Brain Damage[Повреждение мозга]

Эндрю стоял на лестничной площадке. Вниз. Вверх. Вниз. Вверх. Имеет ли это значение? В конце концов, это не имело значения. Он знал, что не поднимется настолько высоко, чтобы падение стало конечным, и не спустится настолько низко, чтобы подъем стал невозможным. Не было смысла играть с этой идеей. Эндрю не сделает этого — простая истина — и этого не произойдет. Люди думали, что у него не было самоконтроля раньше, а на таблетках и подавно, и их восприятие было слишком устойчивым, чтобы измениться после его отказа от них. Миньярда не заботило достаточно, чтобы их переубеждать. Мало кто знал, насколько сильно он на самом деле контролировал себя… а значит, не было смысла и не играть с этой идеей. Все хотят контроля, пока его не получают. Эндрю нуждался в нем как в спасательном круге. Если бы он думал, что акт желания чего-либо имел какой-то смысл, он, возможно, иногда и хотел бы, чтобы контроля у него не было. Жизнь проще, когда ты мёртв. Эндрю балансировал на грани между мыслями и действиями, словно танцевал отработанный танец. Продуманные, грациозные шаги. Танцем, впрочем, Эндрю не управлял. Его разум шёл, куда хотел. Возможно, он был обязан этим весёлым таблеткам, но Эндрю давно перестал пытаться контролировать свои мысли. Но он изучил их, каждый тёмный уголок, пока они не стали настолько знакомыми, что он распознавал свои эмоции до того, как начинал их чувствовать. Пока не начал видеть свои реакции до того, как проявлял их. И с его формой депрессии у Эндрю редко хватало энергии на импульсивные решения. Если только это не касалось определенного беглеца, его реакции были в лучшем случае приглушенными, а в худшем — едва заметными. Эндрю вернулся в настоящее и решил спуститься вниз. В какой-то момент он услышал, как дверь с грохотом ударилась о кирпичное здание. В какой-то момент он заметил, как его ботинки оставляют следы на легком слое снега, покрывающем парковку. В какой-то момент дверь мазерати ударила его по плечу, когда он закрывал ее. В какой-то момент он почувствовал, как на его коже появились мурашки, когда его обнаженная шея коснулась холодной кожаной обивки сиденья. Эндрю оказался на шоссе, где мимо него в размытии пролетали безжизненные деревья. Он мог бы рассказать вам, как туда попал. Но он не помнил, чтобы это почувствовал. Эндрю услышал треск руля, когда его кулаки сжались. Он сделал вдох, осознавая, как его легкие расширяются, а плечи поднимаются. Странно, как его тело могло дышать, когда он тонул, тонул, тонул. Он не должен был дышать. Он не должен был дышать. Когда он был в таком состоянии, Эндрю почти видел, как воспоминания подкрадываются к нему. Он не понимал всего этого театра. Эндрю вспомнил, с идеальной точностью, время, когда он хотел дышать. Только один раз, и больше никогда. Кэсс была домом, которого он так и не смог сохранить, и человеком, из-за которого он хотел дышать. Он хотел её. Он хотел быть счастливым. Боже, Эндрю больше не знал, что значит это слово. Причина, по которой он не заботился, была проста. Он не мог. Это чуть не убило его однажды. Тот не злился на себя за то, что поддался. Нет. Худшим решением, которое он когда-либо принял, стало то, что он попытался встать. Ему нужно было лежать. Эндрю должен был остаться на своих чёртовых коленях. Прямо там, где Сэмюэл… Эндрю опустил все четыре окна. Он сосредоточился на жгучем морозном воздухе, который заполнил его легкие, и отпустил мысль. Эндрю знал себя. Он знал себя до отвращения хорошо. Было много вещей в колонии, на которых Эндрю не удосужился зациклиться. Это, конечно, помогло в этом. Он провел все время, играя в экси, и узнавая каждый предел, каждую реакцию, каждый проблеск эмоций, на которые он был способен. Он не сказал бы, что колония помогла. У Эндрю не было выбора. В ту секунду, когда имя Аарона вылетело из уст Дрейка, путь Эндрю был определен. Он знал, что он вернулся из колонии с новым набором проблем, которые не признавал. Месяцы бессонных ночей, месяцы быть вещью и опасностью, а не человеком. Месяцы встреч с Дрейком, пока он не разорвал отношения с Кэсс. Единственное, чего он хотел. А хуже всего, наверное, было то, что он месяцами жил без всяких конфет. Когда он впервые прибыл в колонию, он был зол. Злой на Дрейка, зол на себя за то, что остался с Кэсс, зол на Аарона. Он был саморазрушительным во всем этом. Однако в какой-то момент он понял, что никогда не захочет возвращаться к тому человеку, которым он был с Кэсс. Эндрю впал в такую ​​апатию, из которой так и не смог выбраться. Он прекратил попытки. Попытка означала возвращение к человеку, который был слишком заботлив и хотел того, чего никогда не получал. Мало что действительно пугало Эндрю, но стать тем человеком снова было одной из них. Он бы сам охотно нажал на педаль, разбивая мазерати вдребезги, прежде чем вернуться туда. Болезненная отставка, как это называла Би. Эндрю знал, что это одна из немногих вещей, способных создать хотя бы самую маленькую искру эмоций. Этого было достаточно, чтобы вставить крошечный пик в его в остальном, но этого было недостаточно, чтобы нарушить ритм. Позже, он свернул с шоссе, направившись через захудалую пригородную улицу.

