Тени моих старых дворцов, падающие через рвы

Безымянный культиватор приходит к Могильным Курганам весенним днем, Вэй Усянь обнимает мужчину за плечи, а рядом с ним ковыляет грозный Илин Лаоцзу, у которого явно сломана нога. Вэнь Цин на мгновение засомневалась, стоит ли наказывать Вэй Усяня сначала за сломанную ногу, или за то, что он привел незнакомца — еще хуже, культиватора — за пределы их тщательно установленной охраны. — Цин-цзе, не злись! — Вэй Усянь кричит, забирая у нее решение. — Я просто попал в небольшую ситуацию, и этот Даочжань был достаточно добр, чтобы помочь мне! Вэнь Цин, не обращая внимания, направилась к ним, чтобы оценить, насколько незначительным был несчастный случай Вэй Усяня, учитывая его историю прошлых ситуаций. — Я в порядке, я в норме! Бывало и хуже, цзе, ты же знаешь, — смеется Вэй Усянь, делая резкий вдох, когда пытается встать на две ноги, звук получается знакомо хрупким, несмотря на яркость. На долю секунды их взгляды встречаются — в глазах незнакомца отражается родственное чувство отчаяния и беспокойства. Почему-то именно это заставляет Вэнь Цин решить, что он может остаться. Она дает ему посмотреть, как накладывает шину на ногу Вэй Усяня, и поручает отнести Вэй Усяня обратно в пещеру Убийцы Демонов, чтобы увидеть, как надоедливый сопляк вскрикнет и застонет от ужаса, когда культиватор подхватит его на руки, словно тот ничего не весит. Впервые за несколько недель Вэнь Цин чувствует, как уголки ее губ подрагивают. Даочжань Чжоу — странствующий культиватор, не связанный с какими-либо кланами, если верить его простым одеждам и ножнам меча, а также его явному двойственному отношению к методам совершенствования Вэй Усяня и всему существованию а-Нина. Мужчина молчалив, говорит только тогда, когда к нему обращаются, но, кажется, с удовольствием слушает, как прикованный к постели Вэй Усянь рассказывает ему обо всём на свете. Молодой человек все больше радуется, когда Даочжань отвечает ему взаимностью и даже предлагает свои дикие теории. Мужчина сам заботится о своем питании и помогает пожилым Вэнь в их повседневных делах. На третий день Вэнь Цин просыпается вместе с солнцем и обнаруживает его уже на поле, тщательно расчищающим участок каменистой земли, до которого они не добирались целую вечность. И всё же, как бы ни был он прекрасным гостем, есть в Даочжань Чжоу что-то такое, о чем Вэнь Цин не могла догадаться — словно он что-то вытесненное, что-то, чему не место. Поначалу она думает, что он присматривает за Вэй Усянем — при всём том, что мужчина исповедует себя бродячим культиватором, в нем явно прослеживаются черты дворянина, и нет ничего удивительного в том, что его прислал один из кланов. Но в Даочжань Чжоу не хватает коварства, того смещения и блеска в глазах шпиона, к которому Вэнь Цин так привыкла, прожив при дворе Вэнь Жоханя столько времени. В его взгляде, который иногда становится пустым и отстраненным, в том, как он следит за шатающимися шагами а-Юаня, в болезненной нерешительности, с которой он принимает руки и смех малыша, ощущается атмосфера заброшенности, старого горя. Вэнь Цин всю жизнь жила с потерей, и она понимает, что такое потеря, когда видит ее в других. Даочжань Чжоу терял, причем так, что остается только гадать, было ли это неизбежно, и сожаление обвивается вокруг ваших конечностей, как кандалы. Даочжань Чжоу не просто так отправился в Могильные Курганы, если ему не от чего бежать, и, возможно, Даочжань Чжоу тоже бежал, как они сами бежали из лап мира цзянху. — А мне он нравится, — говорит а-Нин над корзиной с семенами для сортировки, и Вэнь Цин фыркает. — Тебе все нравятся, а-Нин, — огрызается она без малейшей нотки злости в голосе, даже когда жесткое лицо ее брата подергивается почти улыбкой. А-Нин, которого мир убил, а он вернулся таким же нежным и всепрощающим, как всегда. И вот теперь Вэй Усянь, которого мир изгнал, но всё равно протягивает руку помощи в ответ. Полагается, именно поэтому она здесь, именно она должна подвергать сомнению всё, что их окружает, если вопрос означает, что они доживут до следующего дня или нет. Вэнь Цин заходит в пещеру Убийцы Демонов и застает Вэй Усяня на кровати — еще неделю назад это было в новинку и, откровенно говоря, невозможно. Даочжань Чжоу сидит рядом с ним и плетет веревку для дядюшек. Культиватор склоняет голову в знак приветствия, заметив появление Вэнь Цин, а Вэй Усянь продолжает невозмутимо сидеть на кровати, его руки оживленно порхают, а на лице играет улыбка. Пока Вэй Усянь не поправится, подумала она, глядя на прищуренные глаза Вэй Усяня, искрящиеся в улыбке и светящиеся чем-то иным, нежели кроваво-красным от темной энергии. Этот культиватор может остаться до тех пор.

***

Даочжань Чжоу остается даже после того, как Вэй Усяню объявляют, что его ногу починили, и молодой человек бросается вниз играть с а-Юанем, чуть не сломав при этом вторую ногу. Он остается и после следующей вылазки Вэй Усяня в Илин, откуда тот возвращается с мешочком трав для Вэнь Цин и подходящим одеялом для бабушки. Вэнь Цин знает, что ей следует отказаться от странной доброты этого человека, что она до сих пор не знает, кем на самом деле является их Безымянный Культиватор и каковы его намерения. Знает и то, что никто из них больше не может позволить себе быть кому-то обязанным. Но этот человек заставляет Вэй Усяня улыбаться, как он уже не улыбался после того, как Лань Ванцзи отказался остаться на ужин и больше не приходил. Мужчина спокойно наполняет чашу Вэй Усяня, когда тот незаметно берет для себя самую маленькую порцию, и уговаривает его заняться медитацией или дуэтом на флейте в те дни, когда темная энергия вьется вокруг его плеч и шепчет в ушах. Вэнь Цин видела, как все, о ком заботился Вэй Усянь, смотрят на него и видят лишь то, чем Вэй Усянь не является, чем он не смог стать для них — послушным шисюном, благородным культиватором, достойным чжицзи. Вэнь Цин видела, как все, кого любил Вэй Усянь, смотрели на него с трудом и уходили. А Даочжань Чжоу, увидев Вэй Усяня, не стал ни упрекать, ни требовать, а наоборот, помогал: расчищал поля, строил хижины и слушал ночные бредни о теории возделывания. Даочжань Чжоу — остался. И, возможно, этого было достаточно, ведь их окружали смерть и темная энергия.

