Твой реванш, детка (18+)

— Бармен! Ещё такое же! — Омега с лихим стуком поставил на стойку бокал, который только что выглотал в один присест. — Вху-ух… Жара. И он небрежно рванул пуговицу на своей шикарной рубашке так, что она отлетела. Но парень этого, кажется, даже не заметил. Он скользил нетрезвым взглядом по скудному пока танцполу, однако сам танцевать не спешил. Хёнджин нахмурился. Как бы не было проблем потом с этим… Он пристально осмотрел омегу — благо, с его места этот невысокий крепенький милаха был виден как на ладони — …с этим красавчиком. На самом деле Хёнджину всегда нравились именно такие — быстроглазые, пухлогубые, розовенькие, без вот этой всей новомодной блёклости, до которой теперь принято было доводить себя омегам, желающим быть в тренде. Или как там это у них называется. Хёнджин этот тренд не понимал и таких, на которых и дышать-то было страшно, старательно избегал. Ему нравились иные… ну… помягче и послаще. К их тёплым губам могли прилагаться очаровательные щёчки и пышные бёдра — Хёнджин был не против: он любил хорошенько пощупать и полапать омегу, прежде чем трахнуть, а ещё — покусать, чтобы плоть была под зубами, а не кости. Так что да, округлости приветствовались. Хотя вот конкретно этот красавчик был скорее мускулистым, чем пухленьким. И Хёнджин не удивился бы, если бы под этим его шикарным костюмом были бицепсы, крепкий торс и кубики. От мысли об этом у него дёрнулось внизу, он скрипнул зубами и снова дал себе слово, что возьмёт выходной на следующей же неделе и съездит к милому знакомому шлюшке, полностью в его вкусе, чтобы позабавиться с ним на славу и сбросить пар. Сам Хёнджин, кстати, был высоким и очень сильным, но внешность у него была ужасно неподходящая для мужественного альфы: он был вызывающе, просто до собственной тошноты — красив. Нет, он не жаловался, конечно, даже наоборот: смущённые и обманутые его внешним изяществом, быдловатые нарушители спокойствия оказывались на полу с его ногой на горле гораздо быстрее, так как его длинные высветленные волосы и оленьи глаза внушали им вайб безопасности. И напрасно. Он в совершенстве владел несколькими техниками боя, стрелял без промаха и мог использовать любой предмет интерьера как для обороны, так и для нападения. Его сослуживцы, которые выбрали его своим командиром через три недели после начала службы, могли это подтвердить. А всё благодаря отцу, который, когда увидел первые синяки на уже тогда слишком красивом лице сына, молча взял его за шкварник и отвёл на первую тренировку к самому суровому тренеру в той школе боевых искусств, где был директором. Сам не учил, так как не хотел отхватывать звездюлей от боевитого папки Хёнджина, державшего в своём маленьком кулачке и дом, и семью, и свою собственную фирму. В общем, с родителями альфе Хван Хёнджину повезло, а вот со внешностью не очень. Однако он крутился, плевал с высокой колокольни на насмешки, а когда плевки не долетали — бил чётко в морду, как учили, чтобы один раз — но запоминалось на всю жизнь. И вот он здесь, совладелец ночного клуба, где начинал охранником. Правда на этой неделе ему пришлось вспомнить как раз эту страницу своего прошлого: во-первых, его друг, товарищ и совладелец клуба Бан Чан, который отвечал за персонал, улетел в свадебное путешествие, а начальник охраны Ким Намджун был в больнице с переломом ноги (ничего криминального, просто одна уроненная на кухне собственной квартиры банановая кожура). А во-вторых (беда не приходит одна, естественно), два парня из охраны были уволены за неподобающее поведение с клиентами. У них тут с этим было строго, а ребятки слишком близко к сердцу восприняли мнение пьяного в дупель придурка о своих интеллектуальных способностях. Судя по результату, клиент был всегда прав, а вот парням надо было работать над самообладанием. Вот так и получилось, что совладельцу клуба «Белый эльф» пришлось временно занять место начальника охраны и нанять в спешном порядке двоих из фирмы папы (благо тот быстро подогнал толковых ребят). И вот теперь Хёнджин имел счастье наблюдать, как один симпатичный до ужаса омега надирается в одно своё симпатичное рыльце у барной стойки. И, честно говоря, осуждать его было трудно: на его месте, верно, Хёнджин надирался бы ещё активнее. Потому что потому: историю разочарования этого красавчика в жизни вообще и в альфах в частности он, к своему собственному неудовольствию, наблюдал лично. Альфа этого милашки был в клубе «Белый эльф» постоянным клиентом. Он буквально каждую неделю гулял у них, много пил сам, выпив, шёл плясать на танцпол и вытягивал туда за собой своего партнёра. Вернее, одного из двух. Он таскал их в этот клуб по очереди, одинаково щедро поил, а когда они под алкогольными парами начинали смеяться и щедро давать себя лапать и целовать, вёл танцевать. На