Только мама

      Натаниэль молча сидел, опираясь на холодную стену заброшенной кем-то квартиры. За окном выл ветер, рама трещала от напирающих на неё гневных порывов.       Им снова пришлось бежать. Снова новые имена, новые личности, новая внешность. Снова пытаться привыкнуть к новому месту и образу.       Теперь он должен быть милым и тихим зеленоглазым блондином Гансом, любящим жизнь и радующимся хорошей погоде.       Страшно? Да. Он всегда боялся отца, но сейчас мальчика охватывал такой ужас, какого никогда до испытывать ему не приходилось.       Натаниэль... Забытое и старательно закрашиваемое мысленной краской имя всплывало в сознании с завидной регулярностью.       Это имя... Эти глаза... Его существование, всё было чудовищным.       Он причинял боль. Все кто пытался сблизиться с ним в итоге лишились семьи или жизни в допросе. Сдавали, разумеется. Но было уже поздно.       И так всегда. Его мама. Мама, которую он никогда не считал такой, какой обычно описывают матерей дети. "Ласковая, добрая, мягкая, весёлая" - нет.       Мэри была жёсткой и холодной, с тяжёлой рукой и постоянно поджатыми в выточенной серьёзности губами.       Но он любил её. Так любил, что хотелось выть. Она не обнимала его когда-либо кроме как во время игры на публику. Она не называла его "солнышком" или прочей убийственно - ирония не ускользает - слащавой интерпретацией обращения к сыну. Только ровное "Абрам" или настойчиво произнесённое новое имя - тогда им нужно было немедленно бежать.       Эта женщина могла обругать его за полученную пулю или дать внушительный пинок если он вдруг сказал что-то не то. Но кто ещё обрабатывает все его раны. Кто своей грудью защищает от опасности. Кто учит его языкам. Кто занимается с ним математикой. Кто покупает ему новые вещи когда на старых появляются дыры.       Ода, он определённо любил её. Так сильно, так болезненно любил. И понимать что вот он, мать вашу                   Натаниэль - вот она причина по которой всё это происходит.       Мальчик знал, если бы его не было, мама бы справилась. Она бы придумала как говорить с его отцом. Она бы связалась с дядей ещё десяток раз до тех пор пока до глупого старика бы не дошло.       Но есть он. Обуза, которую она оберегает, и не хочет подвергать лишнему риску. Обуза, из-за которой её саму хотят убить.       Иногда он думал... А не покончить ли со всем этим? Самому связаться со Стюартом и сдаться отцу, чтобы выиграть для мамы немного времени. Чтобы дядя забрал её.       Но ведь тогда всё это будет сделано зря. Всё ради чего она страдала будет... Впустую.       Он не мог позволить себе обесценивать её труд.       О да. Он любил её. До треска рёбер и последних ударов сердца. До слёз и ноющей боли в сжатых зубах.       До последнего вздоха, последней мысли, последнего взгляда.       Ведь кем бы она ни была для его отца, для дяди, для прохожих на улице, для подчинённых мясника, да плевать!       Она всегда была только мама.       И никто более.