***

А-Ин, так обращается мужчина к Вэй Усяню, которого, кажется, не беспокоит отказ Даочжаня Чжоу назвать своё имя. Он называет его Даочжанем с игривой нежностью, отчего титул звучит, как ласкательное обращение. Вэнь Цин полагает, что Вэй Усянь, как никто другой, поймет, когда человек хочет избавиться от атрибутов своей прошлой жизни, в том числе и от имени. Он рассказывает о своих прошлых путешествиях — о ночных охотах, которые он разгадал, и о том, как обходил деревни и хутора — от лесов Мэйшань до неумолимых пустынь Севера, во многих местах, слишком отдаленных и уединенных, чтобы получить помощь жаждущих золота и славы кланов культиваторов. Истории о том, как во время и после войны в результате кампании Солнечного Выстрела целые участки земли оказались заброшенными и незащищенными, а кланы были слишком озабочены своим восстановлением, чтобы обращать на это внимание. А-Нин как-то сказал ей, что Вэй Усянь всегда хотел путешествовать по земле и помогать людям — то, что делали его родители, и еще одно, что теперь закрыто для него, укорененного в Могильных Курганах… и грудь Вэнь Цин сжимается от тоски в глазах Вэй Усяня, когда он слушает тихий, точный рассказ Даочжань Чжоу. — Вы, должно быть, были так заняты, Даочжань! Побывали в стольких местах! — Просто время шло, — говорит Даочжань Чжоу, спокойный, как всегда; как поверхность спокойного пруда под барабанным боем крыльев Вэй Усянь, — когда а-Ин будет таким же старым, как я, тогда он сможет рассказать столько же историй. — Ай-яй, вы не можете быть таким старым, Даочжань! Посмотрите на это лицо, такое красивое, такое прекрасное! Вам не может быть ни дня больше двадцати пяти! Даочжань Чжоу в ответ лишь терпеливо смотрит на Вэй Усяня, в его глазах нестерпимо ласковый блеск. Вэнь Цин хорошо знакома с тем, как выглядит путь к бессмертию, хотя бессмертие — не совсем подходящее слово, если быть педантичным. Вэнь Жохань был уже на пути к этому, пока Железо Инь не лишило его рассудка. А Даочжань Чжоу, судя по тому, как она ощущала его меридианы несколько недель назад, определенно далеко за двадцать пять. Вэнь Цин задается вопросом, каково это — знать, что ты проживешь так долго с такими сожалениями, зная, что нет другого пути, кроме как вперёд.

***

— Это неправильно, — говорит ей Даочжань Чжоу однажды после короткой поездки в Илин за припасами, — то, что они говорят об а-Ине. Вэнь Цин поднимает глаза от трав, которые она измельчает, и видит, что их новый житель, Даочжань, сидит на валуне неподалеку, а рука его беспокоится о ножнах своего клинка, как она заметила, он обычно делает, когда его что-то беспокоит. Они оба не любят разговоры, в отличие от Вэй Усяня и большинства пожилых Вэнь — пока что между ними достаточно общих взглядов и молчаливого взаимопонимания: мужчина понимает, что она защищает свою семью и Вэй Усяня, а она признает его странную привязанность к Вэй Усяню и готовность помочь. — Тогда вы в меньшинстве, — Вэнь Цин невесело усмехнулась, гадая, что же такого услышал Даочжань: Вэй Усянь часто рассказывал ей о страшном Илин Лаоцзу, и слухи эти стали слишком многочисленными и распространенными, чтобы к ним можно было относиться легкомысленно. — В цзянху всё было хорошо, когда Илин Лаоцзу выигрывал для них войну, но теперь, когда всё затихло, и он осмелился выступить на стороне врага, с которым они когда-то сражались, он стал опасным монстром, обладающим слишком большой силой. Думаю, это не должно вас удивлять. На спокойном лице Даочжань Чжоу вспыхивает гнев, настолько сильный, что он кажется старым и глубоко запрятанным, и Вэнь Цин не в первый раз задаётся вопросом, что заставило этого человека отказаться от своего имени и клана и отправить его скитаться по миру в одиночку, помогая людям, которым никто больше не поможет. — Но мы знаем, что это неправильно, — продолжает Вэнь Цин, и тон ее смягчается, несмотря на то что она сама говорит. — Вы знаете, что это неправильно. И как бы мне ни было неприятно это говорить, для Вэй Усяня этого достаточно. — Воистину, да? — в голосе Даочжань Чжоу слышатся нотки отчаяния, хорошо знакомые Вэнь Цин, и она лишь пожимает плечами, возвращаясь к своим травам. Так и проходит день в молчаливом взаимопонимании, в котором они вместе создали свой дом, и Вэнь Цин думает, что этого тоже достаточно.

