что единственным, чем он мог сделать вид хоть какой-то помощи, а в принципе, и не только вид, ведь открыть дверцу морозилки – дело очень даже полезное. И правда. Влез. Замечательный холодильник, однако. Еды в нём практически не бывает, зато снеговик найдётся. И всё-таки как же замечательно будет летом. Иль при длительном отключении электричества. Еды нет, зато воды целая морозилка. Так что при случае внезапной засухи точно выжили бы. Ну, если бы не отравились. Снег ведь не особо-то и чистый, мало ли. Но в любом случае, против проживания вместе с Аргенти никто не был. Все только рады. Даже если и не на долгое время, то всё-равно хоть на немного жизнь они ему продлили. Хотя, может, в некоторой степени ему даже и посочувствовать можно было. Но это не так уж и важно, наверное. В любом-то случае участь у него одна. – Ну й добре! От тепер я спокоєн. – Уже более весёлым тоном заключил обладатель светлой косы, убеждаясь в том, что снеговику ничего не мешает и закрывая наконец дверцу. Вот только руки от очередного соприкосновения со снегом замёрзли и заболели до жути. – Замёрзли? – Негромко поинтересовался Фёдор, когда вопрос с новым сожителем был решён, а Николай недовольно сжал руки и натянул рукава ниже, в попытках согреть замёрзшие конечности. Всё же отложив наконец свою любимую чашку на стоявший поблизости стол, темноволосый осторожно дотронулся до чужой руки и взял её в свою. В ту, в которой как раз только что была горячая чашка. Тёплую. И это прикосновение действительно согревало, что было заметно по реакции. Так что, вновь слегка улыбнувшись, Федя взял и вторую руку своего друга и также постарался согреть её теплом своей собственной. Всё-таки в отличие от неодушевлённой структуры из снега, Николай прекрасно ощущал холод, а Достоевский в свою очередь дорожил им куда больше, и не хотел бы, чтоб тот столь часто мёрз. От того и по возможности всегда только рад был согреть его. Несмотря на собственную любовь к низким температурам, тепло Федя всё-таки тоже ценил. И, зная о противоположной нелюбви к морозам своего приятеля, он старался не допускать слишком частого времяпровождения на морозе, или уж просто его проникновения в квартиру. И уж тем более он не хотел, чтобы кто-нибудь подхватил простуду, а не то и чего похуже. В нём, наверное, тоже было сокрыто тепло. Где-то внутри, в душе или сердце. Ведь что-то там точно должно быть. Не просто же так, прикладывая руку к своему сердцу, он всегда ощущал горячее, даже обжигающе тепло. И даже если его и было совсем уж немножко, даже если и находилось далеко, а достать можно было лишь малую часть, всё равно, что имеется и что может, то он и хотел бы дать Николаю. Чтоб и душа его не мёрзла. Так и простояли какое-то время, держась за руки, до тех пор, пока совсем уж болезненное ощущение холода не отступило. – Спасибо, Федь. – Николай тепло улыбнулся, и что в этой улыбке в самом деле можно было увидеть, что в голосе услышать искреннюю благодарность и теплоту. Кажется, именно все эти слова, произнесённые с нежностью, радостью, да и просто искренностью как раз-таки и питали атмосферу этого приятного места, срываясь с уст мягкими высокими нотками и растворяясь в воздухе, превращаясь в ощутимые приятные чувства вроде спокойствия, доверия и комфорта. – Лучше идите и переоденьтесь скорее. В мокрой одежде заболеете. – Держаться за руки вечность, к сожалению, нельзя, поэтому их пришлось отпустить. Это в любом случае пришлось бы сделать, однако внезапно исчезнувшее чувство тёплых рук и ощущение прохладного воздуха были не слишком то приятными, что вызвало у светловолосого смесь досады и небольшого недовольства. Но они во всяком случае долго не продлятся. Федя ведь всё ещё здесь, ещё сможет взять его руку в свою. И иногда даже без повода. Просто так. Потому что захотелось. И он возьмёт. Как только появится возможность, то обязательно. – А, и эту одежду развесьте на батарее. Их комната была по-особенному комфортной. И даже творческий беспорядок её совсем не портил. Наоборот – это всё добавляло ей особой атмосферы, что была весьма приятной. Освещал её тёплый свет гирлянды, которую никто не снимал круглый год и включали её довольно часто. Присутствовала также светодиодная лента, которую тоже временами включали. Ну и приятной вещью была ароматическая свеча. И свет есть, совсем не давящий и атмосферный, и вкусный запах витал в воздухе, однако очень часто он смешивался с не самым запахом тлеющего фитиля и дыма. Была у одного из жителей квартиры, а именно у Достоевского, привычка не слишком хорошая – вместо того, чтобы как положено накрыть арома-свечу крышкой, он её задувал, тем самым добавляя к приятному аромату