Набросок

      День тянется медленно. Его мягкие солнечные лучики касаются поверхности стола, а затем с забавой огибают книги, разложенные по алфавиту пергаменты, старую потрескавшуюся чернильницу.       Временами, в порыве немого ветерка, те искрятся пылинками. А иногда резко прячутся, как по чьей-то неведомой указке, заполняя небольшой кабинет прохладной тенью.       Какое-то время Бернер следит за этим таинственным танцем, неспешно следуя слегка уставшим взглядом. Но мысли стихийно рождающиеся изнутри, давят, вынуждая поддаться их воле, и прикрыть глаза.       Вокруг проливается непривычная тишина; мелькают по лицу тени силуэтов пролетающих снаружи птиц, жужжат медовые пчелы, а где-то, очень-очень далеко за поросшим полевыми цветами горизонтом, звенят колокола. Поддаваясь этим звукам, руки сами собой теряют напряжение. И оголяют небрежно перерисованный несколько раз портрет.       Образ, приходящий из сновидений уже не одну ночь, не давал покоя и днем. Он, словно, требовал выплеснуть свои черты на бумаге, "оживить" их. Но работа все не выходила.       Будто облитые кипятком, пальцы дрожали; грифель карандаша комкался угольными точками, а бумага, то и дело, капризно рвалась. Это было не похоже на него.       — Чего делаешь, Моблит? — окатывают как ледяной водой знакомые слова, отчего мужчина почти падает назад со своего стула.       — Майор!       — Ого, это я? — с восхищением заглядывает в лист женщина, ее глаза начинают сиять от четкости линий и собственной схожести нарисованного.       — Нет, не смотрите! — сметает зарисовку Бернер, подрываясь с места, и пытаясь сунуть ее за пояс. Но маневр оказывается тщетным из-за крепкого захвата запястья.       — Ну же! Дай посмотреть получше! Я не разглядела.       — Но майор, — смущается мужчина, продолжая сопротивление. — Это плохой рисунок. Он кривой...       — Брось ты, — отшучивается Ханджи, не пряча широкой довольной улыбки. — Мне понравилось то, что я успела увидеть.       Сказанное, отчего-то, разливается в груди мягким теплом, добираясь до каждого кончика пальца, и в конце прибивается к щекам, окрашивая те в ярко-алый румянец.       — Майор, это ведь очередная уловка?       — Ты как всегда догадливый, Моблит.       — Но это нечестно. Вы ведь знаете?       — Знаю. Но ведь это работает! — хохочет женщина.       Бернер делает тяжелый вздох, ощущая как руки берет дрожь и проступают капельки пота от волнения.       — Я ведь не смогу вам отказать, майор, — уводит он взгляд в сторону, а затем осторожно протягивает скомканный лист разведчице. — Вы жестоки.       Рассмотрев все детально и без спешки, Зоэ укладывает усыпанный маленькими трещинками пергамент на стол с бегающими по тому солнечными зайчиками. Скомканный лист дрожит под натиском снующего ветра, а затем небрежно выпрямляется под тяжестью женской руки. Ханджи осторожничает.       — Пускай метод и радикален, но иначе ты не послушаешься меня. Приказы — другое дело, — будучи увлеченной занятием, роняет женщина. — А вот рисунок... и правда — очень красивый.              Заливаясь краской, Моблит прикрывает глаза, чуть улыбнувшись.       — Вы меня утешаете?       — Не в этот раз, Моблит.