танцполе альфа развязно щупал их, засасывал, а после иногда вёл в уборные, где они отсасывали ему или он их трахал, порой даже не прячась за хлипкими дверями кабинок. Поэтому те, кто работал в клубе, всё видели и знали. Пареньки — оба — были невысокими и хрупкими блондинчиками, ломались и жеманились, густо и умело красились, но было видно, что не шлюхи — так, богатенькие мальчики, которым хотелось развлечься, вот они и таскались по барам да по клубам с такими вот щедрыми альфами, как этот, который был старше их лет на пять. Такие мальчики-красавчики велись на щедрость и веселье, а потом давали себе засадить поглубже и считали это всего лишь милым и почти обязательным в той жизни, которую себе выбрали. Альфа развлекался с ними здесь в течение этого года, и все успели к ним привыкнуть. Не то чтобы одобряли, но кому какое дело было до чужих успехов в личной жизни? Те, кто помоложе, завидовали: альфа выглядел респектабельным, несмотря на своё развязное поведение. «Белый эльф» имел репутацию заведения именно для мажорчиков, которым деньги папаш жгут карманы. Так что всё было в порядке. Но неделю назад этот альфа привёл сюда вот этого милаху. Хёнджин тогда тоже был в клубе и слышал, как бармены азартно ставили на то, окажется ли этот новенький одним из гарема альфача или просто мальчиком на один раз. Охранники спорили, даст ли этот на вид приличный омежка своему развратному спутнику сразу в туалете или всё же тому придётся тратиться на лав-отель. Проблема была в том, что этот юноша вовсе не был похож на двух других. Он был и одет приличнее, и не был хрупким, так что не соответствовал современным представлениям об истинно омежьей красоте — был крепким, широкоплечим и плотным. Да и держался он совсем иначе: скромнее и с таким чувством собственного достоинства, что даже сам альфач был рядом с ним другим: не лапал, не лез с мокрыми своими поцелуями, улыбался мягче и как-то теплее, что ли. Ко всеобщему изумлению, они чинно сидели и пили коктейли на лучших местах в вип-зоне, а чуть позже к их столику подтянулись ещё несколько ребят, видимо, друзья, и они стали праздновать что-то. Оказалось — помолвку альфача с этим милым омегой. Персонал был изумлен и разочарован: проиграли все. И только Хёнджину было горько и обидно за симпатягу омегу, который смотрел на альфача весёлыми живыми глазами, о чём-то быстро, чуть в нос говорил — да так, что друзья смеялись. Но его спутник уже через короткое время стал высматривать на танцполе кого-то. И через пару часов, когда Хёнджин отвлёкся на бумаги, ему принесли кофе и с таинственным видом сообщили, что к альфачу пришёл один из его прежних любовников и сейчас они громко и весело проводят время в приватном кабинете. — Погодите, а… тот омега, с которым он пришёл? — нахмурившись, спросил Хёнджин. Официант пожал плечами. — Сидит. Оставили его с каким-то хмырём из их компании, сразу видать — душнилой. Сидят, мирно беседуют. То есть… — Официант засмеялся. — …пытаются перекричать музыку, беседуя. А этот его… развлекается. Вот ведь — живут же люди! Тогда Хёнджин подумал, что рассказать всё омеге будет нелепо, да и кого интересовало его мнение? Неужели можно быть таким глупым и слепым, чтобы позволять изменять себе прямо в день помолвки — и ничего не чуять? И он постарался забыть об этом, хотя на сердце его ещё какое-то время было тяжело. И когда они уходили из клуба и наткнулись на него, выходящего из своего кабинета, он не удержался и мягко, ласково улыбнулся прямо в сияющие добрым и каким-то невыносимо наивным светом омежьи глаза. И они заискрились и вернули ему его улыбку. Сердце снова болезненно дрогнуло — и Хёнджин тут же приказал себе выкинуть эту блажь из головы. Но, как выяснилось, всё тайное всё же становится явным. И сегодня тот самый милый омега пришёл в бар рано, почти к его открытию, и, как по секрету сообщили Хёнджину, празднует здесь в одиночестве расторжение помолвки с этим, который. Бармены наливали ему едва ли не бесплатно, а Хёнджин лично решил присматривать за ним. Мало ли что. Обидит кто или что… Но омега пока вёл себя прилично, пил, правда, многовато, однако Хёнджин увидел, что наливают ему разноцветные, но схожие по составу коктейли, да к тому же и малоалкогольные. Мысленно он отметил для себя выдать барменам премию: чувствовать клиента — профессиональное качество любого, кто работает с людьми. А чувствовать клиента-омегу — это уже высший пилотаж. Таких работников надо, безусловно, поощрять.

