Всё тот же

Первое, что увидела Пенелопа, спустившись вслед за Одиссеем с верхнего этажа — широкую алую полосу, что, как река из истока, начиналась из обеденного зала, а в устье её был Телемах, который за ноги волок окровавленного Евримаха к выходу во внутренний двор. Ахнула, заметив торчащую из горла стрелу — кровь не била фонтаном, а вытекала, словно вино из треснувшей амфоры. Телемах растерянно перевёл взгляд с матери на отца. — Что… что мы с ними всеми будем делать теперь? — его голос дрогнул. — Их же столько там… Одиссей, нахмурившись, задумался. Наличие в доме истекающего кровью трупа явно не было для него сюрпризом — в отличие от Пенелопы, которая не могла оторвать взгляда от ужасающего зрелища. Даже когда он выглядел так — вверх ногами, с пустыми, ничего не видящими глазами, с безвольно обмякшим телом, — она всё равно не могла отделаться от ошеломляющего узнавания. Этот человек ещё утром был жив — в числе прочих женихов пытался натянуть одиссеев лук. Он пил вино, ел жареное мясо, смеялся от сальных шуточек Антиноя, делал Пенелопе комплименты — в отличие от многих, вполне приличные. А теперь Телемах держал его за лодыжки, как обычно держат тяжёлый мешок с крупой — или подстреленную на охоте птицу за лапы, когда несут её на кухню. К горлу подступил ком. Какое счастье, что в последнее время Пенелопе был противен вид пищи — и перспектива делить трапезу с женихами. Особенно после того шторма, который явно был ниспослан богами как знамение. Пенелопа думала, что разгадала его суть, ведь муж вернулся после стольких лет — однако сейчас она начала сомневаться в том, что такой страшный шторм может сулить хоть что-либо, кроме смерти и разрушений. Для бедняги Евримаха — уж точно. — …Сейчас что-нибудь придумаем, — наконец уклончиво ответил Одиссей. Махнул Телемаху рукой — тот сейчас же бросил тело, и оно безвольно плюхнулось на пол, — и пошёл в обеденную залу по красной дорожке, не боясь запачкать сандалии. Пенелопа обернулась — и убедилась, что на лестнице её муж уже оставил точно такие же кровавые следы, когда поднимался к ней. До сих пор она не замечала их, ослеплённая радостью встречи, однако после всего увиденного её сердце дрогнуло. Она догадывалась, что ждёт её в обеденном зале. И она не хотела убеждаться в своей правоте. Усилием воли взяв себя в руки, она проследовала за Телемахом и, задержав дыхание, заглянула туда, где начиналась река крови. Ей пришлось прикрыть рот ладонью, чтобы не вскрикнуть от ужаса, и резко отвернуться. Лишь сделав несколько глубоких вдохов — и приняв, что ей придётся столкнуться с этой неприятной реальностью лицом к лицу, — она зашла в комнату. Но не смогла сделать и пары шагов — весь пол был усеян трупами. Одиссей, перешагивая через мёртвые тела, многие из которых ещё не успели остыть, остановился возле стола, на котором, как гротескное блюдо, поданное на ужин циклопу-людоеду, возлежал убитый Антиной. От его лица отхлынула краска, а шею заломило так, что Пенелопе было почти физически больно на него смотреть — но в комнате куда ни глянь, всюду были лишь бессчётные мёртвые тела. — Продолжаешь отравлять мне жизнь, да? — запустив пальцы в спутанные волосы Антиноя, Одиссей повертел его голову; его губы брезгливо искривились. Он повернулся к Телемаху. — Сожжём их на заднем дворе. Позови слуг, помогут убраться… — вдруг, замолкнув на половине фразы, он прищурился и спросил: — Кстати, а как слуги вообще пустили этих ублюдков на порог? — Они пришли к нам в дом как гости, — развёл руками Телемах. — А потом… загостились. И никто не смог их прогнать, — понизив голос до шёпота, он добавил: — Я видел, как Меланфо целовалась с Антиноем. И как кто-то из них, — он ткнул пальцем в пару тел на полу, — на пиру приплачивал виночерпию. — Поэтому слуг всё устраивало, да? — скрипнул зубами Одиссей. — Что эти свиньи едят из моих кладовых и пьют моё вино, что они замышляют убить моего сына и овладеть моей женой — устраивало? Врагов следует держать близко, но не в дёсны же с ними целоваться! — на последней фразе он едва не сорвался на рык, и его взгляд сверкнул таким же алым, каким были расписаны полы его дома. Чуть успокоившись, он поморщился и отбросил в сторону голову Антиноя — та глухо стукнулась о деревянную столешницу. — Пусть займутся беспорядком, который сами же и устроили. А потом… я придумаю, как они расплатятся. Стоя на единственном чистом клочке пола возле дверного проёма, Пенелопа догадывалась, что муж не возьмёт с провинившихся слуг плату деньгами. И не хотела убеждаться в своей правоте. Мёртвыми женихи будто бы занимали больше места, чем при