***

Несколько недель после этого всё было тихо, так что Вэнь Цин не удивилась, когда Даочжань Чжоу вернулся из ежемесячного визита в Илин с Вэй Усянем на руках, из плеча которого торчала стрела. Вэнь Цин тут же убирает со стола, жестом показывая старшему мужчине, чтобы тот положил Вэй Усяня на стол, а сама перебирает травы и припарки, которые у них есть на данный момент. — На обратном пути они устроили засаду, несколько культиваторов из второстепенных кланов, возможно, один из дочерних кланов Цзинь. А-Ин старался не причинять им вреда, но… — лицо Даочжаня Чжоу ожесточается, края глаз подергиваются, он снимает верхнюю одежду и аккуратно складывает ее, чтобы подложить под голову Вэй Усяня. Она не спрашивает, что стало с культиваторами, устроившими засаду, но внутренне понимает, что под мягкой внешностью этого человека скрывается ужасающая ярость. — За голову Илин Лаоцзу и Тигриную Печать назначена награда, — рассеянно говорит Вэнь Цин, разрезая ткань в том месте, где в плечо Вэя Усяня вонзилась стрела. По крайней мере, он без сознания, так что маковое молочко, которого у них нет, не понадобится, а Даочжань достаточно знал, как отломить древко стрелы, чтобы оно не мешало. Даочжань Чжоу остается рядом с Вэй Усянем, готовя инструменты, и бесполезно передает духовную энергию, пока Вэнь Цин не вздохнула и не приказала ему приготовить и простерилизовать бинты. — Это ничего не даст, — замечает Вэнь Цин, когда тот колеблется, и что-то снова проносится мимо обычно спокойных глаз Даочжаня. — Его золотое ядро… — Даочжань Чжоу начинает, когда Вэй Усянь уже успокоился и глубоко засыпает, а их руки испачканы его кровью, красным эхом растекающимся по темнеющему небу. Голос его звучит тревожно, неуверенно. — Не мне рассказывать эту историю. Вэнь Цин медленно, методично моет руки и наблюдает, как Даочжань Чжоу делает то же самое, но молчание, повисшее между ними, становится тяжелым и тягостным. — Его не разрушили, не так, как у других во время войны, — наконец говорит мужчина тихим, почти задумчивым голосом, — его меридианы целы, хотя и хрупки, так что моя энергия попала в него, но ей негде циркулировать, словно циркуляция прервана. Вэнь Цин промолчала, предоставив мужчине самому делать выводы — ведь ее клятва Вэй Усяню заключалась лишь в том, чтобы не рассказывать. Она видела, как Даочжань Чжоу не отстает от Вэй Усяня в его бессвязных теориях и идеях, что было редкостью, даже когда он был еще крикливым юнцом в их учебном году в Облачных Глубинах. Кем бы он ни был, что бы ни дало ему его прошлое, она знает, что у Даочжань Чжоу хватит ума собрать все воедино. — Кому… — хрипло произнес Даочжань Чжоу, пораженный, — кому он его отдал? — Своему брату, — тихо говорит Вэнь Цин, чувствуя, как Даочжань напрягается рядом с ней, прекрасно зная, что с именем Цзян Ваньинь в окружении Вэй Усяня всегда обращались осторожно. Вэнь Цин хмыкает. — Знаете же, как он любит, — говорит она, и ей становится так легко, так приятно, что наконец-то можно говорить об этом, что кто-то понимает, как всё несправедливо, как всё разочаровывает. — Знаете, что для него не имеет значения, даже если Цзян Ваньинь его ненавидит, даже если ему от этого грустно. Вэнь Цин кажется, что она слышит, как Даочжань Чжоу стискивает зубы, и она снова полухихикает, полухмыкает — беззаботно и на волосок от истерики. — Если такое возможно… — наконец произносит мужчина рядом с ней, и Вэнь Цин уже слышала этот тон, видела это невыразимое в глазах старшего мужчины, так похожих на глаза Вэй Усяня в том проклятом пункте надзора Илин. — Он никогда не допустит этого, — безжалостно отрезает она. Даже если ей самой каждый день хочется разорвать свою грудь и вложить в Вэй Усяня своё ядро, стереть темные тени под его глазами и починить все его сломанные части, которым так и не дали шанса зажить, удерживая их вместе лишь темной энергией и силой воли. Глупо добрый, безрассудный младший брат, которого Небеса подарили ей и ее семье и который, несомненно, в конце концов умрет за них. — Он просто вырубит тебя твоим же золотым ядром и вернет его тебе. Ее руки в его крови, она не моргает, когда смотрит на это, она думает о золотом ядре, которое еле как стёрла. — И с тобой это не сработает, — продолжает Вэнь Цин, — как только ты достигнешь той стадии совершенствования, на которой находишься, она изменит работу твоего тела, способ его регенерации. После этого ты не выживешь. — И а-Ину это понравится еще меньше, полагаю, — говорит Даочжань Чжоу, и в его словах звучит покорное веселье. Вэнь Цин задается вопросом, что было бы, окажись Вэй Усянь человеком, который согласился бы на такое. Интересно, может быть, именно этого Даочжань Чжоу втайне и добивался всё это время.