противоположный. А вообще, если не придираться к мелочам, здесь было не так уж плохо. Окно выходило на небольшую улицу с низенькими домами, а от того открывался хороший вид на небо. Часто можно было наблюдать звёзды, луну, красивые закаты и рассветы, да и просто красиво. Помимо ароматической свечи, которую вообще-то зажигали не так часто, и то лишь по вечерам на час-два, здесь всегда присутствовал особый запах. Запах бумаги, чернил и красок. Запах спокойствия, но так же и запах тревожности. Куда ведь без неё? О ней можно позабыть на время, отвлечься на что-то другое. Но избавиться – вряд ли. Тревожность подобна приговору, который следует за тобою всю жизнь. И даже если и оставит на какое-то время, скроется из виду, всё равно рано или поздно вернётся. И всё-таки, хорошо, если способность с ней справляться есть. И все остальные запахи и вещи, по сути, как раз таки некоторые средства против неё. Здесь был запах чая и иногда кофе, запах сожжённых страниц неудавшихся текстов, рисунков или просто чувств. Запах старых книг и осенних листьев, вложенных в некоторые страницы. Запах нот, запах воспоминаний и слёз. Иногда и запах сигарет. Ну, не так уж и плохо, пожалуй. Главное, чтоб запаха газа в квартире не было. Как и просил Фёдор, вещи были развешены на батарее, а сам Коля одет в тёплую домашнюю одежду. Сходив сначала ещё в ванную и подержав пару минут руки над тёплой водой, так бы и остался там. Хорошее ощущение, особенно после прогулки на морозе. Даже и не хуже тепла чужих рук. Всё равно не то, конечно, но тоже очень даже хорошее чувство. И всё таки счета за воду и так не самые маленькие, так что долго оставлять её включённой не стоило. А то потом, не сумев всё оплатить, о горячей воде и вовсе придётся позабыть. Да и вообще есть уже хотелось. – Будете чай? – Заприметив наконец вошедшего на кухню друга и даже не дожидаясь чужого ответа, ибо и так уже знал его, Достоевский поставил чайник, предварительно набрав туда побольше воды, чтоб на двоих, а то и на несколько чашек точно хватило. Ибо две, пожалуй, не такое уж и большое количество, учитывая факт того, что обычно столько один из приятелей заваривал только для себя. И нет, это не было не много. Да и в чае ведь нет ничего плохого? Наоборот – он даже полезен. Так что, по надобности, и третью бы выпил. Но, конечно, и дорогому другу кружку чего-нибудь обязательно заварил бы. – Да, буду. – Всё-таки ответил на заданный вопрос Николай, а после, осмотрев глазами кухню и царившую здесь тоже довольно умиротворённую обстановку, тот подошёл и сел на место около батареи. Всё-таки сейчас тепло было ему нужным. – Вообще и есть бы хотел. – Хорошо, конечно. Сейчас приготовлю что-нибудь – Но после своих же слов пришлось утомительно вздохнуть. И нет, его не затруднит готовка чего-нибудь простого на вечер, вот только был один вопрос – что готовить? Жили они неплохо, постоянно то новые холсты и другие художественные принадлежности, то пополнения в гардеробе, то просто траты на всякие безделушки. Ещё и шкафчик с чаем заполнен всякими хорошими и дорогими. Но вот в холодильнике мышь повесилась. Что один, что второй за собственным питанием особо не следили и относились к этому несколько безразлично. Как почувствуют голод, так и купят что-нибудь, что либо вообще не нужно готовить, либо что-то, на готовку чего не уходит много времени. Но всё-таки иногда, бывало, купят чего полезного, займутся готовкой да поедят нормальной еды. И если к собственному питанию каждый относился безалаберно, то вот друг за друга они волновались чуть больше, и, бывало, коль сами не поедят, так накормлены другим будут. Но в целом и здесь ситуация не критичная. И, осмотрев всё-таки полочки и шкафчики, были обнаружены пара яиц, сетка мандаринов, молоко и какое-то печенье. Конечно же не без жвачек и карамелек, вот только они на ужин не годятся. А вот к рождественским праздникам можно было бы и продукты для крабового салата купить, а то только на Новый Год как-то маловато, и тортика какого-нибудь взять. Но над этим они вместе подумают ещё позже. Быстро смешав друг с другом нужные ингредиенты, Достоевский решил приготовить омлет. Быстро, просто, полезно и съедобно. И хотя темноволосый не сильно любил сие блюдо, но если бы он отказывался от всего, что хоть немного ему не нравится, то ему пришлось бы отказаться чуть ли не от всей еды, оставшись голодным. В отличие от своего сожителя, который был к еде почти не привередлив. Так что он надеялся, что хотя б тому понравится. И пока блюдо готовилось, чайник успел вскипеть и он разлил по чашкам чай. Себе, как и почти всегда – чёрный с лимоном, а Николаюшке – имбирный. Почистил тому мандаринку