жизни. Они громоздились друг на друге в невозможных для живых позах, и у Пенелопы начинала болеть голова, когда она смотрела на них, поэтому она смотрела либо себе под ноги, либо на стену рядом с Телемахом, когда тот говорил. Стены тоже были в следах борьбы. Весь дом носил на себе отпечатки совершённого убийства, и после того, как все тела будут вынесены и вся кровь смыта, придётся проводить особый ритуал очищения — и молиться, чтобы жрецы согласились его провести… Жрецы непременно спросят, для чего дому требуется такой обряд. И семьи сотни женихов спросят, куда делись их сыновья и братья, когда наступит следующее утро. И городские зеваки спросят, что за дым идёт со внутреннего двора дома Одиссея и отчего так мерзко пахнет горелой плотью на всю округу. — Что мы будем делать, когда все узнают… — тихо произнесла Пенелопа, едва шевеля помертвевшими губами. — Узнают о чём? — приподнял бровь Одиссей. Просиял: — Ах да, мне же нужно объявить официально о возвращении… — Узнают, что сегодня погибла сотня граждан, — перебила его Пенелопа. Её мысль уже успела уйти далеко от их несчастного дома. Многие женихи были родом с Итаки, но некоторые приехали из близлежащих областей. Что их семьи подумают, когда не получат писем? Или, ещё хуже, — узнают об их гибели от рук Одиссея? Многие захотят отомстить за смерть родственников. За головой её мужа начнётся настоящая охота, а в худшем случае на горизонте замаячат военные триеры. Итака слишком слаба, чтобы противостоять вторжению с материка. Пенелопа перевела взгляд на Одиссея, который медлил с ответом. Выдохнула с облегчением. Да, Итака была слаба — потому что шесть сотен сильнейших воинов уплыли на войну, ведомые мудрым и храбрым царём. Однако теперь царь вернулся — и с ним несомненно и вся сила Итаки. Они смогут это выдержать. — Извини, я просто… слишком взволнована, — она постаралась улыбнуться мужу. — Всё будет хорошо. Ты сможешь защитить нас, ты и твои товарищи. Может, они тоже помогут нам справиться с… — она всё-таки не смогла договорить и просто указала на пол. Одиссей вновь нахмурился и подошёл к ней. Пенелопа заставила себя отстраниться от стены, в которую инстинктивно вжалась, и не дрожать, когда он приобнял её — теми же руками, которыми до этого трогал мёртвое тело. — Дорогая, — тихо заговорил он ей на ухо, — я же уже сказал тебе. Я оставил за собой кровавый след — и не всегда это была кровь врагов. — Так… и их тоже? — она догадывалась. — Они погибли из-за меня, — и не хотела убеждаться в своей правоте. — Я единственный, кому удалось выжить, — его объятия стали чуть крепче. — Ты же сказала, что тебе всё равно, правда? Пенелопа хотела выдавить хоть что-то в ответ, но язык отказывался её слушаться. Когда она говорила Одиссею, что ей всё равно, она больше думала о том, что вернулся её муж, чем о том, что кроме него — из-за него — не вернулся больше никто. Что ей единственной повезло — в отличие от шести сотен других жён. Как она сможет смотреть им в глаза? Как она сможет объяснить Ктимене, что её брат повинен в смерти её мужа? — Правда, — упрямо прошептала она. В конце концов, даже если Одиссей потерял всех спутников, он всё равно вернулся. Даже если он осквернил их дом убийством — сотней убийств — и навлёк на Итаку угрозу войны, он всё равно был с ней. Даже если это странствие изменило его, она всё равно сможет полюбить его. Правда? Нежно коснувшись губами её щеки, Одиссей отпустил её — и едва не запнулся об один из трупов. Раздражённо цыкнул и велел сыну: — Да позови ж ты наконец этих олухов. Телемах кивнул и уже развернулся, однако ещё один вопрос Одиссея остановил его: — А где же отец? — на мгновение в его голосе проскользнуло беспокойство. — Я не видел его нигде в окрестностях. Мать ничего не говорила о его гибели, но всё же столько лет прошло… — Дедушка в порядке, — успокоил его Телемах, оборачиваясь. — Я был у него пару недель назад… — он вдруг осёкся, метнув взгляд на мать, а затем закончил: — …и-и-и с ним всё было в полном порядке, да. У него отлично взошли бобовые… — Ты недоговариваешь, — остановил его Одиссей, тоже уловивший его секундную заминку. — Что случилось с отцом? И почему он не живёт в нашем доме? — Нет-нет, с ним правда всё хорошо, — Телемах поднял руки в защитном жесте. — Он давно переехал за город, огород завёл… Когда мы в последний раз разговаривали, он говорил, что надо написать в Спарту Икарию. Чтобы он уговорил маму снова выйти замуж, потому что отца она не ослушается, — опустив глаза в пол, сознался он. А затем выпалил: — Но я против! Ни один из них не достоин тебя, мам! — он пнул одного из