***

Весна постепенно сменяется летом, и Даочжань Чжоу оказывается незаменимым помощником, когда на их полях медленно и невероятно растут плоды. Мужчина взял на себя физические обязанности по уходу за полями, тихонько усадил Вэй Усяня и каким-то образом заставил того согласиться на создание небольшого канала для отвода воды из близлежащей реки. Вэй Усянь просидел на месте большую часть недели, и Вэнь Цин, честно говоря, впечатлена этим больше, чем самим каналом, хотя это и избавило дядюшек от необходимости ходить в долину и обратно за водой. Но не только это впечатляет Вэнь Цин, хотя она никому в этом не признается. Под руками Даочжань Чжоу распускаются и расцветают ростки — редис и бобы для продажи и маринования, а также просо, которое можно запасти на холодное время года. И как-то в углу скудного участка незапятнанной земли появилась грядка картофеля. — Даочжань! — почти визжит Вэй Усянь, садясь рядом с коленопреклоненным Даочжанем, который пропалывает траву между грядками. — Не могу поверить, что вы вырастили картофель! А Цин-цзе знала? Она будет на тебя сердиться? На лице Даочжань Чжоу появляется что-то похожее на улыбку, и он жестом приглашает Вэй Усяня присоединиться к нему в прополке, в то время как младший мужчина торжествующе улыбается Вэнь Цин. Она старается не закатить глаза, но у нее ничего не получается. — Ай-яй, Даочжан, у вас так хорошо получается, — вздыхает Вэй Усянь, — вы уверены, что были бродячим культиватором, а не каким-нибудь выдающимся фермером, а? — Я… — голос Даочжань Чжоу на мгновение прервался, и Вэнь Цин удержалась от того, чтобы оторвать взгляд от своих трав, навострив уши. — Один очень дорогой мне человек увлекался выращиванием растений, и, полагаю, я кое-чему научился, наблюдая за ней. Солнце теплое, а ветер освежающий вокруг них. — Она сажала всевозможные растения и заставляла их расти так красиво, — продолжает Даочжань Чжоу, его голос стал тихим и задумчивым, словно он больше не разговаривает с Вэй Усянем, — но она любила горечавку, усыпала ею сад и давала мне засушенные цветки на хранение. Даже Вэй Усянь притих рядом с Даочжаном, в его серых глазах появилось душераздирающее понимание. Вэнь Цин всегда задавалась вопросом, что потерял безымянный Даочжань, каких призраков он так тяжело несет на своих плечах, но теперь, когда она увидела очертания этих форм, то почувствовала слишком знакомую тоску. Родственное горе. Вэнь Цин молча встает и оставляет их наедине с их общим горем и картофелем. В конце лета они собирают обильный урожай, на удивление приличный запас на предстоящую зиму, а Вэй Усянь тянет Даочжаня за руку по тропе за пределы поселения, и его обычная болтовня вызывает у него восторг и в то же время нервозность. Вэнь Цин колеблется лишь мгновение, а затем следует за ним, прихватив с собой на всякий случай а-Нина. Всё, что заставляет Вэй Усяня хоть немного нервничать, по её мнению, заслуживает пристального внимания, и не похоже, чтобы младший мужчина отгонял их. Земля за тем местом, где они построили свои хижины, в глубине Могильных Курганов, все еще представляет собой массу зарослей и камней — почва слишком запятнана темной энергией, чтобы расчищать ее для посадок. Но Вэнь Цин видит, что кто-то привел в порядок короткую тропу: острые края обрезаны, а мелкие камни расчищены, чтобы было легче идти. А потом тропа расступается, и Вэнь Цин видит голубой цвет. Она и не подозревает, насколько сильно приспособилась к унылому пейзажу, состоящему из серых, коричневых и молодых зеленых оттенков, пока ее взору не предстает море глубокого синего цвета, колышущееся под прохладным ветерком позднего лета. Это цветы, понимает она, вспоминая обрывки разговоров, которые она уловила так много месяцев назад. Горечавки. Вэнь Цин не знает, где Вэй Усянь взял семена, и уж тем более не знает, как вырастить их на участке земли, пропитанном темной энергией, но по тому, как смотрят глаза Даочжань Чжоу, как под ним подгибаются колени, когда он опускается на колени перед цветами — открыто, уязвимо и почти благоговейно — Вэнь Цин понимает, что, возможно, это не так уж важно. — Помните тот массив, который я сделал, чтобы очистить почву? Вы говорили, что он слишком сложный? — Вэй Усянь снова начал что-то бормотать, стоя на коленях рядом с Даочжанем, его руки нервно вздрагивали. — Ну, я поработал над ним еще, и он заработал, и знаете, я решил сначала опробовать его на непищевых продуктах, просто чтобы быть в безопасности, без отравлений! И… и поскольку у меня есть мой пруд с лотосами, чтобы напоминать мне о… о людях, которых я люблю… я просто подумал, что было бы здорово, если бы у вас тоже было что-то, что напоминало бы вам о любимых людях… а! — Вэй Усянь вскрикивает, когда Даочжань Чжоу берет его руку и трепетно сжимает ее. — Даочжань? — голос Вэй Усяня стал очень мягким, таким, каким он уговаривает а-Юаня выйти из кошмара, таким, каким он говорит о своей шицзе. — Спасибо… — едва слышно шепчет Даочжань Чжоу. Вэнь Цин думает, что он плачет, и ей должно казаться, что она вмешивается, что она наблюдает за тем, за чем не должна. Но вот так, среди колыхания голубых лепестков и позднего летнего ветра, она думает, что это хорошо, что он, что у них есть такая возможность.

***

После этого что-то меняется в их Даочжане. Не то чтобы он стал ярче или более открытым. Но в нем появляется что-то устоявшееся, словно он все эти годы, неизвестные им, скитался по землям в поисках чего-то, а теперь наткнулся на это где-то в глубине Могильных Курганов и нелепых улыбок Вэй Усяня. Но Даочжань Чжоу всё ещё грустит, каждый раз, когда Даочжань Чжоу смотрит на а-Юаня или когда Вэй Усянь сбивчиво рассказывает о Цзян, он берет а-Юаня на руки и говорит с ним тихим, спокойным тоном, а мальчик слушает и так же серьезно кивает, мужчина рассказывает Вэй Усяню и некоторым тетушкам о своем родном диди, который был слишком серьезным и слишком сварливым для своего же блага. Он все еще остается рядом с Вэй Усянем, наполняет его чаши и гасит свечи, когда работа уносит его в ночь, медитирует с ним, когда темная энергия зовет его слишком громко, — Вэнь Цин понимает, что это происходит все реже и реже, когда глаза Вэй Усяня светятся, а улыбки становятся более искренними, цветы лотоса распускаются, а а-Юань смеется в его руках. Но взгляд Даочжаня стал более мягким по отношению к Вэй Усяню, в нем появились мягкие оттенки ласки, сдобренные тоской, которой раньше не было. Она уже видела такой взгляд у пары таких же холодных золотых глаз, и Вэнь Цин удивляется.