***

— Добрый вечер, господин. Позвольте представиться: Хван Хёнджин, начальник охраны клуба «Белый эльф». — Хёнджин учтиво улыбнулся и снова поклонился немного потерянно глядящему на него снизу омеге. Сейчас, поближе, он разглядел его лучше. У юноши (о, да, он был молод, года двадцать два — двадцать три, не больше) было не просто симпатичное — красивое лицо, высокие скулы, глаза небольшие, но очень приятного оттенка горячего шоколада, и просто невозможно очаровательной формы губы — пухлые и даже на вид очень сладкие. Парень медленно моргал длинными ресницами и явно пытался понять причину такого внимания к себе. Он уже какое-то время не танцевал, хотя большую часть вечера провёл на танцполе, лихо и отчаянно отдаваясь музыке и своим счастливым партнёрам по танцам, которых было достаточно много. Именно это и тревожило Хёнджина больше всего. Ясно было, что юноше и так в совсем недавнем прошлом сильно не повезло с альфой. Ушлые бармены уже шепнули Хёнджину, что паренёк на самом деле в большой печали: он совершенно случайно обнаружил в телефоне своего неверного возлюбленного много домашнего порно, на котором было много разных омег. Оказывается, этот придурок ещё и на телефон снимал свои похождения. Омега этот был из достаточно богатой семьи, которой скандалы были ни к чему. Он и так уступил уговорам своих родителей рассмотреть этого альфу в качестве своего жениха, несмотря на не очень хорошую его репутацию. Но узнав всё, швырнул кольцо в лицо альфе и ушёл. Тот звонил за вечер несколько раз, но омега сбрасывал его звонок: не собирался Чанбин — так звали юношу — больше с ним ни разговаривать, ни видеться. Хотя, как пьяно шепнул он одному из барменов, его папаша был бы не против, если бы скандал этот замяли и он вернулся к блядуну: уж очень перспективной была сделка, под которую замутили они этот брак. Не договорной, так как омеге очень нравился неверный жених, но тем не менее очень выгодный обеим семьям. Хёнджина задела эта история, и он стал внимательнее присматривать за парнем. А когда увидел, как двое развесёлых завсегдатаев клуба стали теснить его к уборным, он встал у них на пути, перехватил руку смеявшегося весело и очаровательно Чанбина, который явно мало что соображал, и потянул его молча за собой в сторону. Парни было стали бычить, но за Хёнджином материализовалась пара охранников, так что они отстали. Хёнджин отвёл Чанбина, покорно следующего за ним, в тёмный уголок за перегородкой в глубине зала, молча усадил и приказал дать ему пару оздоровительных коктейлей. Всё-таки ему нужен был адрес, по которому надо было красавчика этого отвезти. Однако когда он пришёл к нему в следующий раз, Чанбин сладко спал, умостившись в уголке диванчика. И Хёнджин какое-то время залипал на его очаровательное лицо с надёжно сомкнутыми длинными ресницами и чуть выпяченными губами. Да… Этот омега был очень красив. И заслуживал того, чтобы все его мечты и желания осуществлял альфа достойный. Хёнджин повздыхал и оставил парня спать, приказав наблюдать за ним и позвать, когда он проснётся. Но Чанбин проспал до конца смены Хёнджина, так что тот решил отвезти его сам, не передавать в руки таксистов это очаровательное полусонное существо. Чанбин согласно кивнул на его предложение, спустился за ним на парковку и сел в машину. Там всё и началось. Хёнджину казалось, что Чанбин хотя бы немного проспался, однако юноша, едва они отъехали, вдруг развернулся к нему и сказал, пьяно кося глазами: — Переспи со мной, охрана… мм… охранник. Хёнджин хмыкнул. — Обязательно. Адрес скажи. — Н-не ска-ажу… Чанбин неловко подрагивающими пальцами стал приглаживать свои волосы, потом вытер щёки, и Хёнджин, который видел это лишь краем глаза, так как смотрел на дорогу, с каким-то щемящим чувством понял, что омега вытирал слёзы. А потом он вдруг ясно осознал, что та нежная, терпкая свежесть — что-то восточное и морское одновременно — которая витала в машине, — это аромат этого омеги. Он украдкой вдохнул несколько раз поглубже и едва не закатил глаза — так это было приятно. — П-переспи… ну, что тебе стоит? Разве я так уж на самом деле… эээ… плох? Хёнджин тяжело вздохнул и покачал головой, но ответить не успел, Чанбин положил руку ему на колено и снова склонился к нему. — Как тебя зовут? — Хван Хёнджин. — Послуш-ша-ааа… — Чанбин вдруг сладко зевнул и, кажется, сам этому удивился: глазки у него стали круглыми, и он смущённо хмыкнул, а потом торопливо заговорил: — Дай мне шанс, Хёнджин, хорошо? Я… Я — ты не смотри, что такой на вид… эээ… — нет! Я смогу заинтересовать тебя! Я не выгляжу нежным цветочком, как любите вы все, но я не зануда, это неправда! Последние слова прозвучали с какой-то внутренней болью, на которую чуткий к таким вещам Хёнджин тут же откликнулся: — Ты очень красивый, Чанбин. Но таким красивым омегам нельзя вот так откровенно… — Ты мне нравишься! — выпалил Чанбин явно первое, что пришло ему от отчаяния в голову. — Ты… Ну, я весь вечер… Увидел тебя, ещё тогда, когда пришёл, помнишь? Ты наверху стоял. Ну, и ты мне понравился. — Так же, как и те, с кем ты обжимался потом на танцполе? — негромко спросил Хёнджин. На самом деле мысль о