***

Ваймак сидел за своим столом. Хотя было уже далеко за час ночи, он не чувствовал усталости. Не той, что нужна, чтобы уснуть. Он всю жизнь страдал хронической бессонницей. Его мать говорила, что это стало хуже после её повторного брака. Она упоминала это с заботой, но тот всегда закатывал глаза, когда она заводила об этом речь. Она видела следы от сигарет на его теле и извинялась. Она видела синяки и извинялась. Она замечала, как он вздрагивал, и извинялась. Но она никогда не видела, как Роберт его бил. Мать работала в ночные смены почти всю жизнь Ваймака, а Роберт почти всегда становился агрессивным с бутылкой в руках и футбольным матчем на экране телевизора. Матчи были вечером. Не имело значения, как рано Ваймак притворялся, что ложится спать — если игра шла допоздна, а отчим был зол, ему хватало пары лёгких стуков в дверь, чтобы заставить его встать. Он ушёл из дома в восемнадцать лет, ростом 190 см и массой в 90 килограммов чистой мускулатуры. Было пугающе легко одолеть отчима, но ужасно трудно оставить мать. С тех пор он с ней не говорил. И именно поэтому Ваймак сейчас не спал. Он знал, когда сон возможен, а когда шансов нет. Сегодня ночью ему было проще представить себе, как он уговаривает Кевина взять выходной. Телефон Ваймака зазвонил. Как раз о нём. — Кевин, — сказал Ваймак. — Я иду на корт, — последовал ответ, прерывистыми тремя шумными вздохами. — Ты бежишь на корт, — предположил тренер. Кевин не ответил, что было достаточно красноречиво. Были причины, по которым Дэй мог бежать на ночную тренировку. — Ты взял что-нибудь поесть? — Да, — ответил он, исключив одну из возможностей. Либо Эндрю не захотел идти, либо Кевин был с Нилом. — Ты с Джостеном? — спросил он, услышав в ответ: — Тренер, — от Нила. Чёртов парень даже не запыхался. — Почему ты звонишь? Обычно ты пишешь. — Это имеет значение? Ты же всё равно не спал, — сказал Кевин. Ваймак закатил глаза. — Кев, — сказал он. — Эндрю, — произнёс Кевин. — Он ушёл. Присмотри за ним, пожалуйста. — Ваймак медленно вдохнул. Это был не первый раз, когда Кевин звонил с такой просьбой, но это случалось нечасто. Иногда Эндрю просил его об этом, в своей манере, которую Кевин как-то умудрялся понимать, а иногда нет. Беспокойство Кевина — ну, насколько тот вообще мог беспокоиться о ком-то — не удивляло его. Эндрю и Кевин были близки. По какой-то причине апатия Эндрю и одержимость Кевина тренировками сформировали довольно прочную связь. — Есть какие-то подробности? — спросил тот. Его компьютер просигнализировал, что внешние ворота на площадку были открыты. Спустя несколько секунд дыхание Кевина выровнялось. — Я... — начал Кевин. — Не знаю. Ничего конкретного. Он ничего мне не сказал. — тот услышал, как дверь в раздевалку распахнулась по ту сторону линии. — Он вышел из ванной, кинул мне батончик мюсли и ушёл. Когда мы с Нилом вышли, мазерати уже не было. Ваймак задумчиво хмыкнул. Он знал, что сейчас не время обсуждать питание Кевина, оставшиеся с ним после гнезда. И тот факт, что Эндрю заботится о Кевине, не говорил ничего о том, как он сам себя чувствует. — Просто присмотри за ним, тренер. Позвони мне, если не услышишь от него ничего в течение двух часов. Я буду на связи. — Кевин повесил трубку. Парню было плевать на формальности и прощания, что Ваймак даже ценил. Большинству людей было трудно понять Кевина, потому что они редко смотрели дальше его одержимости экси, но Ваймак знал, что он беспокоится. То, что Кевин держал телефон при себе во время тренировки в тот вечер, означало, что он мог полностью сосредоточиться на экси, не беспокоясь об Эндрю. Ему не нужно было останавливаться и проверять, звонил ли он, он не гадал, не пропустил ли он сообщение. Если бы он был нужен Ваймаку или Эндрю, Кевин ответил бы без колебаний. Ваймак знал, что тот изменит свой чертов план, так что потеря будет равна нулю, но он будет там. У него, вероятно, тоже был таймер. Это был способ Кевина гарантировать, что ни одна часть его разума, независимо от того, насколько он крошечный, не будет сосредоточена на чем-то