***

— Есть и другой способ, знаете ли. Сотворить кому-то золотое ядро. Когда началось скромное празднование Нового года, Вэнь Цин не собиралась пить так много или вообще не собиралась — до тех пор, пока Дядя Фо не сунул ей в руку кувшин с вином, пахнущим персиками и медом, которые, как известно, всегда были ее любимыми. Она, конечно, не предполагала, что окажется в компании их последнего жителя Даочжана, который стоит чуть поодаль от все более шумного праздника, пока вино Дяди Фо творит свое волшебство. Тот даже не пьет вино, а просто держит в руках свой кубок, рядом с которым стоит горшочек со слабым чаем. Даочжань Чжоу растерянно моргает, а Вэнь Цин чувствует, как в ее согретом вином сознании просыпается капелька удовольствия. Возможно, именно это чувствует Вэй Усянь, когда ему удается добиться хоть какой-то реакции от своего любимого второго молодого мастера Лань. — Честно говоря, это так очевидно, но, наверное, я думала о том, как подарить Вэй Усяню новое золотое ядро, и… — Вэнь Цин смотрит на Даочжань Чжоу. — Небеса, он как ужасный младший брат, понимаете? И думать о том, что твой младший брат занимается двойным совершенствованием, просто странно. У вас был младший брат, Даочжань, вы знает это. — Двойное совершенствование, — повторил Даочжань Чжоу, и его вечно ледяной тон только уморил Вэнь Цин, — может дать кому-то золотое ядро? — Не только кому-то, — фыркнула Вэнь Цин, поднимая кубок. — Случай Вэй Усяня особенный, потому что у него было золотое ядро, и меридианы, которые его поддерживали, целы и способны циркулировать энергию, просто ей некуда деваться. Она чуть хихикает или икает, или то и другое сразу. — При двойном совершенствовании… — тут она сделала жест руками, имитируя соединение тел, пока ее чашка лежит забытая, — один становится вместилищем энергии для другого, циркулируя по системе друг друга, усиливая и ускоряя то, что должно быть долгим процессом, если делать это в одиночку. Но если один из участников — а это Вэй Усянь — буквально пустой сосуд, то процесс становится односторонним… что в теории не сработает. Если только второй культиватор не достаточно силён, чтобы охватить две системы, как одно тело, тогда энергия, циркулирующая по меридианам Вэй Усяня, попадет в петлю и при достаточной регулярности будет вынуждена объединиться в зачатки ядра. Вэнь Цин смотрит на Даочжаня, который, к его чести, кажется, действительно слушает и следует за ее мыслью. Она ухмыляется, оскалив зубы и с легкой нежностью. — Ах, почтенный Даочжань. Не знаю, зачем я вам все это рассказываю. То есть, я знаю, что вы достаточно сильны, и думаю, вы не будете возражать, если я посажу Вэй Усяня к вам на колени, — Даочжань Чжоу моргает, медленно, как кошка, — но, думаю, Вэй Усянь не согласится на это. Он вздыхает. — Вы неплохо выглядите, Даочжань, правда. Вэй Усянь может выглядеть так, будто флиртует со всем, что дышит, но этот парень — безнадежный романтик. Наверное, бережет себя для любви всей своей жизни и ни для кого другого. — Тот, кого любит а-Ин, — Вэнь Цин подняла глаза и увидела, что Даочжань выглядит, как всегда, задумчиво, — это был тот мальчик, который его бросил? Вэнь Цин чувствует, как ее губы кривятся в невеселой улыбке. Она знает, что Вэй Усянь не так часто говорит о Лань Ванцзи после его последнего и единственного визита, но это не значит, что тетушки и дядюшки не говорят. У пожилых Вэнь есть свое мнение о предполагаемом цжицзи Вэй Усяня, который покидал его не раз и не два — один раз в темноте тропы Цюнци, а второй раз на окраине Илин. — Вообще-то я удивлена, что ты ещё не всё знаешь о Лань Ванцзи… Даочжань, тебе повезло, если ты был здесь раньше, то Вэй Усянь постоянно рассказывал о своем Лань Чжане. Если бы Вэнь Цин не приложилась к шести чашам вина дядюшки Фо, она бы увидела, как Даочжань Чжоу застыл рядом с ней, услышала бы его прерывистое дыхание. Но затуманенная и согретая вином Вэнь Цин ничего не видит и не слышит, и довольствуется молчанием Даочжаня, пока тот наконец не спрашивает: — Этот Лань Чжань — второй молодой господин секты Лань? — Довольно маловероятная пара, я знаю. Но, боги, видели бы вы, как эти двое смотрят друг на друга, когда находятся на расстоянии одного ли друг от друга! — Вэнь Цин призналась, что устала от влюбленных поэтических рассказов Вэй Усяня о Втором Нефрите, но в те дни после их встречи в Илин она бы многое отдала, чтобы в глазах Вэй Усяня появился этот свет, когда он говорит о своем Лань Чжане, а не дни опустошенного молчания. — Вэй Усянь называет его чжицзи, этот сентиментальный идиот, — полунасмехается, полусмеется она, прекрасно понимая, что звучит горько, — но что толку иметь чжицзи, если его здесь нет? Даочжань молчит так долго, что Вэнь Цин почти забывает о его присутствии, но когда он снова заговаривает, в его голосе слышится что-то от старой печали, которая так хорошо ей знакома: — Клан Лань, как известно, строг к своим ученикам, — говорит он, и Вэнь Цин удивляется, как может кто-то звучать так ровно и в то же время так близко к тому, чтобы сломаться. — Возможно, он хотел быть здесь, но не смог… — Думаете, я не знаю? — Вэнь Цин прервала его, на глаза навернулись слезы разочарования. — Я училась в Облачных Глубинах, я видела их три тысячи правил. Но он видел нас и ничего не сделал, — как Цзян Ваньинь, который видел их всех, а Вэнь Юань прижался к его ногам и отвернулся, ударив брата мечом в грудь. Он видел ее в рваных одеждах и отвернулся от всего, что могло бы быть, подарил ей заколку, до сих пор запрятанную на дне аптечки, — который, видимо, ничего не значил. Ее усмешка превращается в горечь. — Он видел, как страдает Вэй Усянь, и все равно ушел, потому что честь клана и его положение в мире праведных культиваторов важнее чувства справедливости, верно? Больше, чем вот это, — она обводит жестом все курганы вокруг себя; их дом. Она так зла, так устала злиться, что даже не хочет смотреть на то, как Даочжань Чжоу смотрит на нее сейчас. — Только Вэй Усянь видел нас и заботился о нас, — шепчет она, — и я до сих пор не знаю, какого хрена вы тут делаете, вы и ваши жалкие попытки выдать себя за неизвестного культиватора, но вы помогли ему. Помогли нам. Он заставляет себя дышать. — Я не доверяю тебе, но спасибо. Спасибо, что заботишься о Вэй Усяне, — потому что ее недостаточно, потому что Вэй Усянь заслуживает гораздо большего; большего, чем гора пепла и костей и сестра, вырвавшая из его тела его собственное бьющееся ядро. Вэнь Цин хочет замкнуться в себе, хочет спрятаться в безопасном месте, которого больше не существует. Смутно она надеется, что Даочжань устал от ее пьяных бредней и просто ушел, но тут на ее плечи ложится рука, нежная, тихая и усталая, возможно, такая же усталая, как и она сама. — Давай найдем твоего брата, хорошо? Пожалуй, всем пора отдохнуть, — говорит Даочжань Чжоу и помогает ей подняться на ноги. Когда на следующий день их взгляды встречаются, их безымянный культиватор делает легкий наклон головы, на что она нехотя отвечает.