том, чтобы воспользоваться странным желанием омеги, у него в голове была. Он понимал, почему Чанбин просит его об этом: хочет отомстить. Все они — думаете, он таких раньше не видел? — хотят отомстить тем, кто их так оскорбил. И этот юноша был обижен не на шутку. Но признаваться в этом упорно не хотел. — А… А это я хотел привлечь твоё внимание! — выдал он. — Видишь — привлёк, ты увидел и оставил меня… эээ… ну, там. — Всё немного не так было, — пробормотал Хёнджин, чувствуя, как рука Чанбина, оглаживающая ему колено и выше, медленно, но верно пробуждает в нём нехорошее и тёмное. Он осторожно взял его ладонь и убрал со своего колена, но стоило ему положить руку обратно на руль, ладонь вернулась и сразу накрыла место у паховой складки. Пальцы сжали плоть под тканью брюк, и Хёнджин скрипнул зубами. — Убери руку, глупый омега. Я не железный, а мы в машине. — Хочешь, трахни меня здесь. — Чанбин суетливо оглянулся и светло улыбнулся. — У тебя красивая машина. Оказывается, охрана в клубе очень хорошо зарабатывает, верно? «А тебя именно это во мне и привлекло? — надо было сказать ему. — Так ты просто маленький меркантильный шлюшка?» И всё, Хёнджин был уверен: вопрос решится сам собой, оскорблённый омега в худшем случае даст ему по физиономии, в лучшем — просто обидится и умолкнет. Но… Но он промолчал, лишь зубами скрипнул, когда пальцы омеги стали поглаживать его член, чертовски отзывчивый сейчас в силу определённой вынужденной голодовки в течение трёх месяцев, кажется, если не больше. — Я же чувствую, что ты не против, — неожиданно мягким и глухим, бархатистым тоном сказал Чанбин. — Альфа… Я сделаю всё, что ты захочешь… Хёнджину пришлось стиснуть руль сильнее, потому что этот голос омеги и неожиданная тонкая струя медовой сладости, что пробилась в его аромате, заставили его язык остаться за зубами, и требование прекратить это безобразие он так и не озвучил. Лишь несколько раз выдохнув и силой воли приведя себя в нужное состояние, сквозь зубы поцедил: — Неужели всё, что захочу? Поедешь ко мне? Хочешь… чтобы я тебя… мм… хватит, омега, не… надо… — Пальцы Чанбина уже ласкали его откровенно, рука шуровала между его ног — и у него не хватало силы воли остановить её. — Хватит, прошу… Ладно, ладно… едем ко мне. «Слабак! — тут же хлестнул его внутренний голос. — И что ты делать с ним будешь?» «Напою и уложу спать, — скрипнул он мыслью в ответ. — Что же ещё? Это он здесь такой смелый, а там… И дверь не закрою: сам проспится и смоется, пока я ещё спать буду. Знаю я их таких, правильных». Однако в лифте, который нёс их на пятнадцатый этаж Хёнджиновой элитной многоэтажки, Чанбин прижал его к стенке так, что сомнения в своём плане у него появились тут же и пребольшие. Омега обнял его одной рукой, оказавшейся весьма сильной, а второй начал опять поглаживать и мять ему член. Хёнджин уже не противился: стискивая зубы, он обнял омегу в ответ и закрыл глаза. Ладно. Ладно, ладно, пусть делает пока, что хочет, всё равно главное — устоять в квартире, а здесь… Он рвано выдохнул, когда Чанбин, который был ниже его на полголовы, вдруг дёрнул его воротник, расстёгивая ему рубашку, и приник к его горлу. Язык у омеги был горячий и скользкий, он мокро вылизывал Хёнджину ключицы, а потом губами накрыл его кадык и стал мягко посасывать, не переставая упорно ласкать внизу. Хёнджина на самом деле взяло всерьёз, потому что не так часто ему приходилось иметь дело с такой трогательной омежьей настойчивостью. Было сразу понятно, что для Чанбина приставать к альфе в новинку, но базовые какие-то знания о том, как возбудить партнёра, у него имелись. И он словно пробовал Хёнджина, не нагло, не настырно — упрямо и отчаянно. И почему-то возбуждало это по-настоящему, тяжело и тёмно, всерьёз. Хёнджину хотелось перехватить инициативу, вжать юношу в стену основательно, попробовать его губы на вкус, а потом, развернув, выдрать пальцами, чтобы не смел, чтобы не вздумал больше никогда… ни… кому… Чанбин потянул ему подбородок вниз и поцеловал. Коротко, сладко-сладко его сочные губки прижались к Хёнджиновым, и тот не выдержал. Он обхватил Чанбину голову и впился в него по-настоящему. Страстно посасывал он тёплые, влажные губы омеги, чувствовал, как руки того скользят испуганно и робко ему по груди — и вроде бы не отталкивают, просто просят быть не таким настойчивым, но Хёнджин уже не мог. Он стиснул парня в объятиях, развернулся, прижал к стене и, вдавливая затылком в неё, стал терзать ему губы всерьёз: брать в рот глубже, вылизывать, прикусывать. И через пару мгновений Чанбин застонал… Растерянно, низким страстным голосом… робко и беспомощно… Если бы лифт не открылся, Хёнджин трахнул бы его прямо здесь. Но звук открывающихся дверей привёл их обоих в чувства, так что он отпрянул от омеги и лишь через пару секунд смог сфокусировать