другом, кроме тренировки. Это был просто Кевин. И, ей-богу, Ваймак любил этого ребенка. Он не был особенно удивлен Эндрю. Как по часам, каждый год, день благодарения не упускал случая вытащить его. Ваймак не беспокоился о том, что ребенок сделает что-то импульсивное. Это был его последний год, и Ваймак не знал никого, кто бы так хорошо контролировал себя, как этот маленький ублюдок. Он знал, однако, без сомнения, что ущерб всё равно был. Он не знал, какие ужасы пережил тот во время этого кошмара в день благодарения, не говоря уже об остальной части его жизни. Ваймак не был настолько наивен, чтобы поверить, что реабилитационный центр, в который отправился Эндрю, был особенно хорош. Попытка лечить, где нет никого, у кого была бы точно такая же проблема, как у кого-то другого, редко заканчивалась хорошо для человека. Ваймак сам никогда не ходил в эти центры. Ближе всего к этому были встречи, которые он постоянно посещал последние несколько месяцев. Эндрю не был тактичен, когда предлагал это, этот придурок. Ваймак мог признать, по крайней мере, себе, что это была хорошая идея, но он предполагал, что терапия внутри — это совсем другой вид жестокости. Ваймак вздохнул, опустив голову на руки. Единственной хорошей частью дня благодарения было то, что все его лисы разошлись, так что ему пришлось беспокоиться только о четырех психических случаях. Эндрю и Нил делали то, что хотели, Кевин ходил только туда, где у него был доступ к корту, а Бойд в последнее время оставался дома. Вероятно, это было некое сочетание того, что его отец решил связаться с Мэттом впервые за много лет, пригласив его на День благодарения, и Кевина.

Щёлк. Ваймак замер, прислушиваясь. Он знал, что не услышит, как открывается или закрывается дверь на его балкон, если это Эндрю, но услышит, как она защёлкнется. Щёлк. Его плечи обмякли от облегчения, к которому он уже привык. И, поскольку он знал, что к Эндрю лучше не подкрадываться, он мягко заговорил: — Надеюсь, ты снова не припарковался за моим грузовиком, — он увидел, как Эндрю прошёл мимо дверного проёма в кабинет, и заметил слабую усмешку в его глазах. — Ты мог бы позвонить, — сказал тот, убирая бумаги со стола. Эндрю отозвался откуда-то из квартиры, Ваймак напряг слух. — Твой сын этого не сделал? — Это звучало не совсем как риторический вопрос, но тренер знал, что это он и был. За четыре года он научился понимать Эндрю. — Тут ты меня подловил, — Ваймак задвинул несколько бумаг в ящик, не думая об их комплектации. Он вышел из кабинета и направился на кухню. Оперевшись на стену, он посмотрел туда, где Эндрю возился у шкафчика. — Глазури нет, — произнёс Эндрю. — Нет, — подтвердил Ваймак. — Тот самый сын, которого ты упомянул, выбросил её, — Эндрю бросил на него взгляд через плечо: «И ты его не остановил?» — На кону был чемпионат троянцев. Я не собирался подходить к нему даже с шестом, — пояснил Ваймак. Эндрю выглядел так, словно собирался закатить глаза, но возражать не стал. Тот выдвинул стул и сел за кухонный стол. Он наблюдал, как Эндрю достаёт ингредиенты из холодильника и включает миксер. За последнюю неделю Эндрю редко появлялся на тренировках, поэтому у него не было шанса как следует его рассмотреть. Эндрю выглядел уставшим. Его движения были медленными, продуманными. Выражение лица не менялось ни на секунду. Глаза Миньярда казались полуприкрытыми — от физической усталости или душевной, а, может, и от того, и другого, Ваймак не знал. — Шоколад в холодильнике, — сказал он. Эндрю замер, прищурив глаза, — Я не ненавижу шоколад, просто его никогда нет. — Тебе нравится ваниль, — сказал Эндрю. — Да, так и есть, — ответил тренер, — Но на этот раз я готов пойти на уступку. Эндрю фыркнул, открыл холодильник и достал шоколад. Когда тот был растоплен, Эндрю добавил его в крем. Он не стал закатывать рукава чёрной формы с логотипом лис, хотя на спине ярко выделялась вышивка Джостен 10. Ваймак понимал, что это не случайно — другой формы он на нём не видел. Видимо, чёрный цвет и рыжие волосы оказывались смертельным сочетанием для Эндрю. Когда