и поставил рядом небольшую упаковку печенья, наконец спокойно выдыхая и присаживаясь рядом. – Благодарю. – Тот, улыбнувшись уголками губ, с благодарностью принял чашку, однако, решив всё же дождаться, когда чай чуть подостынет, ибо не очень приятно пить только налитый кипяток, взял и решил съесть сперва мандаринку. И голод чуть утолит, и вкусно. А после он так и вовсе, обнял того, кто сидел рядом. После холодной улицы ведь нужно тепло. А тепла много не бывает, так что оно полезно отовсюду. И от тёплой одежды, и от батареи, и от тепла дорогого друга, находящегося близ него. И ведь, как ни странно, именно приятное времяпровождение с кем-то греет сильнее всего. Тёплые разговоры, весёлые прогулки, объятия. Касательно тактильности, важность у неё была особой. Коль не для Фёдора, который дай бог хоть руку кому раз пожмёт за год, так для Николая, который выражал так свою любовь и желал получать её такой в ответ. Любил он за руки ходить, трогать, щипать иногда, может даже укусит. Обниматься ему нравилось, ведь тогда словно сильнее можно ощутить тепло и присутствие другого человека, да и просто они очень приятными и часто нужными были. Когда по голове гладили, то и это приятным было. Вообще всё любил, когда внимание кто-то близкий и тот, кого он любит уделяет, когда хвалят, когда уважают и с добротой обращаются, когда зовут с нежностью в голосе. Он любил тех, кто был ему дорог, и кто его любил. И они его любили. А прикосновения – форма, одной из которых он эту любовь тоже любил проявлять. Фёдор хоть тактильным человеком и не был, но это вовсе не значит, что он никого и ничего не любил, просто по другому эту любовь проявлял. А с нужным человеком он и этим языком о любви говорил. Так что и Николая, бывало, за руку без причины возьмёт, хотя на самом то деле причина есть – он захотел. И иногда он и сам хотел и мог брать чужие руки в свои, иногда обнимал, а иногда и вовсе совсем расслабится, почувствует себя комфортно, да ляжет рядом с просьбой вроде «погладь». Но куда чаще он просто предпочитал находится рядом. Мог просто придти, сесть рядом, и молча сидеть, каждый занимаясь своими делами. Мог просто рядышком ходить. Мог просто быть рядом. Ему не всегда могло быть важно ощущать чужие прикосновения, чужое тело, но ему было важно ощущение чужого присутствия и понимания, что человек просто есть и он здесь, рядом. От этого понимания всегда становилось спокойно, а когда было спокойно, то всё было хорошо. Федя был не против чужих прикосновений, даже если иногда они могли быть слишком частыми, слишком крепкими, или даже болезненными. Не был против и был для него открыт. Временами, пускай не всегда, но мог ответить на проявление тактильности и обнять в ответ. Как и сейчас, например. Чувствуя, как его охватили руками и обняли, Достоевский сперва просто взглянул, а после одной рукой обнял в ответ. Хотя, после добавил и вторую, решив не мелочиться и отбросить формальность, сохраняющую серьёзный вид. Сейчас он совсем не был нужен. Осторожно обнял в ответ двумя руками, сначала, скорее просто охватив и продолжая держать миллиметровую дистанцию, но тут же сжав и обняв того чуть крепче. А Николаюшка тем самым, чувствуя прикосновение чужих рук, опустил голову на чужое плечо, растворяясь в этих объятиях целиком. Фёдор не был против. Он, вообще-то, тоже всегда легко замерзал. Но даже если холод и не был основной причиной, это совсем не волновало никого. Одному просто захотелось обнять, а другому просто захотелось сделать то же в ответ. Для объятий, вроде как, даже и повод обычно бывает не нужен. Просто хорошо. Но, вообще-то, в них и правда было очень тепло. И эти моменты объятий были по-особенному ценны. Ведь, кто знает, вдруг в какой-нибудь другой вселенной они не рядом? Вдруг находятся где-то порознь? И вдруг ощущение чужого тепла им совсем не ведомо? В таком случае, Фёдор считал бы каждое прикосновение ещё более важным, и даже был готов создать пару новых, других миров, где эти, казалось бы, простые объятия, были возможны. – Что вы, Николаюшка? – Голос Достоевского, что и без того всегда был довольно тихим, звучал спокойно. Будь на кухне хоть какой-то источник шума помимо негромкого шипения газа и готовящегося омлета, вовсе бы и не слышно было произнесённой им фразы. Но рушить атмосферу не хотелось. Она была приятной. Продолжая держать светловолосого в своих объятиях, рукой он аккуратно погладил того по спине. Этот жест был у него скорее привычкой и практически всегда тот делал это автоматически, толком даже не задумываясь. Всегда когда за руку кого держал, то обязательно поглаживая чужую ладонь большим пальцем, иль вот как сейчас. Это просто было, и эту