расплывающийся взгляд на румяном лице с совершенно потерянными глазами. Они оба тяжело дышали, но Хёнджин сумел выдавить, первым приходя в себя: — Такси… вызвать? — Что? — Чанбин трепетал ресницами и произнёс это почти беззвучно. — Если ты… войдёшь ко мне… я тебя уже не… отпущу. Сейчас пока ты можешь… — Не надо такси, — помотал головой Чанбин, схватился за отвороты его пиджака и силой притянул к себе. Жарко выдохнул в губы: — Ещё хочу. — И снова впился губами ему в губы. Лифт дважды пытался намекнуть им, что место они выбрали для столь жаркого поцелуя неправильное, но на закрывающиеся и тут же открывающиеся двери они не обращали внимания. Однако когда в одной из дверей на площадке пиликнул замок, Хёнджин очнулся, оторвался от высасывания морской сладости из губ пьяного от его откровенного аромата Чанбина, подхватил его за пояс и едва ли не потащил к своей двери. Соседом напротив был весёлый, одинокий, немолодой уже альфа, который был явно каким-то богатым папиком, так как «деток» своих он выбирал по одному принципу — чтобы ноги от ушей и задница покостлявее. Но тратился на них сполна, так как уходили они от него довольными. Не то чтобы Хёнджин наблюдал, но жил здесь уже пять лет, как и этот папик, так что кое-что, но невольно видел и слышал. На Чанбина, свисающего у него с плеча, сосед посмотрел оценивающим взглядом, пока они шли до своей двери, и отчего-то Хёнджину ужасно захотелось дать в морду этому старому придурку, когда тот беззвучно чмокнул губами и показал ему большой палец. Понятно было, что омегу он заценил, хотя Хёнджин бы предпочёл, чтобы он свои наглые глаза держал подальше от этого омеги, который рвано дышал и цеплялся за его руку. Злость на старого блядуна, однако, отрезвила его, и, когда они вошли и дверь за ними начала закрываться, Хёнджин придержал её и тихо сказал тут же вскинувшему на него глаза Чанбину: — Ты уверен, малыш? Ты… ты точно хочешь здесь остаться… у меня. Чанбин молча потянул его на себя, Хёнджин выпустил ручку двери, и та закрылась с тихим чмокающим звуком. А Чанбин уже был перед ним на коленях. У Хёнджина перехватило дыхание, когда омега прямо и откровенно посмотрел на него снизу и, не отрывая от него этого взгляда, стал расстёгивать ему ширинку. — Ты… Ты ведь понимаешь… — судорожно вздохнув, всё же выговорил Хёнджин. — Понимаешь же, зачем ты… это всё… — Попробуй… останови меня. — И Чанбин взял у него в рот. Хёнджина накрыло звенящей волной, прошедшей через тело, истосковавшееся по ласке, внизу налилось всё каменно, медленно захватывало его необоримое, жадное желание наслаждения. Этот омега сам его хотел. Этот омега сосал так же неумело и так же отчаянно… как и целовался. И это рождало в альфе желание наказать его, проучить, чтобы знал, как соваться с такими вот наглыми и откровенными заявками на инициативу к сильному и властному партнёру, чтобы не думал, что он, Хван Хёнджин, словно прирученный зверёк, будет сладко стонать по его команде. Не-ет… Нет, детка. Ты должен понять, кто здесь хозяин. Ты должен осознать, что это ты уже не сможешь никого остановить. И Хёнджин положил обе руки на голову старательно облизывающего его член юноши, стиснул её по бокам и, прошипев: — Замри… И открой шире, омега, — стал толкаться в горячий и до звёзд мокрый рот. Омега дёрнулся, схватился за его бёдра, но не посмел противиться. И Хёнджин стал трахать его размеренно и глубоко, так, что всё тело Чанбина сотрясалось от позывов, но он держался молодцом: покорно брал, судорожно сжимался и пытался сглотнуть — и это лишь больше пробивало Хёнджина острым наслаждением. Он ускорился, перехватил голову омеги за подбородок и лоб, заставляя отрыть рот ещё шире, и зарычал от удовольствия, когда член стал входить глубже, а омега жалобно и глухо застонал, а потом судорожно сглотнул несколько раз, от чего Хёнджин едва не кончил. Поняв, что ещё раз так — и не удержится, он отпустил Чанбина, и тот закашлялся, вытирая дрожащими пальцами себе рот и жмуря глаза. Они всё ещё были в одежде, и надо… надо было бы снова спросить омегу, хочет ли он продолжить, но у Хёнджина не осталось ни сил, ни благородства, так что он лишь склонился над парнем, поднял его голову за подбородок и поцеловал в мягкий мокрый рот, властно и жёстко, так, как хотелось всё это время, а потом заглянул в его мокрое от слюны лицо. — Продолжим, — не спросил — сказал он, и Чанбин прикрыл в ответ глаза. Хёнджин подхватил его за плечи, потом на руки; омега уцепился за него, испуганно вскрикнув и тут же досадливо зашипев, но альфа уже мало что слышал: он тащил свою добычу в логово, где собирался терзать и нежить этого доставшегося ему так случайно и так вовремя послушного зайку — и, сладко измучив, потом уже решать, что с ним делать дальше. Однако зайка вдруг дёрнулся в его руках, как только понял, куда