крем был готов, Эндрю переложил его в небольшую миску, достал две ложки и одну из них бросил на стол. Затем он вскочил на кухонную столешницу и начал есть крем, как мороженое. Ваймак тоже попробовал. Он не был из тех, кто ел глазурь ложками из банки, но гребаный Эндрю делал потрясающую глазурь. И этот чертов паренёк прекрасно это знал, судя по поднятой брови. — Да, да, — пробурчал тот, — Может, это и вкусно, но ты в могиле окажешься к тридцати. Эндрю только пожал плечами и продолжил есть. Он смотрел в стену, но тренер сомневался, что действительно что-то видел. Ваймак понимал: присутствие здесь было для Эндрю способом заземлится. — Эй, парень, — тихо сказал Ваймак. Эндрю не пошевелился. Он был неподвижен уже пару минут, но иногда ему нужно было дать время, чтобы он выплыл из глубин своих мыслей. Он заговорил громче: — Эндрю. — Тишина. — Эндрю. — Наконец, Эндрю медленно повернул голову в его сторону. Ваймак смотрел, как тот вновь сосредоточился, как его кулак сжимался вокруг ложки. Тот повернул голову, но Ваймак видел, что мыслями он был где-то далеко. — Выйдем на балкон, — предложил тот, думая, что холодный воздух поможет Эндрю вернуться в реальность. Тот кивнул и спрыгнул со столешницы. — Захвати сигареты, — сказал тренер, вставая с кресла. Он наблюдал, как Эндрю потянулся к шкафчику, который Кевин однажды презрительно обозвал «жалким подобием мусорного ящика». На мгновение время словно замедлилось. Рукав Эндрю слегка сдвинулся, и Ваймак увидел красное. Красное, проступающее сквозь белую марлевую повязку. Это действительно была марля, подумал тот, прежде чем эмоции начали его захлёстывать. Марля, чтобы остановить кровь. Кровь, которая текла бы тонкими струйками вниз по предплечью Эндрю. Тот заметил, что произошло. На мгновение он замер, затем взял сигареты и закрыл дверцу шкафа. Почти равнодушно он натянул манжету свитера обратно на запястье. — Эндрю... — начал он. Но тот уже вышел, оставляя его в омерзительно тихой кухне. Грудь Ваймака тяжело вздымалась, дыхание было неровным, когда он уставился на дверную ручку шкафа. Он знал о шрамах Эндрю. Тот впервые увидел их в тот день благодарения, когда парня перевели из реанимации в стационар. Его это не удивило, учитывая, через что пришлось пройти Эндрю, и то, что шрамы были словно он сам нанёс их. Нет, сами шрамы не тревожили его так сильно, как причины их появления. Эндрю резал себя, чтобы справляться с жизнью с Дрейком — днями, неделями, месяцами, когда тот не был в командировке. Всё ради того, чтобы сохранить Кэсс. — Мне нужно было знать, что у меня есть контроль, — однажды сказал Эндрю. Контроль над своей жизнью, предположил Ваймак. — Нет, — ответил тот, — над своим телом. Дьявол бы в ужасе отшатнулся, увидев, что Ваймак готов был сделать с Дрейком, если бы тот не умер. Он не знал, как часто Эндрю это делал, но из слов парня понял, что это привычка вновь ожила два года назад. Когда Дрейк снова вошёл в его жизнь и разрушил ту часть Эндрю, которая никогда бы полностью не зажила, но могла бы хотя бы немного затянуться. Когда он изнасиловал Эндрю. Когда он изнасиловал ребёнка Ваймака. После того дня у него было ощущение, что Эндрю отдалился. После лет, проведённых в аду, который Дрейк устроил в их доме, этот больной, извращённый ублюдок просто не мог... Тренер глубоко вздохнул, когда руки начали дрожать. Он опёрся на столешницу, пока его зрение не прояснилось. Он не мог изменить прошлого. Это было ясно. Бесполезно размышлять о том, что невозможно контролировать. Но на балконе был ребёнок, который значил для него всё. И он был здесь. И Ваймак мог сделать всё, что в его силах, чтобы подарить Эндрю ту жизнь, которую тот заслуживал. Эндрю не нуждался в нём, это Ваймак понимал. Но он хотел, чтобы тот был рядом. Хотел настолько, что согласился на официальное усыновление в прошлом году, хотя для него это всё было формальностью. Стиснув зубы, Ваймак пожалел, что в этой чёртовой квартире не было ни капли алкоголя. Он вытащил из холодильника бутылку газировки, открыв её об край стола, и направился к балкону.