***

Приглашение пришло в конце весны, запечатанное неповторимым облачным узором Лань, и в глазах Вэй Усяня появилось хрупкое, полное надежды выражение, которое еще больше разбивает израненное сердце Вэнь Цин. Она хочет выхватить письмо из рук Вэй Усяня, хочет указать ему на то, что Цзинь Гуаншань всё ещё жаждет его крови, а визит к племяннику означает, что ему придется явиться в резиденцию власти Цзинь, хочет заставить его увидеть в приглашении очевидную ловушку. — Цин-цзе, — тихо произносит Вэй Усянь, как делает это редко, словно знает, что она собирается сказать, — не думаю, что смогу это пропустить. Я пропустил свадьбу шицзе, и если я не поеду, то не знаю, смогут ли они… — на этом он останавливается, и Вэнь Цин ненавидит это, ненавидит, что он думает о своей семье и думает, что есть черта, что есть точка, где он просто не будет иметь достаточного значения, чтобы с ним считались, — и Лань Чжань написал это. Он не станет этого делать, если посчитает, что это небезопасно, я знаю это, цзе. О предполагаемой семье и чжицзи Вэй Усяня не было слышно уже несколько месяцев — целый год. За год может произойти многое, и даже если Вэнь Цин не сомневается в намерениях Второго Нефрита, Лань Ванцзи — лишь одна из частей постоянно меняющейся игровой доски, расклада на которой она не знает. Она открывает рот, отказ уже на кончике языка. Ей все равно, что Вэй Усянь обидится на нее за это — лучше уж гнев Вэй Усяня, чем его труп, выставленный на всеобщее обозрение в Ланьлин Цзинь. — Я пойду с а-Ином. Вэй Усянь моргает, а Вэнь Цин закрывает рот со звучным щелчком, и все четыре глаза в маленьком пространстве устремляются на Даочжань Чжоу. — Айя, Даочжань, в этом нет необходимости! Это всего лишь Цзинь, в конце концов, и только для вечеринки! — Вэй Усянь поспешно отказывается, хотя Вэнь Цин раздумывает над предложением. Вэнь Цин знает, что в меридианах старшего культиватора течет мощный поток, знает, как Даочжан оберегает их беспечного Лаоцзу. Как бы ни хотелось Вэнь Цин подпустить Вэй Усяня к Башни Кои, Даочжань Чжоу будет держать его в безопасности, или настолько, насколько это возможно. — А-Ин. В последний раз, когда мы столкнулись с Цзинь, мне пришлось нести тебя домой со стрелой в плече, — нехарактерно резко заметил Даочжань Чжоу, — я пойду до самых ворот Цзинь, чтобы убедиться, что там безопасно. Разве а-Ин не может позволить это этому старику? — Но, — нахмурился Вэй Усянь, — тогда здесь никого не останется, чтобы защитить всех остальных… — Вэнь Цюнлинь сам по себе достаточно надежная защита, учитывая всю доступную ему темную энергию и ваши талисманов. — Значит, решено, — вклинилась Вэнь Цин, не обращая внимания на протестующий вопль Вэй Усяня. Она смотрит на Даочжаня Чжоу, который едва заметно наклоняет голову в знак признательности. Он обеспечит безопасность Вэй Усянь, думает она, обеспечит безопасность ее брата. Этого должно быть достаточно.

***

Этого едва хватило. Даочжань Чжоу возвращается с Вэй Усянем на руках, кровь окрашивает их одеяния, и если бы ситуация не была столь плачевной, Вэнь Цин заметила бы, что это начинает становиться тревожной привычкой для них двоих. Но Вэнь Цин убрала всё со стола, сердце замирало в горле, и все, о чем она могла думать — это о том, что крови так много. — Цзинь устроили засаду, — говорит Даочжань Чжоу, не отрывая глаз от одежд Вэй Усяня. — Один из мужчин шел на Цзинь Цзысюаня, очевидно, кто-то хотел, чтобы он ушел, а а-Ин взял вину на себя, но а-Ин… На этом голос Даочжаня срывается, из него вырывается шум бессильной ярости, когда открывается рана Вэй Усяня. Глубокая, но благословенно чистая, как и большинство колотых ран, нанесенных духовными мечами. Даочжань Чжоу запечатал ее духовной энергией — вероятно, это единственное, что не позволило Вэй Усяню истечь кровью на месте. Вэнь Цин хочет спросить, сколько энергии ему пришлось потратить на постоянное поддержание этого состояния, и снова удивляется тому, насколько силен безымянный Даочжань. Вместо этого она кивает и приступает к работе. — Это несправедливо, — говорит она, когда Вэй Усянь лежит позади них, бледный, но живой. Его кровь снова на ее руках, во всех смыслах, и Вэнь Цин хочется плакать. — У нас все было так хорошо. Он так хорошо справлялся, — она смотрит на темнеющие красные пятна под ногтями, окрашивающие нитяной красный слой. — Мы сажали редис, строили дома, Вэй Усянь научил Вэнь Юаня писать, вырастил для вас поле цветов. Он не заслуживает этого. А потом она плачет, потому что, что бы ни думал мир, они этого не заслуживают. Вэй Усянь не заслужил этого, чтобы его вели на заклание, как дикого зверя, когда он всего лишь хотел увидеть своего маленького племянника. Даочжань Чжоу благословенно молчит рядом с ней, ждет, пока утихнут слезы, и ведет ее обратно в пещеру к спальному ложу, а перед сном она видит встревоженное лицо а-Нина. Когда она просыпается, Даочжань Чжоу одет в свежую одежду, на спине пристегнут меч, а на плече висит сумка-цянкунь. — Ты уходишь, — говорит она, не сумев сдержать нотку обиды в собственном голосе. — Я собираюсь уладить кое-какие дела, — говорит Даочжань Чжоу, и в его голосе звучит нечто такое, чего она никогда раньше не слышала: в нем чувствуется командный дух, власть, которой он владеет как второй натурой. — Этот фарс с правосудием кланов зашел уже слишком далеко. Вэнь Цин явно чего-то не хватает, даже после года попыток разгадать безымянного Даочжаня, потому что это слишком странное чувство. Каким бы могущественным ни был Даочжань Чжоу, он не мог вот так просто оспорить весь Великий клан. — Я не знаю, как долго меня не будет, но я оградил эту местность от возможных угроз на ближайшие дни, и обещаю, что эти барьеры будут стоять до тех пор, пока я буду дышать. — И может ли это… — сказала Вэнь Цин, чувствуя, как дрожит ее голос, — что бы это ни было, ради чего вы отправляетесь в путь, заставит вас перестать дышать? К ее удивлению, Даочжань Чжоу издал небольшой горестный смешок: — Нет. Уверяю вас, я буду в полной безопасности, как и вы все. Как и а-Ин. Вэнь Цин верит ему, что свидетельствует о её глупых надеждах, о том, насколько они все разбиты и устали. Но, глядя, как Даочжань Чжоу склоняется над дремлющим Вэй Усянем, как его пальцы нежно и благоговейно касаются лица Вэй Усяня, она думает, что, возможно, иногда достаточно просто верить.