его принесли, и, когда Хёнджин опустил его на пол, вжался в стену и вцепился пальцами альфе в рубашку, не даваясь обнять. — Подожди, подожди, под… подожди… — глотая воздух и задыхаясь, пролепетал он. — Пон-нимаешь, у меня… я ничего не… у меня нет с собой… и я ничего не пил такого, чтобы… ну… — О, мой сладкий, — прошептал Хёнджин ему в ухо, отдирая от себя его пальцы и силой обнимая, — не бойся, у меня есть, есть, чш-ш… ну же, не бойся меня. Со всё нарастающей уверенностью чувствовал он, что не сможет уже отпустить парня, несмотря на то что в ответ на его жаркий шёпот тот лишь замотал головой и снова уцепился, пытаясь удержать, не дать стиснуть себя крепче. — Нет, нет, альфа… Я не могу… то есть я вряд ли тебя смогу… так. У меня сложно всё с этим… вроде как… Да и не было… давно никого, пон-нимаешь… я не хочу, чтобы… я… пог… погоди… Но Хёнджин не мог уже ждать и годить. Силой приподняв подбородок Чанбина, он впился в его губы, нежные и неожиданно солоноватые, бархатно проурчал, когда омега, замерев на полуслове, выгнулся в его руках и, отпустив рубашку, опустил беспомощные руки, а потом, чтобы уже точно не вырвался, точно сдался, Хёнджин опустился перед ним на колени и быстро расстегнул пуговицы на щегольских узких джинсах. Чанбин задышал часто-часто, но не оттолкнул, когда альфа потёрся лицом о его член, явно опавший после жёсткого минета в прихожей, но всё ещё полутвёрдый. — Какой… славный… омега… — прошептал Хёнджин, ведя руками вверх, до его груди, с наслаждением ощупывая его налитое юными силами тело. — Ммм… всё как я люблю… такой сочный… Чанбин выгнулся и растерянно простонал, когда ладони Хёнджина сжали ему грудь и стали мять её, прихватывая и чуть потягивая горошинки сосков. — Такой упругий… — Хёнджин мягко обхватил губами член парня, скрытый боксерами, и потёрся снова. — Сладкий… Помоги мне… Он не переставал лапать грудь омеги, с наслаждением чувствуя, как крепнет член парня, как остро стоят его соски и дрожит напряжённой стрункой всё его тело в жадном ожидании ласки. — Разденься для меня, детка… Давай, малыш, хочу почувствовать тебя… настоящего… Хищно прищурившись, он увидел, как руки Чанбина, словно отдельно от него живущие, потянулись к рубашке, неловкие дрожащие пальцы стали расстёгивать пуговицы, дошли до пояса джинсов, замерли — и потом неуверенно потянули их вниз вместе с боксерами. Хёнджин помог ему: стянул рубашку и потащил до щиколоток низ. Омега медленно переступил и остался в чёрных носках, которые Хёнджин, продолжая потираться о его член, тоже с него снял и отбросил в сторону. Омега стоял перед ним обнажённый, и Хёнджин не мог отвести от него глаз — таким великолепным, словно вылепленным великим скульптором, казалось ему это тело. — Ты прекрасен, — прошептал он, снова обнимая Чанбину бёдра и касаясь губами его живота и гладкого, шелковистого паха, — ты просто прекрасен, мой омега… — Он взял в рот бархатную плоть, твёрдую и ароматную, и стал сосать. Чанбин стонал, не переставая, он отзывался на каждый глоток, на каждый стон Хёнджина, он подставлялся его рукам, жадно и откровенно щупающим его, ласкающим его дрожащее тело. Словно в забытьи, опираясь плечами на стену, он то вправо, то влево резко поворачивал голову с закрытыми глазами, а потом схватился за плечи Хёнджина, потому что тот, помяв ему половинки, скользнул между его ногами к омежьему входу. Там было всё мокро так, что хлюпало, текло сзади по бёдрам вязкими каплями, и Хёнджин, зарычавший от восторга, без труда вошёл в это сочное нутро двумя пальцами. Чанбин хрипло вскрикнул, но Хёнджин снова и снова толкался в скользкую горячую глубь, продолжая насаживаться ртом на его член. У него самого всё затяжелело внизу до звона, с неизъяснимым наслаждением представлял он, как будет брать это нутро, как будет в нём жарко и хорошо. Эти мысли не помешали ему довести дело до конца: он насадился глубже, когда омега застонал ниже и отчаяннее. Содрогнувшись, Чанбин кончил ему в рот, вскрикивая и стискивая его голову. Хёнджин сглотнул и расплылся в улыбке: омега был вкусным, что было для него немаловажно. Он любил ласкать таких вот сладких милах, но не все были ему по вкусу, а этот… О, он был солоноватым и свежим, как и его аромат. Идеальным. Утомлённый такими ласками, Чанбин дался в руки легко, сам лёг на постель и раздвинул ноги, когда Хёнджин ещё раздевался, глядя на него прищуренным внимательным взглядом. Он уже понимал, что омега не будет противиться, но ему не хотелось всё же брать совсем уж не готового к этому человека. Так что он снова, пересиливая себя и рычащего внутри зверя, склонился над ним и тихо спросил: — Мне остановиться? Эй, Бини… Мне… оставить тебя? — Н-нет… — тихо отозвался тот, не открывая глаз. — Я хочу… чтобы ты попробовал дойти до конца… Пожалуйста… Но если что… мм… просто… Голос