***

Эндрю сидел на перилах, опираясь на стену здания. Комплекс Ваймака был настолько старым, что балконы практически соединялись, а сами перила были слишком хлипкими. Небо было ясным, но Эндрю это не волновало. Было холодно, и ему это не мешало. Земля выглядела соблазнительно далёкой, и Эндрю чувствовал усталость. Раздвижная дверь открылась. Тренер сел в старый стул на балконе, который когда-то был белым, но уже давно таким не выглядел. — Это моя куртка? — спросил он, заметив пальто на Эндрю. — Кевина, — ответил Эндрю. Всё равно все они были гигантами в этой чёртовой семье. — Он почувствует сахар, — пробормотал Ваймак. Эндрю бросил на него взгляд, и это был немой сарказм. Блондин покачал головой, откинув её назад. — Эндрю, — начал Ваймак. Тишина длилась минут десять, прежде чем тот кивнул. Они не раз играли в эту игру. Эндрю знал, что его спрашивают. — Ты никогда не говорил о реабилитации, — сказал он. Эндрю замер. Ваймак часто попадал в цель, но с первого раза это происходило редко. Эндрю не говорил о реабилитации. Кроме своего наркомана, он никому ничего не рассказывал. Это было его дело, иногда Нила. Остальных это не касалось. Реабилитация не должна была сломать его. Не должна была сделать хуже. Не многие выходят из реабилитации трезвыми и лучше, но это не должно было убить ту единственную часть себя, которая ему нравилась. Не должно было повторять удар за ударом, пока он не стал настолько сломанным, что даже Би едва узнавала его, когда он вернулся домой. Она не должна была сделать его таким уставшим, что у него не хватило сил быть расстроенным из-за этого. Не должна была сделать его таким уставшим, что суицидные мысли перестали быть временным состоянием и стала постоянным фоном его жизни. Не должно было сделать его таким уставшим. Не должна была, не должна была, не должна была... Но она сделала. Сделала. И смысл бить мёртвую лошадь? На самом деле, Эндрю даже не видел смысла в том, чтобы это признавать. Он винил реабилитацию за то, кем стал, но никогда не винил себя самого. Эндрю не контролировал ничего, пока был там. Выхода не было. Да и не было пользы признавать это позже. Может, стоило. Эндрю не знал. Сейчас же он не думал, что это имеет значение. Он знал, кем стал. Знал, кто он, и никогда не собирался извиняться за это. Он не мог изменить того, что реабилитация сделала с его тело, его разумом, и он не хотел этого. — Ты никогда не спрашивал, — сказал Эндрю. — Должен был? — спросил тот. Эндрю пожал плечами. — Предполагаю, это связано с тем, что я увидел на кухне? Эндрю почувствовал, как стены начали сжиматься вокруг него. Стены, которые он так хорошо знал. Те самые стены, на которые он смотрел каждый раз, когда его привязывали к кровати, потому что Пруст называл его «угрозой для самого себя». Стены, да. Когда Пруст проводил свои долбаные сеансы, Эндрю запоминал только стены. — Мои шрамы, — сказал он, устремив взгляд на мигающий самолёт в небе. Там, за стенами, самолётов не было. — Что с ними? — спросил натянуто Ваймак. Эндрю знал, что контроль не для него. — Пруст кусал их, — сказал Эндрю, делая паузу. — И иногда желание их открыть побеждает. Он услышал, как дыхание Ваймака стало прерывистым. Эндрю его не винил. Если бы Пруст не выбил из него все остатки эмоций к самому себе, он был бы в похожем состоянии. — Пруст верил в лечение через проигрывания, — сказал Эндрю. — Терапию через проигрывания, — повторил тот. Мир застыл. Слишком сильно, даже для Эндрю, который проживал жизнь будто на тридцати метрах под водой. — Посмотри на меня, — сказал он, и Эндрю повернул голову. Глаза Ваймака выглядели отчаянными, почти умоляющими. Эндрю ничего не почувствовал. Возможно, это было даже к лучшему — он не ощущал ни отвращения, ни неприязни. Если бы такой взгляд был у кого-то другого, Эндрю бы ушёл. Но Ваймак знал это. Он знал. Поэтому его лицо было нарочито лишено эмоций. — Эндрю, ты хочешь сказать, что он... — Да, — сказал Эндрю. Он предположил, что в любой книге в этот момент лицо персонажа исказилось бы от отчаяния, но Эндрю не остался, чтобы это увидеть. Его взгляд скользнул к освещённому окну другого дома через дорогу. Не путать с домом Ваймака, этот был с решётками на окнах. Ха, эти решётки. Их часто показывают в фильмах ужасов, но редко задумываешься, что