привычку даже можно было назвать частью его самого. Однако жест всё-таки ценный. – Холодно. – Тоже не громко прозвучало в ответ из чужих уст. И он, честное слово, так бы и остался нежиться в чужих объятиях, да только вот чай холодным он тоже пить не любил и не хотел. Да и ничего страшного, эти объятья ведь не последние. Так что, отлипнув от чужого тела и сев ровно, Николай взглянул в чужие глаза. И на лице тут же расцвела улыбка. – Но не стоит переживать. С тобой теплее. Эти слова заставили уголки губ растянуться в улыбке. Было в его соседушке ещё что-то прекрасное, помимо всего уже сказанного. Умение прислушиваться и видеть. Не образ иль оболочку, но что-то большее. То, что сокрыто под ней. И даже удивительным для Фёдора было впервые слышать слова о его теплоте и доброте, когда практически каждый иной человек видел его исключительно как злого, холодного и мрачного человека. Даже забавно, однако, что среди всей этой кучи людей один выделялся и впадал в недоумение от такого мнения других, совсем его не понимая. Но мыслей всё-таки Достоевский читать не умел, от того и не мог точно знать всего, что думает иной человек. Но это и не так важно. По крайней мере, он чувствовал, что есть те, кому его душа нравится, и это его радовало и успокаивало. В обратную сторону, вроде, что-то похожее даже было. Слова вроде «клоун», «смех» и прочего сбора цирка никогда не ассоциировались у него с чем-то настоящим. Уж что-что, но искренность таких вещей было заметить сложно. И даже не потому, что тот просто недостаточно всматривался или не понимал, а потому что её там почти и не было. А если и была, то лишь малая капля, что моментально испариться с наступлением нового дня. Или даже не дожидаясь этого момента, просто останется не замечена и растоптана кем-нибудь. А клоунов Фёдор тоже не любил, как и остальных весёлых людей. Ведь разве может человек быть всегда весёлым? Разве может он всегда смеяться? Разве может улыбка никогда не сходить с человеческого лица? Нет, конечно не может. Ну, быть может, только в том случае, если у этого человека свело мышцы лица и улыбка является проблемой, но тут уж не до веселья совсем. А так именно это в какой-то мере и было причиной нелюбви к такому типу людей. Раздражал даже не столько шум и глупая болтовня, сколько их улыбки – фальшивые, ненастоящие, поддельные. И по мнению Достоевского, куда лучше было уж не улыбаться вообще никогда, чем натягивать улыбку через силу. Клоун – это лишь образ, маска. Слой белого грима, поверх которого только нарисована весёлая гримаса. Но ведь скольких клоунов их собственная работа не устраивает, и стоит занавесу закрыться, как от улыбки не остаётся и следа, а на смену ей приходят усталость, раздражение, и даже печаль. А Николаюшка, ну какой же он клоун? В самую первую очередь Фёдор видел в нём человека. Человека, которому хоть и присущи чувство радости, эмоциональность и чувствительность, но при этом и того, кто не лишён собственный переживаний, разочарований и страхов. В котором хранилось множество мыслей, мечт, желаний и планов. Который так же, как и другие люди, уставал, печалился или злился. И совсем уж Достоевский не понимал, как в человеке можно видеть лишь что-то одно из всей его составляющей? У всех людей ведь есть душа, а в ней сокрыто многое. Очень многое. Душа Николая была красивой, несмотря на улыбку, показывающую, казалось бы силу, за её фасадом были чувствительность и хрупкость, а им сопутствовали и тревоги, причём очень утомляющие. А вот если бы Федя мог описать этого человека мелодией, то звучала бы она не совсем ясно. Больше хаоса, но время от времени сменяющаяся гармонией. От высоких минорных нот к низким, более тревожным. Но иногда и свободный, спокойный мотив в сопровождении высоких звонких нот звучал бы. Музыка – это тяжело. Описать ей кого-то тоже не так просто, так что это было лишь небольшим размышлением. Но какой бы он сам свою душу не считал, за что бы не корил себя и каких бы недостатков не видел, всё в ней было очень важным. Весь он. А всё плохое всегда находится в голове, но всё плохое всегда можно преодолеть, а совершённые ошибки стоит воспринимать как уроки на будущее, и поменьше злиться на себя. Во всяком случае, есть те, кто им восхищается, кто гордиться. Есть те, которым нравится находится с ним рядом и кто ценит его. Есть те, кто уважает, дорожит и любит. И если бы Фёдору была свойственна импульсивность, то он, не раздумывая, не зная толком зачем, просто в абсолютно любой момент, обязательно бы захотел сказать : «Николаюшка, вы молодец». Или ещё чего хорошего. Просто, как напоминание. Может и бессмысленное, но чувство того, что это было важно, всё