Судьба смеётся — Линда плачет

      Линду всегда называли красавицей. Маленькая и милая белокурая девочка с голубыми, большими глазами. Не прелесть, ли?

Том всегда выделяля своей внешностью, — осанка, уверенный взгляд тёмных, словно бездна, глаз и черные вихри на голове.

Но Тома не называют очаровательным. Он — дьявольски красив лицом, а душу продал Сатане.

Это стало понятно всем воспитателям в тот момент, когда у Билли кто-то украл, а потом и повесил кролика.

***

      Линада, оставшись одна на задворках Лондона, пошла в церковь — молиться. Так делала мама, так делает и Линда.        Девочка не совсем понимает, но так оказывается легче жить. Хотя бы потому что она теперь живёт не на улице или в приюте, а в церкви, где есть еда и вода. Тут тепло.

Том считает себя особенным. Тома не понимают, оттого и не любят.

Его никто и не сможет понять, разумеется, Том же такой один. Особенный.

Том не признается, но даже такой особенный, как он, все же хочет иногда тепла. Просто, чтобы было легче. Но Том умный, поэтому он идет по тяжелому пути.

Пути где нет тепла, но зато есть трепет и уважение перед Томом.

***

Линда живет хорошо, ей нравится ее жизнь. У нее появилась подруга — Джейн, весёлая и заводная, но не капельки не усидчивая. Но Джейн хорошая, а это, как считает Линда, главное. — Эй, Лиди, ты чего, опять читаешь?! — голос у Джейн звонкий, разносится по округе и мешает читать, но Линда лишь смеётся, — Не смешно, совсем! Как так можно: читать и читать! — Это интересно, — Линда наклоняет голову к плечу, — попробуй. — Эээ.. Ишь чего удумала? Тебе небось эти книги ночами снятся! Тихий смех Линда сдержать не смогла, — Джейн потешно уперла руки на боках и возмущённо поднимала брови. — Видишь? Смеёшься — значит правда! Смех лишь усиливается. Прекращать хохот совершенно не хочется. Теперь смеются они обе, — двое девчонок по пятнадцать лет.

У Тома нет друзей, — лишь приближённые. Дети знатных семей поддерживают идеи Тома и ему это нравится. Том помнит, как тяжело ему было этого добиться. Том горд собой.

Он по прежнему идет по тяжёлому пути и не жалеет. Его уже уважают, остался лишь трепет, но Том знает, что добьётся этого. Не сейчас, — так потом.

В библиотеке пыльно, но Реддлу слишком нравится читать. Больше и больше.

       Книги интересные, они дарят тепло и согревают душу в тяжёлые моменты. Их, на крайний случай, можно и сжечь ради тепла.

У волшебников есть особенность, отличающая их от грязи под ногами, а именно от отщепенцев маглов. В колдовских сердцах горит огонь, способный провести нить к другому сердцу.

Теория родственных душ, очень увлекательная тема, — так думает сначала Том, — позже он узнает, что именно из-за этого сложно проводить эксперименты со своей сущностью. Со своей душой в том числе.

Гарпий дважды омерзительный собственноручно убил свою родственную душу и от ее души и создал свой первый хоррукс.

Крестраж был заполнен тем, что так чтат волшебники. Его не поняли. Том особенный и он будет жить вечно. А родственную душу, — балласт мешающий его гению, — нужно уничтожить. Вырвать с корнем.

Пятнадцатилетний Том улыбается.