в реальной жизни они тоже существуют. В фильмах они всегда играют большую роль. Миньярд не уделял им много внимания. Конечно, он размышлял о побеге, но пытаться выбраться через окна было идиотской затеей. Эти решётки ставят, чтобы люди не могли выйти, а не чтобы никто не мог войти. И они справляются со своей задачей чертовски хорошо. Самый лёгкий способ сбежать — это убить себя. И даже тогда большинство мест тщательно следят, чтобы это не произошло. Это какое-то извращённое проявление садизма. Задавать вопрос «почему» — тоже садизм. Ваймак, кажется, понимал это, потому что молчание затянулось. Эндрю не знал всего о его жизни, но был уверен, что он давно перестал пытаться понять, что движет людьми. Эндрю сам знал, что «почему» редко полезный вопрос. Это даже важно ли? Что случилось — то случилось, как бы ты ни думал об этом. А любое «почему», связанное с Рико, Дрейком, Натаном, Лолой или Прустом, не заслуживало ни секунды его времени. Хорошо, что большинство из них были мертвы. Тем не менее, в этой ситуации одно «почему» имело значение. — Он не просто так согласился отправиться в гнездо, — сказал Эндрю. — Этот твой идиот парень? — предположил тот. Эндрю кивнул. — Рико заплатил Прусту за это. Нил не знал, — сказал он. Через окно соседнего дома Эндрю наблюдал за двумя людьми, небрежно слоняющимися по кухне. Они не выглядели пьяными, скорее уставшими и беспечными. — Вот почему он спрашивал про тебя, — произнёс тот. Ваймак заметил, как Эндрю застыл, но его мысли слишком быстро углублялись в прошлое, чтобы он мог это осознать. Некоторые вещи начали проясняться. — Я соврал, — сказал Нил. — Эндрю возвращается к нам во вторник, ладно? Если Истхейвен ещё не связался с Бетси, чтобы организовать его поездку, они скоро это сделают. — Они звонили вчера, — ответил Ваймак. — Причём тут Эндрю? — Всё, что имеет значение, — сказал Нил. — Это не ответ. — Прости. Многие вещи начали обретать смысл. Теперь, когда у Ваймака были все кусочки головоломки, это было раздражающе очевидно. Тренер думал, что Нил интересовался Эндрю из-за их странных отношений на тот момент. Это было недалеко от истины, учитывая неспособность Джостена заботиться о чьих-либо чувствах, кроме тех, кого он называл семьёй. — Ваймак, — сказал Эндрю, заставляя его сосредоточиться. Эндрю поднял бровь. Тренеру понадобилась секунда, чтобы вспомнить, что он сказал. — Первое связное, что сказал Нил, было то, что ты возвращаешься домой, — ответил тот. Он решил не пересказывать всю сцену Эндрю. Что бы Нил ни рассказал Эндрю о той ночи и времени в гнезде, это было не его дело. Эндрю смотрел на него немного дольше, а затем покачал головой, пробормотав что-то, похожее на «идиот чёртов». Ваймак почувствовал, как сердце ускорило ритм, когда в его голове сформировалась новая идея. — Нила… насиловали в Гнезде? — Нет, — сказал Эндрю, и Ваймак почувствовал, как коготь, обвивавший его лёгкие, немного ослаб. — Но если говорить о его семье, это уже другая история. Эндрю сказал это тихо, почти рассеянно. В глубине души Ваймак был рад, что тот не чувствовал необходимости фильтровать и продумывать каждое своё слово с ним. Тот факт, что Эндрю было достаточно комфортно рядом с ним, значило для него больше, чем он готов был признать. Ваймак знал, что Эндрю больше ничего не расскажет о Ниле. Эти двое ценили приватность как спасательный круг. Физическую, эмоциональную, психологическую. Ваймак понимал это. Он знал, почему это было для них так важно, и готов был защищать это любой ценой. Это не мешало мыслям снова и снова всплывать в его голове, как чертовый дьявольский ящик с сюрпризом. — Ты сказал, что он не пошёл туда просто потому, что Рико попросил, — произнёс Ваймак. — Он шантажировал Нила тобой, да? Он ждал, пока Эндрю кивнёт. — Именно поэтому Кевин позволил ему уйти, — снова сказал он. Эндрю опять кивнул. — Нил не рассказал Кевину подробностей, но тот знал, что что-то было не так, — сказал Эндрю. — Никто не знает Рико лучше него. — Ты никогда не злился на него за то, что он позволил Нилу уйти, — произнёс тренер. — Нет. Никто не мог бы остановить Нила. А если бы Дэй вернулся в гнездо, я бы сам его застрелил. Ваймак обдумывал это. Способ выражения заботы у Эндрю — если это вообще можно было так назвать — всегда был немного