равно бы присутствовало. А в прочем, может и не только чувство. – Вижу, что холодно. – Сначала он вглядывался в чужие очи, а от вида чужой, тёплой улыбки, и сам словно согрелся. Однако выглядел он по-прежнему румяным и всё ещё мёрзнувшим. Мысли о возможной простуде закрались в голову, и, учитывая иммунитет своего приятеля и холодную пору, это было вполне себе вероятно. – Как вы себя чувствуете? Вопросы о самочувствии могли показаться многим обыденными, просто вещью, которой многие даже не интересуются, а просто спрашивают о ней то ли из вежливости, то ли по привычке. Но Фёдора действительно интересовало, всё ли с его близкими хорошо и как они себя чувствуют. Забота в сим доме также проявлялась не так уж редко и успела стать чем-то важным. О взаимоуважении и понимании также никогда не забывали, и чувства эти были даже не простой вежливостью, а искренностью. Иногда вот просто вспомнишь о человеке, и очень захочется что-то для него сделать. И хорошо всё-таки было, когда делать даже что-то небольшое, вроде оказания небольшой поддержки, хороших пожеланий и благодарности, можно было почти всегда. И мнение, и характер, и особенно комфорт другого всегда брался под учёт. Так что сделать чего-то, что может задеть, обидеть или, что ещё страшнее, разочаровать человека боялись оба. Но при этом прекрасно понимали, что никто из них плохих намерений не таил и ничего плохого не хотел. И самое важное, чтоб всем было хорошо. Даже сейчас, если дело просто касалось еды. Готовить они всегда старались то, что придётся по вкусу всем. Но вот с Федькой тяжело в этом плане было. Вечные «то не ем«, «это не ем», и, казалось, тот говорил так почти на всё. Но даже так, находить общие вкусы всё-таки было возможно. Ну или иногда покупать для себя – одно, а для другого – что-то иное. Тогда довольны остаются все. Фёдор старался запоминать слова своего приятеля, и он помнил многое. Вот сказал он когда-то, что имбирный чай любит, так и покупал его специально для него не редко. И чай с молоком, бывало, для него сделает. А слышать о том, что и он запомнил что-то им сказанное, было тоже по-особенному приятно. – Не так уж и плохо. Не сказал бы, что прям хорошо, но скоро может полегчает. – Слова эти были сказаны скорее для того, чтоб о нём просто не беспокоились лишний раз, да и самого себя заверяя в сказанном. – Лучше расскажите, как вы свой день провели? – Ах, я? Я писал. Сегодня меня своим визитом почтило вдохновение, так что многое написал. – От вечного отсутствия вдохновения и незнания, о чём писать, Достоевский часто переживал, так что такие моменты, когда он преисполнился внезапным порывом идей и мыслей его по-особому радовали. – Ох, надо же. Здорово. – Опустошив свою кружку чая до половины, он подпёр голову рукой и переключил внимание на друга. Николая, казалось, и правда заинтересовало сказанное. Истории, да и просто какие-то записи, написанные Фёдором, ему нравились, так что и он всегда был им рад. Хотя после прочтения эмоции, конечно, были смешанными. Ибо все истории были красивыми, вызывали множество чувств внутри, могли заставить задуматься. И стиль письма хорошим был. Вот только были они слишком уж трагичными и мрачными. Почти всегда заканчивающиеся какой-то драмой. Словно автор не столько хотел что-то написать, сколько ему просто нравилось всех вокруг мучить, что героев, что читателей. Но это их отнюдь не портило, и прочесть очередную такую Коля был не прочь. – Не дадите взглянуть? Иль, быть может, прочтёте мне? – Конечно. Вы ведь мой самый драгоценный читатель. – Феденых губ коснулась улыбка. Он любил писать, но также ему было приятно, когда его работы кому-то нравились и кто-то их читал. А Николай так и вовсе успел стать особенным читателем. Очень часто он мог узнать о какой-то зарисовке или даже простой идее самым первым. – И мой дорогой друг. Приятное чаепитие оказалось сопровождено решением выпить ещё по чашечке. Да и в кои-то веки Коля наконец поел. Омлет, на удивление, получился не таким уж и плохим, даже вкусным, а Федя записал его в свой воображаемый список удачно приготовленных блюд, ибо по сравнению с ситуациями, где испорчена оказывалась не только еда, но и посуда с кухней, их было куда меньше. Ах, прекрасные душевные вечера за кружкой чая на кухне. Ну не идиллия ли? Такие прелести были дорогими, они всегда имели особое место в жизни. И в этой квартире тоже. Иногда здесь играли в карты, иногда в шашки или шахматы, хотя в них играли плохо что один, что второй. Но ничего, всё равно ведь весело. Иногда и свои какие-то игры придумывали, проводя вечера по-новому и с интересом. Иногда и не играли, просто сидели, разговаривали о чём-то. Могли играть