его оборвался тугим всхлипом, да и сказано это было как-то странно, так что Хёнджин на мгновение остановился, хмурясь, но Чанбин вдруг приподнялся, обнял его за плечи, притянул к своей шее, откидываясь обратно на постель, и на альфу обрушился нежный, манящий аромат истинно животного желания. Хёнджин тут же забыл обо всех своих сомнениях и с рычанием набросился на омегу. Перевернув Чанбина на живот, он вошёл в него на краю постели, стискивая его бёдра и упиваясь его стонами. Как он и думал, нутро омеги было умопомрачительно тугим и горячим, но явно малыш Бини готовился к встрече с судьбой, так что даже без растяжки там было всё вполне мягко. И всё же чувствовалось, что часто поганец жених его не баловал, или Чанбин был сам достаточно умён, чтобы не тратить себя на этого мерзавца. Хёнджин злобно скалился, когда мысль об альфе-блядуне мелькала в его голове, ревниво стискивал сочные бёдра омеги, что стонал под ним, и долбил отчаянно, быстро и жёстко. Если же в аромате омеги начинало жалко кислить, Хёнджин наваливался на него, заставляя опуститься полностью на постель, мял его под собой, гладил, кусал ему шею сзади, лизал плечи и лопатки — и толкался глубоко, медленно, добиваясь, чтобы каждый толчок отзывался у омеги долгим сладким стоном. Не выдерживал, поднимался — и снова вбивался в выгибающегося парня в коленно-локтевой, звонко шлёпая по тугим половинкам. Когда он поднимал Чанбина на колени в жажде снова и снова пощупать его рельефное, сильное тело, когда впивался губами в его шею, он чувствовал, как судорожно дёргается омега в его руках, слышал его жаркие стоны — и купался в этом его откровенном наслаждении сексом с ним, альфой Хван Хёнджином. Он кончил два раза, оба раза внутри, в презерватив. Истерзал Чанбина до полуобморока, но тот ни разу не воспротивился, подавался покорно, подставлялся и подмахивал. Он тоже кончил дважды, стискивая пальцы Хёнджина своими горячими ладонями. — Джин. Джин… Джин… — лепетал он, падая на смятую постель, опустошённый и всё ещё с членом альфы внутри. — Джини… И Хёнджин ощущал, как новые силы наливают ему тело желанием, как снова и снова он хочет брать этого потрясающего парня, как подходит нутро этого омеги всем его альфьим желаниям — и поражался тому, как можно было изменять такому партнёру. Как можно было променять его на двух тощих жердёлок, манерно выгибающихся при виде любого самца с толстым кошельком. Перемазанный собственной спермой, своей и Хёнджиновой слюной, соками своего тела — обессилевший Чанбин казался ему чище и невиннее любого из тех, с кем его альфа ему изменял. И Хёнджин искренне пожалел недоебыря, потерявшего его. Это же надо быть настолько невезучим, настолько альтернативно одарённым, чтобы не увидеть, не разглядеть в этом юноше такого чувственного и соблазнительного любовника! Хёнджин сходил в ванну и тёплым мокрым полотенцем обтёр спящему Чанбину живот, пах и задницу. А потом, с удовольствием ворочая слабое тело, натянул на него боксеры. Прикрыл одеялом и прилёг рядом, обнимая. Странно… Раньше ему всегда хотелось, чтобы омеги, с которыми он развлекался, побыстрее сваливали, как только утоляли его желания. Но этот… Он прижал к себе юношу, и тот, словно отвечая ему, бормотнул что-то невнятное и приоткрыл губы. Хёнджин закрыл глаза, уговаривая себя не поддаваться, но не смог. Осторожно повёл он по этим губам и чуть толкнулся пальцами омеге в рот. Было влажно, потянуло лёгким жаром возбуждения вдоль позвоночника, но Чанбин вдруг завозился, мотнул головой и, что-то сердито пробухтев, отвернулся на другой бок. Хёнджин стыдливо хохотнул и, прижавшись к его спине, снова закрыл глаза. Сон навалился на него мгновенной пеленой тумана, и проснулся он, лишь услышав какой-то отдалённый незнакомый звонок. Недовольный, он поморщился, но звонок умолк, и он вроде снова начал проваливаться в сон, однако его снова вырвал из него негромкий и сердитый голос. — …звонить. Я всё тебе сказал. Что? Я-я… Я? Не твоё дело, где я. И что? Я тебя не звал и не обязан был ждать. Да, я не дома. Где? Ах, правда? Я у альфы. Да, у альфы. У своего альфы! Да! Да, у своего! Нет, не ты. И никогда, наверно, не был ты. А он — да. Да — мой. Хёнджин окончательно проснулся и с интересом, не открывая глаз, слушал тихий, энергичный, раздражённый голос омеги, с которым провёл ночь. «Женишок объявился, — подумал он. — Какой, однако, настырный. Я бы, застукай меня с порно, постеснялся бы вызванивать в такую рань, а ему, видать, пох…» — Почему это вру? Что? Ах, да, ты говорил. Ну, как видишь, польстились. Да, да, да, мне плевать! — Хёнджин нахмурился. В голосе Чанбина была тщательно скрываемая, но совершенно очевидная боль и обида. — Кто? Альфа из клуба. Нет, не могу, с какой стати? Ты вообще кто такой, чтобы я тебе что-то доказывал. Жених? Я разорвал помолвку. Чего? Он