извращённым, но никогда жестоким. И Ваймак это видел. Он видел Нила, загнанного в угол, видел Кевина, парализованного страхом, видел Эндрю без единого, разрушенного обломка контроля над происходящим. — Рико — лживый ублюдок, — пробормотал тот, сделав глоток напитка и поморщившись от отсутствия алкоголя. — Это не имеет значения, — сказал Эндрю. — Прусту не нужны были деньги Рико. Ему и так всё это нравилось. Ваймак почувствовал, как в воздухе сгущается дым, так сильно ему было трудно дышать. Глаза Эндрю были устремлены в небо, и, по мнению тренера, не случайно, а преднамеренно. Эндрю был там полтора месяца. Полтора чёртовых месяца. Он вышел оттуда без лекарств, да, но между ним и жизнью оставалась дистанция. Он так и не увидел, чтобы эта дистанция исчезла, и сомневался, что увидит. Он думал, насколько эта дистанция была следствием его депрессии и насколько — результатом Пруста. — Это происходило всё время, пока я был там, — тихо сказал Эндрю, удивив Ваймака. Эндрю не был разговорчивым, но сейчас он говорил больше, чем два года назад. — Господи, Эндрю. — И Рико, чёрт его дери, сделал своё задание, — сказал Эндрю. — Пруст знал про мои шрамы. Знал, почему они там. — Эндрю опустил взгляд на свои руки и начал ковырять засохшую кровь под ногтями. — Не знаю, почему я удивился. Он ведь говорил с Дрейком. — Ты рассказал Бетси? — Эндрю бросил на него косой взгляд. — Нет, — сказал он наконец. — Пока нет. Ваймак понимал, почему Эндрю не хотел никому рассказывать, хотя это и не имело значения. Во всей этой чертовой ситуации Эндрю был единственным, кто имел значение. Поставив бутылку у ног, Ваймак провел руками по лицу. Слишком много мыслей проносилось в его голове. Всё от того, почему он ничего не сказал, до того, что придумал Пруст за две гребаные недели, до того, как я не заметил . — Ты хочешь рассказать мне об этом? — спросил Ваймак, опуская руки от лица. Эндрю посмотрел на него, и что-то вроде замешательства окрасило его черты. — Что? — Почему? — спросил Эндрю. — Почему что? — Почему… — Эндрю оборвал себя и медленно вздохнул. Ваймак знал, что он борется с чем-то, вероятно, с набором слов, которые он не может выговорить. Эндрю вздохнул. — Почему. Когда Эндрю посмотрел на него, сбитый с толку и расстроенный, Ваймак понял. Почему? Почему вы хотите знать? Почему вас это волнует? Почему ты всё ещё здесь? Почему. — Эндрю, — сказал он, — я не вижу в тебе никакой разницы. — Мне было бы все равно, даже если бы ты это сделал, — сказал Эндрю, потому что он упрямый маленький засранец. — Я не вижу в тебе никакой разницы. — Я знаю. — Нет, — сказал Ваймак. — Не надо. — Эндрю выглядел так, будто хотел поспорить, но держал рот закрытым. Оглядываясь назад, Ваймак понял, что Эндрю на самом деле никогда не видел его реакцию на тот день благодарения и на то, что случилось с Дрейком. Когда он приехал в больницу, он мог только подписать документы о переводе, прежде чем Эндрю увезли в реабилитационный центр на машине скорой помощи. Эндрю в какой-то части своего сознания боялся. — Малыш, — сказал Ваймак, вставая. Кресло захрустело по щербатому дереву. — Я не вижу, чтобы ты стал другим. — Мне все равно. — Я не вижу, чтобы ты отличался, — повторил тот. Эндрю опустил взгляд. Он наблюдал, как тот провел большим пальцем под манжетой своей толстовки, вероятно, снова открывая полоску крови. Он не вмешивался, по крайней мере, когда не полностью понимал причины этого. Селфхарм не было пороком Ваймака. В детстве у него было достаточно насилия, не говоря уже о чрезмерном воздействии алкоголя, которое направило его на довольно четкий путь к злоупотреблению наркотиками. Эндрю делал всё с целью. Если он оказался здесь сегодня вечером, Ваймак знал, что дорога к этому — не прогулка в парке. — Эндрю… — Я знаю, — сказал он. — Знаешь, я бы тебе поверил, — сказал Ваймак, вопрос и утверждение. Эндрю посмотрел на него. Его глаза были пустыми, но не такими, какими они были, когда он впервые появился. — Я знаю. — Тогда почему? Почему ты мне не сказал? Пожав плечами, Эндрю сказал: — Мне не нравится это говорить. — Ты когда-нибудь это говорил? — искренне спросил он. — Я сказал Нилу, — сказал Эндрю. Ваймак не знал, когда Бог ошибся и соединил этих двоих вместе, но он был чертовски благодарен ему за это. Затем