на гитаре, петь что-то вместе. Ну или же Достоевский наслаждался прелестным пением Николая. Во всяком случае хорошо было. А временами здесь сидел кто один, размышляя о чём-то, быть может, переживая. Или просто занимаясь своими делами. Может и чем-то важным занимались, например написанием, рисованием или чем-то прочим, что нужно завершить уже скоро, а с каждым днём времени, как и сил с вдохновением, всё меньше. Но когда и проводил здесь кто-то своё время в одиночестве, иногда мог тихонько подойти другой, сесть рядом, не отвлекая особо, но просто находясь рядом друг с другом. Ну и, конечно же, какая кухня без готовки? Они, бывало, решат приготовить что-то вместе, и, либо строго следуя рецепту, всё измеряя и контролируя, приготовят что-то действительно вкусное, либо просто всё сожгут. Но они, конечно, из-за этого не расстраивались. Подумаешь, квартира сгорела, зато какие воспоминания останутся! Такие моменты ценить нужно. Сегодняшний вечер тоже был хорошим. За окном в вальсе кружились снежинки, усыпая всё вокруг белым и красивым слоем снега. А в квартире тепло, хорошо, и Фёдор читает написавший за сегодня рассказ. Интересный, красивый, вот только написанным в излюбленной манере, в коей всякие надежды на счастье обрываются трагическим завершением. И всю историю Светловолосый внимательно слушал. Вначале заворожённый и радующийся каждому моменту, где герои рядом друг с другом и, казалось, счастливы. Что вот-вот у них всё будет хорошо и они со всем справятся. А после внезапно сменившийся в лице от внезапного обрыва всего того счастья, что было и на которое можно было понадеяться. А после так и вовсе опечаленный, драматично высказывающий своё мнение и чуть ли не плача о несправедливости, о жестокости, конечно не Фёдора, но судьбе героев, и конечно, о том, что как же всё могло так окончиться? А после автор сего повествования ещё пытался успокоить своего слушателя и они вместе с ним придумали альтернативный вариант концовки, где герои всё-таки остались счастливы. И таким окончанием наконец остались довольны все. А вот ближе к позднему вечеру поднялась температура. Что ж, это было вполне ожидаемо. Не смотря на все слова о том, что не стоит беспокоиться, ничего страшного не случилось и скоро он оправится, Фёдора это сильно не успокаивало. И он всё равно дал тому жаропонижающее, постарался проявить заботу и обеспечить комфортные условия, чтоб не было слишком плохо. Хотя от простой, даже не столь сильно повышенной температуры и не стоило так стараться, Федя просто был склонен к переживаниям. Ну да, ведь как же не беспокоиться, когда нередко приходилось прослушивать от него, да и не только, разные истории, ключевые предложения которых звучали как: «не переживайте, я жив, в порядке. просто чуть не умер». Да и самому вообще-то проявить тепло, поддержать своего друга, когда тот был в плохом самочувствии, ему хотелось. – Выздоравливайте скорее. – Тихо произнёс обладатель тёмных волос, аккуратно приложив руку к чужому горячему лбу, а после переместил её выше и нежно погладил по голове. – Уж постараюсь. – Тот вздохнул. Он и сам не любил болеть, не любил чувствовать себя плохо. Но чужую заботу он очень ценил, от того и чувствовать прикосновение чужой руки, а помимо этого ещё и внимание, было сейчас очень приятно. Это имело для него немалое значение. – Вы только не находитесь близ меня долго, заболеете. Да и я в расклееном состоянии могу быть не особо активным собеседником. – Ну что вы, Николаюшка. – После очередного поглаживания по чужой макушке, Федя склонился и в утешительно-заботливом жесте поцеловал того в лоб. А после, посмотрев в чужие глаза и совсем чуть-чуть, нежно растянув уголки губ в улыбке, продолжил свои слова – Я нахожусь здесь, рядом с вами, по своему собственному желанию. Мне просто хочется быть сейчас здесь. А активных разговоров и не нужно, отдыхайте. Я вас очень ценю и без них. Я вас люблю. Любого вас. И больного, и молчаливого, и грустного, и раздражённого и ещё какого-нибудь. Это ведь всё вы. И всё это в вас очень важно. – А если заболеете? – От слов своего собеседника улыбнулся уже Николай, даже усмехнулся немного, приятно было их слышать. – Ну и что? Мне всё равно. И правда. Какое же ему дело до своего самочувствия, когда рядом другой чувствует себя неважно. И ладно бы это был кто-то такой же неважный, но нет. Перед ним был Николаюшка, его дражайший друг. Он не хотел уходить сейчас. Всё-таки, вдруг и правда есть вселенная, где он и придти-то к нему не может? И погладить по голове тоже. И даже поговорить вживую. Если это так, то ему точно нет дела до возможности заболеть. Он хотел быть сейчас рядом, и это было возможно. Так