спит… Да, рядом, я… И не подумаю!.. Хёнджин тяжело вздохнул и открыл глаза. Чанбин сидел к нему полубоком, на нём была рубашка — видимо, собирался смыться, но звонок застал его ещё не до конца одетым. Он по-прежнему говорил очень тихо: явно не хотел будить альфу, а почему не вышел — кто его знает. Хёнджин потянулся и осторожно вынул из рук вскрикнувшего от испуга и изумления омеги телефон. Повалился обратно на спину и, поднеся телефон к уху, лениво произнёс глуховатым и хриплым после сна и бурной ночи голосом: — Да? Кто это? И какого хера звонишь? В трубке на несколько мгновений образовалось полное молчание. Как и в комнате, потому что Чанбин, казалось, даже и дышать перестал, глядя на него своими широко открытыми перепуганными глазищами. Хёнджин улыбнулся ему и, подмигнув, спросил снова: — Ну? Хотел меня слышать? Услышал? — Ты кто, блять, такой?! — рявкнули ему в ответ. — Ты… Ты что, сука, выебал моего омегу? Ты эту дрянь что, вые… — Слушай сюда, скотина, — перебил его Хёнджин, добавив в голос металла, — если ты ещё раз подойдёшь к этому омеге, я тебе все ноги переломаю, а папашам твоих блядей перешлю фотки из клуба, где ты им по коридорам да по туалетам засаживаешь. Камеры там стоят везде, странно, что ты этого не знал. — Чт… Что?! Да ты кто такой?! — Я… Кто такой я? — Хёнджин снова прищурился на отчаянно моргающего Чанбина и, соблазнительно прикусив губу, приподнял бровь. Чанбин яростно покраснел и, отведя глаза, неловко кивнул. — Я альфа твоего бывшего, неудачник. — Это я-то неудачник? — захохотали ему в ответ. — Это ты…ты! С этой фригидной сукой ты ещё помаешься, ты… это ты… — Какой? — У Хёнджина глаза на лоб полезли. — Давай, давай! — изгалялся придурок на том конце волны. — Попробуй затащи его на свой хер, как же! Ночь с ним провёл? Да пусть не брешет, сука! Я пытался достучаться до его омеги полгода! Он ни в какую — жмётся, мнётся, вечно то голова, то жопа болит! А тут — ты посмотри — за ночь альфу себе нашёл, ёб… — Завали хлебало, сука, — тихо и зло сказал Хёнджин. У него сердце обливалось кровью: Чанбин явно слышал слова орущего бывшего, он снова мучительно покраснел и, поднявшись, начал дрожащими руками застёгивать рубашку. Хёнджин сердито хмыкнул и резко сказал: — Отвали от моего омеги — вот, что ты должен усвоить. И чтобы я тебя в «Эльфе» больше не видел, тварь. — И скинул. Чанбин, отвернувшись, натягивал джинсы, но Хёнджин не планировал отпускать его. По крайней мере пока. Так что, откинув телефон, он ухватил ахнувшего и жалобно заворчавшего парня за талию и повалил на постель, стиснул в жарких своих объятиях и, несмотря на его сопротивление, замял под себя. — Разве я сказал, что отпускаю тебя? — пропыхтел он, глядя в мокрые от слёз глаза омеги. — Куда ты намылился? — Отпусти, — выдавил Чанбин. — Хватит. Побаловались и… — Это ты баловался, пьяный мой зайка, а я… — Я тебе не зайка! — Чанбин ворочался, выламываясь из его рук, но Хёнджин был сильнее, несмотря на все его мускулы, так что, побившись в его руках, омега замер, блестя на него отчаянно сердитыми глазами, в которых, однако, были и настороженность, и испуг, и даже лёгкое возбуждение. — Ты зайка. — Хёнджин поцеловал его в нос. — Или кролик. — Он чмокнул его в губы. — Или… — Он придирчиво осмотрел алое от натуги лицо кряхтящего омеги. — Или поросёночек. Но хорошенький! — Тут же добавил он поспешно, увидев, как вытянулось от обиды лицо омеги. — Самый красивый! Ну же, Бини, не выдирайся. Ты же не оставишь вот просто так своего альфу? Чанбин зажмурился и тихо промычал, а потом прошептал, едва сдерживая слёзы: — Ну, может, хватит издеваться? Я и так понял, что… — Нихера… мм… извини. Нихрена ты не понял. И Хёнджин, отпустив его и силой уложив на спину, стал целовать сжатые упрямо губы, горячие щёки, влажные ресницы. Он гладил и снова и снова ласкал его шею и плечи, и нежно-нежно шептал начинавшему уже задыхаться и плавиться в его руках парню первое, что приходило на ум: — Ты самый сладкий… Ты самый нежный… Ты такой красивый… Я не встречал таких, я так рад, что ты… ты… — Что я… приставал к тебе, — всхлипывая и вздрагивая под его укусами, прошелестел Чанбин. — Что ты стал… моим реваншем? — Мм… — Хёнджин приник долгим поцелуем к мокрым и солёным его губам. — Слово-то какое. Ты и впрямь непростой, да? Хм, что же, это честь для меня, детка… Чш-ш… Я всё равно возьму тебя… утром ты ещё слаще, чем… вечером… то есть ночью... Ммм... ты так пахнешь... везде... Успел зубки почистить?.. Какой правильный крольчонок… — А ты нет… н-нет… н-н-не-е… ммм… да, да, да-аа… *** И пока истомлённый утренними ласками омега дремал рядом, Хёнджин взял его телефон и забил свой номер. Подписал: «Красавчик из клуба». Нахмурился, стёр. «Тот самый альфа» — стёр. Вздохнул, покусал губы и, ухмыляясь, вбил: «Твой реванш, детка».