***

Даочжань Чжоу не возвращается, даже когда Вэй Усянь просыпается через два дня, с отдышкой и слабый, но живой, и Вэнь Цин приходится быть тем, кто пересказывает Вэй Усяню напутственные слова Даочжаня. Вэнь Цин видит, что Вэй Усянь все еще дезориентирован своими ранами, и улавливает вспышку разочарования, быстро переходящую в смирение: как будто он ожидал, что однажды проснется и узнает, что их Даочжаня больше нет. — На самом деле это хорошо, — говорит он с сожалением, — Цзинь после этого точно пойдут против нас — для них это достаточный повод. Не стоит втягивать его во всю эту заварушку, понимаешь? — а Вэнь Цин так невыносимо зла: на Цзинь, на Цзян Ваньиня и Лань Ванцзи, на Даочжань Чжоу… кто знает, почему Вэй Усянь спросит о нем первым, когда очнется, кто знает, сколько раз уже Вэй Усянь оставался позади. — Он оставил нам барьер, — замечает Вэнь Цин, потому что это единственное, что она могла сказать, не срываясь, и даже соглашается с желанием Вэй Усяня увидеть его воочию; просит а-Нина отнести его к границам странных, гулких печатей. — О, — выдыхает Вэй Усянь, когда его рука касается невидимых границ, — о боже, это… это мощная штука, — Вэй Усянь рассказывает о том, как заслоны обнаруживают намерение убить, позволяя всем остальным без них свободно приходить и уходить, и Вэнь Цин позволяет ему, надеясь, что этого будет достаточно. На четвертый день стражи пропускают свиту культиваторов Гусу Лань, и Вэй Усянь, несмотря на наставления Вэнь Цин, бежит к их границам, пытаясь догнать их. Она хочет остановить его, не дать Лань вторгнуться в их дом, какими бы благовидными ни были причины их появления здесь. Но Лань Ванцзи уже там, выбивается из стройного ряда бело-голубых, и Вэнь Цин вздыхает. — Лань Чжань, — вздыхает Вэй Усянь, и на мириады эмоций, играющих на его лице, больно смотреть, когда он, спотыкаясь, на слабых ногах идет к ним. Но это ничто по сравнению с опустошенностью на лице Второго Нефрита, который бросается к Вэй Усяню, пытаясь удержать своего чжицзи. — Вэй Ин, — говорит Лань Ванцзи хрупким, ломким голосом, — с тобой всё в порядке. Я не знал, что Цзинь планируют засаду. Если бы я знал, я бы никогда… — задыхается он, — Вэй Ин, прости меня, я бы никогда… Вэй Усянь засмеялся, и Вэнь Цин увидела, как руки Лань Ванцзи сжались на его одежде, как задрожали длинные пальцы. — Айя, Лань Чжань, всё хорошо, я в порядке! То, что сделали Цзинь, не твоя вина, я знаю тебя, Лань Чжань, ты слишком хорош для этого… — Вэй Ин был ранен, — Лань Ванцзи покачал головой, пробежавшись глазами по все еще бледной коже Вэй Усяня, — Цзинь Цзысюань сказал, что ты спас ему жизнь, забрал клинок, предназначавшийся ему. Вэй Ин, ты почти… Второй Нефрит издал раненный звук, и Вэнь Цин почти захотелось отвести глаза — проявление эмоций, похоже, слишком личное, чтобы просто молча смотреть на них. Она прочищает горло и бросает взгляд на главу контингента Гусу Лань. — Молодой господин Вэй, — быстро вмешивается Лань Сичэнь, словно напоминая, что они здесь не просто так; прежде чем повернуться к Вэнь Цин и поклониться. — Вэнь-дайфу, простите нас за внезапность нашего визита. Но я полагаю, что нам нужно многое обсудить.

***

Вэнь Цин целый год училась у Гусу Лань, и, как она подозревает, для них это почти обязательное условие — тщательно контролировать себя, сохранять спокойный и беспристрастный подход ко всему, не подверженный эмоциям и личным чувствам. О том, насколько искаженным было восприятие внешнего мира, Вэнь Цин может судить только по выражению лица Лань, когда она ведет их в поселение. — До нас дошли сведения, что сообщения о скоплении сил в Могильных Курганах были преувеличены, но это… — Лань Сичэнь бледнеет, разглядывая скудные участки посевов вокруг — мотыги и грубые лопаты вместо ножей, тетушки и дядюшки с обветренными лицами и хрупкими конечностями. А потом к ним подбежал Вэнь Юань, визжа от радости по поводу возвращения своего Богатого-геге, и лицо лидера секты Лань сморщилось. — Сколько детей? — спросил Лань Цижэнь, встревоженный так, как никогда прежде. — Остался только а-Юань. Большинство детей погибло во время разграбления Цзинь, а большинство подростков использовали в качестве мишеней и экспериментов в трудовых лагерях. Ученики Лань выглядят потрясенными: Лань Ванцзи держится за Вэй Усяня, как за спасение, а Лань Сичэнь, кажется, едва не опорожнил свой желудок на землю. Вэнь Цин продолжает: — Дафан Вэнь всегда был кланом целителей, Лань-лаоши. Из нас, кто остался, только я практикующий культиватор, остальные мои пожилые родственники — простые целители и торговцы. — Цзинь нас обманули, — хмыкнул Лань Цижэнь, а Вэнь Цин едва не рассмеялась, мол, как это типично для них, так быстро перекладывать ответственность за собственный выбор на кого-то другого. Даже сейчас, когда они были на грани того, чтобы уничтожить деревню старейшин при малейшей провокации. — Это мы, шуфу, — тихо произносит Лань Сичэнь, в его голосе звучит тоска и сокрушение, — мы сами решили поверить в это. Мы решили позволить нашим предположениям диктовать наши решения. И за это мы смиренно просим прощения. Как и прежде, Гусу Лань хотел бы предоставить Дафан Вэнь нашу защиту… — Лань Сичэнь кланяется ей, ниже, чем она ожидала, и Вэнь Цин в свою очередь поражается. — Это не освободит нас от нашей роли во всем этом, мы надеемся, что это будет лишь началом. Позже, когда все вопросы переезда были решены, когда Вэнь Юань уснул в безопасности, прижавшись к Вэй Усяню и Лань Ванцзи, когда Лань Цижэнь перестал вышагивать и присел рядом с бабушкой, Вэнь Цин спрашивает Лань Сичэня, почему они здесь. — Мы получили… неожиданную информацию из неожиданного источника, — говорит молодой глава клана, и грусть в его голосе совсем другая, чем в недавних откровениях, — более давняя, глубокая. Вэнь Цин задается вопросом.