что он будет. А вот сам Николаюшка считал чуть по-другому. Ишь чего, всё равно ему. А ему, вообще-то, на него совсем не всё-равно. И второго больного в доме он не хотел бы. Но ладно уж. Дозволить ему немного посидеть рядом всё же можно. И он был здесь. Иногда рассказывал ему что-то, а иногда просто молчал, прикрывая на какое-то время глаза. Всё-таки время было уже позднее, обычно Фёдор в такое уже спит, но как же он мог уснуть сейчас? Да и не хотел. Отоспаться ещё будет время, а сейчас хотелось поговорить. Этому желанию он даже и сам мог бы удивиться, но оно было в нём. А Коля, вопреки собственным словам, спустя какое-то время вновь начал говорить чуть больше. Даже улыбался. Видимо, лекарство подействовало. Задавал какие-то глупые вопросы, но Федя, в своей привычной и свойственной ему манере, довольно серьёзно размышлял над каждым и давал обдуманные ответы. Хотя иногда и сам улыбался, говоря что-то несерьёзное и беззаботное. И сейчас-то уж точно оба совсем позабыли о возможности заразиться и слечь с температурой вдвоём. А в прочем, даже в этом они точно сумели бы отыскать свои плюсы. – А вот если бы я был червяком – не успев окончить вопрос, один из самых нелюбимых для Фёдора, тот как раз-таки цокнул языком, закатывая глаза – вы бы меня любили? – Ну что за вопрос такой. – Достоевский тяжко вздохнул. Он не любил червяков. Но вот могло бы быть одно исключение в виде червяка Коли Гоголя? Этого даже он точно не знал. А если скажет, что нет, то он и обидеться ведь может. А ведь такая глупость. – Ну так что? – А вот светловолосый лишь улыбаясь дожидался ответа. Так просто он не дал бы уйти от этой темы. Только не от этого вопроса. – Конечно любил бы. Очень. При первой же встрече на рыбалку бы с собою взял. И Николай сначала даже улыбнуться хотел, да только понял смысл сказанного, после чего деланно расстроился и сделал вид сильной обиженности. И Достоевский даже не придал бы этому большого значения, только вот так лицо его грустно выглядеть стало, будто и не улыбался только что совсем. И гадай теперь, то ли температура вернулась, то ли о чём-то плохом подумал. Ну ей богу, не из-за вопроса с червяком ведь так расстраиваться? И всё-таки Федя забеспокоился. Вот что-что, а обижать он его точно не хотел. Он наоборот, только всего хорошего ему хотел, но уж точно не плохого, и уж тем более от самого себя. – Ну чего же вы, Николаюшка? – Осторожно убрав прядь чужих волос за ухо, Фёдор стал приглядываться к чужим очам, словно мог увидеть там намного больше прекрасного цвета и своего собственного отражения. – Нет, ничего. – Только и произнёс тот. Хотя и видно было, что это «ничего» на самом деле «что-то». Но вот что именно, точно узнать самостоятельно было трудно. – В порядке. И всё-таки выражение чужого лица не изменилось, что укололо чувством тревоги где-то в сердце. Видеть подавленное состояние кого-либо было чем-то не слишком приятными, а когда в таком состоянии находился кто-то близкий, то уж тем более. И нет, это отнюдь не означало, что Фёдору больше не хотелось сейчас сидеть здесь, наоборот – он бы только на подольше отложил сон, оставшись. Он никогда не хотел давить, не хотел торопить, и всегда старался поступать и спрашивать, только если это не причинило бы ничего плохого другому и ситуации не усугубляло. Вот и сейчас он решил просто дать немного времени, пускай пять иль чуть больше минут, но и это было важным. Если он видел, что кто-то грустит, то он не хотел убрать с чужого лица эту грусть, он наоборот, хотел дать человеку время, чтобы тот сам её прожил и она ушла. Чтоб не отодвинулась на задний план, забывшись на время, после возвращаясь вновь но чтоб ушла на совсем. Чтоб эмоции были не подавлены, а прожиты. И слова вроде «не грусти», «не плачь» или тому подобные вряд ли он вообще посмел бы когда-то произнести. Скорее сказал бы обратное. Но отнюдь не со зла, а наоборот. Ведь разве так не было правильней? Он уважал чужие чувства, он уважал Николая. А потому и дорожил им, любя его любого. Хоть опечаленного, хоть подавленного. Он мог быть рядом, говорить что-то тёплое, поддерживать, но от чувств избавляться не стоит. А потому он мог и помолиться за него, что и делал иногда, спустя какое-то время радуясь вновь расцветшей на чужом лице улыбке. – А если я был бы далеко-далеко – чужая речь, прозвучавшая в тишине спустя некоторого времени тут же привлекла внимание, заставив прислушаться. – вы любили бы? И этот вопрос заставил грустно выдохнуть. Ну конечно ответ был положительным. Вот только чужие мысли и правда иногда бывали печальны. Ну и что он мог сделать? Если бы он находился далеко-далеко. Но ведь сейчас он здесь. И потому он вновь