он заметил манжеты толстовки Эндрю, почти пропитанные кровью, и почувствовал, как какая-то часть его тела раскололась. Она была сломана уже давно. Ваймак был почти рад, что она раскололась, потому что попытки удержать все осколки вместе были болезненной тратой времени. — Тебе нужны швы? — Спросил Ваймак. Голова Эндрю откинулась на стену, и он медленно ею помотал. — Тебе нужна помощь? — снова покачал головой. — Всё необходимое в ванной. Эндрю спрыгнул с перил и прокрался через внутрь. Ваймак наблюдал за его удаляющейся фигурой, переполненный странной смесью противоположных чувств. — Эндрю, — позвал он. — Как часто… — Нет, — сказал Эндрю, не останавливаясь. Ваймак вздохнул. — Эндрю… — Не сегодня, тренер, — сказал он, пинком захлопывая дверь в ванную. Несмотря на ситуацию, Ваймак фыркнул и вошел, закрыв за собой дверь. Включив телевизор, Ваймак пролистал каналы, пока не нашел «Незваных гостей» , и направился на кухню. Зазвонил телефон, и он зажал его между плечом и ухом, включив чайник. — Привет. — сказал он. — Папа, — сказал Кевин. Ваймак взглянул на часы. 3:37 утра. — Он со мной, — сказал он, доставая из шкафчика две кружки. — Что случилось? Где ты? — спросил Кевин. Ваймак зажмурился. Дэя не очень утешало то, что они были в больнице. — Мы в моей квартире, — сказал Ваймак. Кевин усмехнулся. — Он… — Позови его к телефону. — Ваймак закатил глаза, наливая немного смеси для приготовления горячего шоколада в одну из кружек и как минимум две порции в другую. — Почему ты просто не позвонил… — Кто я, Нил? — спросил он. — Мне не хотелось звонить три раза, прежде чем он поднял трубку. Ваймак услышал, как кто-то тихо проворчал : «По крайней мере, он поднимает трубку за тебя» — Это Бойд? — спросил он. — Да. Почему он не спит в этот час, мне непонятно, — сказал Кевин, его тон не изменился. Ваймак услышал: «потому что ты будишь меня каждый чертов раз, когда ты и твои длинные ноги забираются обратно в…», прежде чем его оборвали. Он надеялся, что орудием преступления была подушка, но он, черт возьми, не собирался спрашивать. — Эндрю, — позвал Ваймак. Он обернулся и увидел, что Эндрю уже прислонился к дверному косяку. — Господи, в следующий раз пошуми хоть. — Зефир, — сказал Эндрю, пристально глядя на две кружки. — Зефир? — спросил Кевин. — Не говорите мне, что вы… — Ты с ним разберись, — сказал он, бросая трубку Эндрю. Его сын поймал трубку, не потрудившись поднести её к уху, когда они оба слышали, как Кевин что-то лепечет. — Ты сдался? — У тебя есть зефир? — повторил он, не отрывая глаз. Ваймак воспринял это как подтверждение, которым оно и было. — В гостиной идет фильм. — Эндрю кивнул, прежде чем посмотреть на телефон, словно это был мячик для экси, который он добровольно схватил. Учитывая, что это был Кевин, он был недалек от истины. Эндрю не повесил трубку, что не удивило Ваймака. Была причина, по которой Эндрю терпел тирады Кевина сегодня вечером. Он знал, что Кевин был обеспокоен, и, учитывая, что тот был относительно в порядке, он позволил ему бубнить, потому что это давало ему немного контроля, когда он, вероятно, чувствовал, что тонет. Ваймак предположил, что Мэтт не спал в четыре утра вместе с его сыном по той же причине. Кевин знал, как проскользнуть в постель после ночной тренировки, не разбудив Мэтта. Зная Кевина, это, вероятно, было одной из первых вещей, которые они поняли вместе. Мэтт не спал добровольно. Он знал, что в то время как Кевин старался не беспокоиться о ситуациях, которые он не мог контролировать, с Эндрю все было по-другому. Или с самим Мэттом, или с Нилом, если на то пошло. Когда Эндрю снова посмотрел на него, Ваймак кивнул в сторону гостиной. Эндрю колебался. — Спасибо, — тихо сказал он Ваймаку. Поднеся телефон к уху, Эндрю отошел и начал говорить: — Кев… Когда голос Эндрю затих, Ваймак схватился за затылок и посмотрел в потолок. Для дерьмовой годовщины все складывалось отлично. И, чтобы было ясно, это было «отлично» в понимании Нила Джостена. Всё это зависело от того, не спрятал ли Кевин зефир, купленный Ваймаком. Он начал готовить чай для Нила, потому что Ваймак знал, что этот парень не будет слишком далеко. Идиот, вероятно, прибежит сюда, примет душ и рухнет на диван с Эндрю или на пол рядом с ним. Ваймак хотел улыбнуться этой мысли.