мертвецов. — Тем более сейчас, когда папа вернулся. — Старик совсем помешался, — мрачнея, покачал головой Одиссей. — Бросил вас одних с этими выродками, так ещё и такие советы раздаёт… — он хмыкнул. — Он что, думает, что я и правда умер? — Дедушка говорил, что нам нужно смириться с тем, что ты не вернёшься, — сцепив руки в замок, виновато ответил Телемах. — Что надо жить с этим дальше, прямо как он… Но я верил, что ты ещё жив. И мама тоже. Мы продолжали ждать. — Не знал, что он способен похоронить меня заживо, — голос Одиссея снова стал грубее, а глаза опасно потемнели. — Что ж, я проведаю отца чуть позже. Если он так уж хочет думать, будто я не выкарабкался — подыграю ему немножко. Посчитаем потом, у кого седых волос будет больше. Пенелопа вспомнила, что и сама уже несколько лет не посылала ни одной весточки собственному отцу — с тех самых пор, как вопрос её нового замужества встал слишком остро и на Итаке даже простые граждане начали поговаривать, что дескать не дело, что остров вот уже больше десяти лет живёт без царя. А уж сколько лет она не видела его… — Милый, — позвала она, когда Телемах всё-таки вышел из обеденного зала, — думаю, мне всё же стоит съездить в Спарту. Покинуть остров, на котором со дня на день разразится гражданская война, грозящая перерасти в войну с соседними полисами. Вырваться из удушающих стен дома, в котором она не чувствовала себя хозяйкой с тех пор, как в нём поселились женихи — и от которого сейчас веяло въедливым, пробирающимся под кожу духом мертвечины. Вернуться на родину, которую она не видела больше двадцати лет. — Не думаю, что это так уж необходимо, — пожал плечами Одиссей. — Икарий обойдётся и письмом. — Всё равно… я хотела бы увидеться с ним. Одиссей взял ладони Пенелопы в свои, поглаживая. — У меня сейчас будет много дел здесь, — мягко объяснил он. — Я не смогу поехать с тобой, милая. — Я могла бы поехать одна. Хватка Одиссея стала крепче. — Нет. Слово — слишком резкое, сорвавшееся с его губ подобно стреле из натянутого лука — полоснуло Пенелопу по щеке. Видя немое изумление в её глазах — так смотрит подстреленная птица, ещё не осознавшая, что губительная бронза впилась ей в грудь и через мгновение она камнем упадёт с небес на землю, — Одиссей поспешил оправдаться: — Пойми, я столько лет ждал… Чего я только не вынес — и всё ради тебя. Я не хочу потерять тебя, милая, едва обретя. — Это же не навсегда. Не займёт и пары декад, — попыталась переубедить его Пенелопа. Ведь, если он до сих пор любит её, то непременно всё поймёт. Правда?.. — Я тоже думал, что троянский поход не займёт больше года, — парировал он. — Я не могу позволить богам снова играть со мной. Ты никуда не поедешь одна. Тем более я не пущу тебя одну к Икарию, — он поморщился. — Я думать не хочу о том, что он мог бы отдать тебя одному из… этих, — ногой он тронул чью-то руку, безвольно валявшуюся на окровавленном полу. — Конечно, ведь я ему никогда не нравился. А если он, как тогда, захочет, чтобы ты осталась в Спарте? — он привлёк Пенелопу к себе, обнимая. — Я не могу этого допустить. Холодея в его объятиях, Пенелопа вспомнила день своей свадьбы. Вспомнила и повозку, в которой они уезжали из Спарты, и отца, который шёл вслед за ними, уговаривая задержаться хотя бы на пару месяцев, раз уж на их помолвку он никак не мог повлиять — обо всём Одиссей сговорился с его старшим братом Тиндареем. Отец плакал и не хотел расставаться с любимой дочерью — а Одиссея его слёзы лишь раздражали. Одиссей обнимал её и говорил, что никогда больше не отпустит её в Спарту, не позволит «сумасшедшему папаше» отнять её у него. Он говорил, что странствия изменили его — и он лгал. Он был всё тот же. Просто за двадцать лет Пенелопа успела забыть, каким он был. Больше она ему ничего не ответила. — Я вернусь к вечеру, — решив, что на этом спор окончен, Одиссей погладил её по спине. — Проверим, так ли непоколебимо наше супружеское ложе, — пошутил, отпуская — как раз вовремя, чтобы встретить слуг, которые уже начали прибывать в обеденный зал, хватаясь за сердце и в ужасе восклицая при виде трупов. Не в силах пошевелиться, Пенелопа глядела в пустые глаза Антиноя, пока его стаскивали со стола. Женихи ждали три года. Одиссей не будет ждать и дня. Держась за стену, она выскользнула из комнаты и пошла по коридору; если раньше её сердце трепетало от радости встречи, то теперь — от страха перед будущим, что ждало Итаку, их дом и в особенности её саму. Желая хоть немного унять панические мысли, Пенелопа выглянула в окно. — Дорогой?.. Неумолимо приближаясь, с моря на обречённую Итаку двигалась огромная волна.