***

Им достался небольшой участок земли у подножия Облачных Глубин, неправдоподобно зеленый и пышный после пыли и костей Могильных Курганов. Бабушка укуталась в одеяло, дядя Фо присел на мягкие подушки для больной спины, а-Юань бегает по зеленой траве и кувыркается в ее мягких объятиях без всякой заботы, а Вэй Усянь… Вэй Усянь улыбается, не замечая ни давящей тени под глазами, ни необходимости поддерживать жизнь стольких людей вопреки всему миру, Лань Ванцзи привязан к нему — нежный и неистовый одновременно, исполняющий все его прихоти и смотрящий на Вэй Усяня так, словно тот просветление во плоти, словно он недостоин видеть такое, как бесстыдная ухмылка Вэй Усяня. Хорошо, злобно подумала Вэнь Цин. Пусть еще долго считает себя недостойным. Дни здесь тянутся медленнее, даже если она постоянно следит за абсолютным хаосом, в который превратился цзянху за пределами зеленеющих холмов их дома. Тигриная Печать надежно заперта в непроницаемой пещере холодного пруда, а планы Цзинь Гуаншаня раскрыты, и обвинения и злость цзянху не направлена на них, и Вэнь Цин находит в этом приятное изменение. Когда пришел вызов, Вэнь Цин уже ждала его. Она собирает свою коробку с лекарственными инструментами и поднимается по бесконечным ступеням, чтобы ее провели по все более тихим тропам в самую суть Облачных Глубин. Вся эта пышность и церемония кажется излишней, пока Вэнь Цин не сообщают, что ее попросили присмотреть за бывшим Лань-цзунчжу. — Положимся на Вэнь-дайфу, она будет осторожна в этом деле, — говорит ученик, проводивший ее, и низко и тихо кланяется, прежде чем открыть перед ней дверь. Нежный аромат лекарственных трав обнимает ее: пациент сидит посреди комнаты, одежды свободно болтаются на широких плечах. Его привычная поза слегка сгорбилась, и Вэнь Цин уже могла разглядеть слабые следы красного, проступающие сквозь белый цвет. — Я думала, вы сказали, что будете в безопасности, — говорит она, ставя свое оборудование на пол и складываясь перед ним. Даочжань Чжоу, или, как она полагает, Цинхэн-цзюнь, встречает ее взгляд спокойным, умиротворенным взглядом, который она так хорошо узнала: — Нет ничего такого, чего бы я не смог вынести. В стремлении к цели часто приходится идти на компромиссы. Раны глубокие, рассчитанные на шрам. Вэнь Цин оценивает их и переделывает повязки, делая пометки о другой припарке, хотя и задается вопросом о природе его компромисса с кланом, который он когда-то оставил. Она снова накидывает ему на плечи одеяние и кладет инструменты на место. — Итак, — наконец нарушает тишину Вэнь Цин, — Цинхэн-цзюнь, я полагаю? — Даочжань Чжоу, если хотите, — на лице старшего мужчины появился едва заметный намек на улыбку, — так звали мою жену до свадьбы. Это единственное, что у меня осталось от нее. Когда Вэнь Цин была еще ребенком, даже в залах Безночного города ходили слухи о затворнике, лидере секты Лань, которого никто никогда не видел, о женщине, скрытой от мира, а теперь… теперь, когда Вэнь Цин знает это, знает всю форму горя их безымянного культиватора, она не знает, что чувствовать. — Вы останетесь? — спрашивает Вэнь Цин, полагая, что именно это стало для нее важным. На столике между ними стоит чай — запах меда и персиков, исходящий от завивающегося пара, заставляет Вэнь Цин сдержать улыбку. — Не многим людям выпадает шанс узнать свою семью, а тем более побыть с ней, — повторяет она, когда мужчина напротив нее умолкает. — А Вэй Усянь будет счастлив видеть вас в безопасности и иметь вас в качестве семьи, — и сейчас в пещере усмирения демонов лежит письмо, адресованное Вэй Усянем и подсоединенное к духовной энергии Даочжаня Чжоу. В нем Вэй Усянь сообщает, что с ними всё в порядке и они находятся под защитой Лань, и просит навестить их как-нибудь, если Даочжань захочет. Она поднимает глаза, чтобы увидеть его взгляд, и в этот момент Вэнь Цин видит, что он знает, что она знает. Для него этого достаточно, чтобы Вэй Усянь просто был в его жизни. — Полагаю, Вэнь-дайфу права, — склонил он голову, жест знакомый, почти успокаивающий. — Как всегда.

***

Церемония получилась небольшой и сдержанной, ведь всё вокруг так нестабильно и постоянно меняется. Цзян Ваньинь заметно отсутствует, несмотря на присутствие старших учеников Цзян, но Вэнь Цин это не волнует, особенно если учесть, как ярко улыбается Вэй Усянь, его излюбленная шицзе гладит его по щеке, а Вэнь Юань прижимается к его ногам. Лань Сичэнь прижимает к себе Лань Ванцзи, между ними сидит смеющийся Не Хуайсан и шепчет что-то из-за веера, от чего уши Второго Нефрита сильно краснеют. Ученики Цзян и Не смешались с Лань, тетушки и дядюшки Вэнь заполонили толпу так, как она и подумать не могла еще несколько месяцев назад. Она находит его сидящим у края празднования, его осанка стала более прямой, а спина восстановилась, в руке чашка чая. То, что ее связывает с Цинхэн-цзюнем, с их безымянным Даочжанем, нельзя назвать дружбой, но это знакомая вещь в незнакомом месте, и Вэнь Цин устраивается напротив него. — Значит, вы остаетесь, — говорит она, бросая взгляд на белую полосу на его лбу, на тонкую вышивку по краям одежд, обозначающую пробный шаг к более мирским вещам. — Одна мудрая женщина однажды сказала мне, что нет смысла иметь кого-то значимого, если его нет рядом, — на лице Цинхэн-цзюнь мелькнула не совсем улыбка, но что-то близкое к ней. — Поэтому я постараюсь быть здесь, — его взгляд устремлен в центр комнаты, где Вэй Усянь и Лань Ванцзи держат друг друга за руки, вечно притягиваясь, вечно тяготея друг к другу. — Ради них. И в мире, который так разбит, так полон горя и потерь, Вэнь Цин считает, что этого достаточно.