***

      Линда верила в Бога. Ей не зазорно.              Линде нравилось ощущать себя защищённой, — в коконе из святых убеждений, зная, что она живет праведно, живёт так, что даже после смерти её ждёт только благодать и радость. Это была ее браня от страшного и несправедливого мира вокруг. По детски наверное, но Линде так было легче. Защититься от мира, которым правили грешники, жаждущие власти и не видящие ничего кроме себя и своей гордыни. Это было страшно. Так говорили святые сестры по ночам маленькой Линде. Она им верила.       Линде казалось, что закрывшись от мира стеной церкви, она отгородит себя от детей порока: тех, кто может ей навредить, тех, кто разрушит ее жизнь и ее убеждения, держащиеся на ее отчаяние и одиночестве.       Только закрыть глаза — сущее мгновение — а она видит, как будто на Яву, что все на чем держалась ее бренная жизнь рушится, как карточный домик, подверженный дуновению утреннего сквозняка.       Так хлипко и быстро, что даже никто и не заметит в этом мире, что юная и похоже совсем трусливая Линда Кэрил только что была уничтожена своими же страхами.       Невероятно жалко, — так бы сказала Джейн, — но Джейн была как второй год в могиле, только оказавшись в мире, так и исчезнув, словно и не было ее: такой свободолюбивой и храброй, что казалось, Джейн и вовсе не знает, что оказывается, должна была бояться. Она была яркой и жгучей, но выгорела, как спичка мгновенно и болезненно, разрушая себя.       Джейн не верила в Бога — она верила в людей и отчаянно ждала выхода наружу, в большой мир за оградой церкви. Она любила голубое небо, петь и смеяться. Громко и звонко, так, что, звенело в ушах до сих пор. Линда так не могла. Да и не хотела, признаться честно, после смерти Джейн вообще улыбаться.       Линда бежит по улице, срываясь на поворотах и чуть ли не падая на колени, но страх подгоняет, врезаясь в сознание и кричит «беги!».       Быстрее, решительнее, так, как бежала бы Джейн. Но Джейн бы не бежала, она бы сражалась, улыбаясь смерти и смакуя момент вопреки всему. Но Линда — не Джейн, она бежит, быстро и отчаянно.       Улицы города уже давно спят. Лондон давит своим величием, а выход наружу, спустя два года, со смерти Джейн, отдаётся опасностью и смертью.       Линда бежит дальше, уже виднеются ворота церкви. Все еще страшно и жутко, но у Линды то и выхода другого нет.       Ей бы вздохнуть еще, собрать все свои силы и вбежать во внутрь. Забиться в самый дальний угол и не высовываться, сидеть, да молиться.       Сделать так, как она делала всю жизнь. Быть трусихой, но живой и здоровой. Потому что страшно оказаться с другой стороны монеты; в кромешной темноте и потонуть в ней, задыхаясь от безысходности.       Она плачет, не может вздохнуть, запинается и сбивается. Не может бежать — будет ползти. Но силы пока что не покинули и она продолжает делать шаги вновь и вновь, слепо берясь за эту возможность.       Осталось немного — совсем капельку, еще чуть-чуть. Заря мелькает у ворот, отбрасывая нелепую тень о земь. Сердце бьётся гулко и шумно, в ушах отдаётся его стук, заглушая все остальное, не давая услышать чужые спокойные шаги сзади. Тук и тук. Тук-тук. Тук и тук.       Один рывок, но оступь; она летит вниз и падает на землю. Но почему она упала? Вычищенная дорога без сучков и трав. Она лично убирала все лишнее с площадки. На нее падает тень; неожиданно резко, но пугающе.       Она смотрит запуганно, почти умоляюще и плачет. Тихо, без всхлипов, они не помогут, смотря на вершителя своей судьбы. Молодой и красивый парень, — он был у них на службе однажды, — Том, так он назвался. Но почему? За что она? Она же просто хотела жить: без почести и амбиций, просто жить и любить.       Возможно, она смогла бы стать лучше? Чтобы Джейн гордилась ей. Но времени нет, холодное лицо, без единой эмоции, вкрадчивые тёмные глаза и, — она судорожно оглядывается, — ни одного человека поблизости.       Он тот, кто сейчас решает ее дальнейшую судьбу, тот, кто принимает решение, тот, кто скажет лишь одно из двух: «казнить» или «помиловать».       Он — вершитель судеб и на данный момент он для нее и является Богом. Он кидает монетку зная, что куда бы она не упала, ее конец будет на тёмной, холодной стороне.       А она будет мертва, — четко понимает Линда, смотря в его глаза, — в них нет жалости или сомнений, а в ее душе горит эта простая истина так, что болит голова.       Светлые пряди лезут в глаза, она вытирает ладонью слёзы, поднимая голову к небу, навстречу к вечному. Небо любила Джейн и только сейчас она, — Линда, — поняла почему.        В последний момент своей жизни, ей казалось, небо стало таким голубым, таким особенным в этот грозный час, будто пытаясь успокоить ее. В душе разрослась досада, — она раньше не смотрела на небо, не замечая такой красоты. И не посмотрит больше. Глаза закрываются медленно, запечатляя в сознании образ прелестного рассвета, переливов неба и вечной пелены на нем. Такой реальной картины перед глазами не было больше никогда. Чужой голос говорит тихо и уверенно, без промедлений или запинаний, — Авада Кедавра! — и на само мгновение, зелёный свет, проникая даже под закрытое веко, осветляет ее мир этим цветом. Но мгновение проходит и тоненькое, юное тельце падает, как сломанная фарфоровая кукла вниз. С закрытыми глазами и лёгкой, еле уловимой улыбкой на пухловатых губах. Парень смотрит долго, жадно впитывая эту картину, стараясь запомнить каждую мелочь на всю жизнь и не забывать об этой позорной ошибке. Даже такая грязная магла имела мозгов сообразить, что просить его оставить ее в живых — пустое дело. Даже марать руки не пришлось о грязь. В душе поднималось довольство, — он избавился от досадного недоразумения. Его родственной душой просто не могла оказаться магла, — ошибки больше нет, как и препятствия к созданию крестражей.