протянул свою руку к чужой, взял её и тоже какое-то время молча держал, поглаживая большим пальцем по тыльной стороне ладони. – Конечно, мой родной. – А разве мог он дать иной ответ? Да, безусловно, это далеко могло быть, но так ли это помешает? Да, будет расстраивать то, что невозможно увидеть и услышать, тем более прикоснуться, но ведь другое будет. И тоже будет хорошо. – Конечно любил бы. А пока я здесь. Побуду с вами, сделаю вам утром чаю и буду читать больному сказки на ночь. Могу даже собственного сочинения. И эти слова заставили улыбнуться. Что одного, что второго. Они просто радовали. Согревали душу и звучали в ней отголосками нежности, напоминающей какую-то приятную мелодию. – Тогда я тоже вас тоже буду любить. – Уже чуть более радостно произнёс Николай, тоже слегка сжав чужую руку в своей. – А когда заболеете вы, то я тоже буду о вас заботиться. И колыбельные вам на ночь петь. – Премного вам благодарен. – На лице и у самого расцвела улыбка. Слышать эти слова было приятно. Однако, как бы не хотелось говорить, всё это может и подождать. Всё-таки ночь – время для отдыха. А именно сна. И он нужен, пожалуй, даже важнее тёплых слов. Не всех, конечно, но всё же. – Поздно уже. Спите. И перечить никто не стал. Усталость накатила на обоих. Так что и сон сейчас был нужным и желанным. – Солодких снів, Федіронько. – Dors bien³, mon soleil. – После выключения всего лишнего освещения, Фёдор напоследок вновь поцеловал Николаюшку в лоб, желая доброй ночи. – Vous aime.⁴ Время пройдёт, и все болезни болезни тоже. Пройдёт и зима вместе с холодом, разрешив теплой погоде заменить её, но она обязательно оставит после многое. По крайней мере, приятные воспоминания уж точно. Оставит память о самых тёплых разговорах, даже зимнего холода и не вспомнишь, о радостных событиях, о праздниках и обо всём, что приносило и оставило после себя чувства. О скользком льде, на котором вдруг случайно поскользнулся, а после наблюдал за либо старательно пытавшегося подавить улыбку и смех, что в итоге обернётся неудачей, товарища, либо и вовсе не сдерживающегося в этом плане друга. И как же после такого не заставить упасть и его? И даже простое, но невероятно красивое, переливающееся разными цветами вечернее небо тоже сохранится где-то в памяти. Все события и вообще вся зима была очень важной, и по её окончании это будет понятно и ощутимо. На смену морозной поре придёт более тёплая – весна. Казалось бы, столь незначительная, моментами даже раздражительная, но до чего же особенной она была. Принесёт с собою старые воспоминания, заставив отголоскам былой мелодии прозвучать в душе, расцветая вновь. Быть может, уже не столь яркой, но всё равно приятной и ценной она о себе напомнит. Принесёт тепло и радость, принесёт цветение всего вокруг, внесёт в мир красок и вдохнёт в него жизни. И сама пора словно вся наполнена ею окажется. И хорошо в ней будет. А после и лето. Жаркое, знойное, зато до чего же весёлое и живое. Наполненное счастливыми воспоминаниями и особой атмосферой. Да, душащей своей до ужаса высокой температурой, зато ободряющей тёплым солнцем, красивыми рассветами и очаровательными закатами. Прогулками поздними вечерами или даже ночами, или наоборот – очень ранним утром. Но каждая была наполнена приятными событиями, и всё останется, найдя и заняв своё место в сердце. Тем же летом Фёдор обязательно обнял бы Николая, да подарил тому небольшой букет излюбленных им ромашек. Да только их, скорее всего, и он сам бы первее вручил бы своему приятелю в ещё большем количестве. Но всё равно и это замечательно. А после придёт и осень. С запахом кофе, книг и дождя. Оживлённости, но и серости с постепенно всё больше на растущей тоской. Прохладная, но атмосферная и вдохновляющая. Заставляющая расплавившийся от летней жары мозг собираться вновь и включаться в работу. Но и она, замечательнейшая осень, обязательно найдёт, чем порадовать. Но всё это потом. А всё найважнейшнее прямо здесь. Сейчас. Пока за окном кружатся снежинки и в небе светят яркие звёзды. Где-то в душе тоже пляшут друг с другом все приятные, подобные звёздам, мысли и события. И именно сейчас там же день за днём рождается мелодия. Красивая, гармоничная, но не лишённая минорных нот. И изо дня в день в ней появляется одна новая, а, быть может, и вовсе один прекрасный день будет способен записать целый такт. Во всяком случае, это мелодия не слышна ушам, она не звучит где-то вокруг, она звучит прямо внутри, исходя из сердца. И даже если одного человека от другого будут отделять тысячи километров, эта мелодия всё равно сумеет дойти до чужого сердца. И ей тоже обязательно будет выделено в душе особое, ценное место

★