Но отчего-то Том все же не решается сделать из нее свой первый крестраж.

***

      Лучи солнца покарывают все: от верхних листков на деревьях, до подошвы кроссовок.       Окно открыто, в угоду жаре и легкому ветру продувающему помещение.       Руки уже заныли, но Линде на диво нравится, что у нее получается.       Еще пару мазков справа и немного дорисовать по центру и будет идеально. Ммм. Еще добавить цвета внизу.       Кисть набирает краску, расположенную на палитре. Помыть бы ее, но руки никак не доходят. Цвет выходит каким-то интересным. Она смешатвает его с другим и вроде даже получается нужный оттенок.       Прядь упала прямо на глаза, — Линда готова завыть, честное слово, — попытка сдуть ее с лица не увенчалась успехом.       Дверь тихонько приоткрывается, а дорогие лакированные туфли продходят дальше, чуть постояв у открытой двери. Мужчина двигается тихо, словно змей, подходя к ней со спины и наблюдает.       Линда любит рисовать, особенно небо, замечает мимоходом Том. Откуда такая страсть он не знает, но если ей так нравится, пусть рисует. Главное, чтобы она улыбалась.       Телефон он ставит на беззвучный режим еще, когда заходит в подъезд. Водителя он предупредил и новое платье подходящее для похода в ресторан уже у нее. Лучший столик он забронировал, а коробка с кольцом лежит в кармане.       Том слегка касается пальцами, проверяя. Да, лежит. Да, все реально.       Двадцатипятилетний госслужащий внутренних дел Великобритании — Том Марволо Реддл, улыбается. Ему тепло.       Он подходит сзади, ложа руки на плечи своей единственной и неповторимой, чуть сжимая пальцы. — О, Том, ты уже пришёл, — она улыбается, но прядь застелившая ее обзор, меняет планы, — Том, бога ради, убери ее пожалуйста.       Мужчина смеётся и тихо скользя пальцами по лицу, заправляет за ухо непослушную прядку. — Солнце моё, у меня для тебя есть сюрприз, — та удивлённо поворачивает голову, — Но для начала, пойдём сегодня в ресторан, м?       Линда облокачиваетья на него и поднимает глаза вверх, встречаясь с тёмными, бездонными очами, смотрящими пристально и нежно. — Конечно, только закончу картину, — она нежно скользит взглядом. — Кстати, давно хотел спросить, — он переводит взгляд на картину, — Почему всегда небо?       Девушка изумлённо переводит взгляд на картину. Линда, честно, не знает, но каждый раз смотря на небо... — Я ощущаю такую радость и восхищение, смотря на восходы и закаты, — она мечтательно провела рукой, — Не знаю, как объяснить. Она игриво хихикает. — Мне Джейн говорит, что это скучно, — усмешка, — рисовать одно и тоже, но... Не знаю... Мне нравится. — Ну и чудно.