"О печальных Богах"

Ойзис – в греческой мифологии является то ли Демоном, то ли Богиней. Олицетворение боли и горя. Само её имя означает "несчастье." Одна из злобных детей Нюкты – Ночи. Это до сих пор кажется Шан Цинхуа самым забавным. У Ойзис никогда не было собственной мифологии. Всегда и везде, по крайней мере, на сколько он помнит, упоминается вскользь, между делом. Как придаток к кому-то: дочь Нюкты, сестра-близнец Мома... Понятное дело, мифология велика. Всех Богов не упомнишь. Но даже её брат, который тоже особой важностью не блистал, в одной истории всё же отметился. Был там главным героем. Ойзис и этого лишена. Она просто рождена печалью, упомянута в двух строчках, и с тех пор считается злом. И что же она такого плохого сделала? Беспокойство, горе, депрессия, страдание... По другой версии своего имени она действительно названа "страданием." И за что же ей это всё? Есть ли смысл вообще рассуждать над судьбой Богини-Демонессы? Возможно и есть. Если так подумать, то Цинхуа немало мифов перелопатил в процессе написании книги. Кусочек легенды там, другой кусочек здесь. Куча имён, родственных связей, проклятий и благословений. Говоря конкретно о Древней Греции, то он уже и не помнит, кто, например, является Богом солнца – Аполлон или всё-таки Гелиос? А какая разница между Хароном и Хироном? И ведь это довольно известные персонажи, их имена часто встречались в его поисковике. Но крепче всех в голове застряла только Ойзис. Просто несчастная, отверженная Богиня. Такая же, как он сам. Шан Цинхуа своего рода тоже Бог. И тоже занимает в своём мире глубоко второстепенное место. А выгорание и депрессия не покидают его уже много лет. Он проводит дни, погружённый в свои мысли и тревоги, как будто это единственным способом сбежать от реальности. Каждый раз, каждый день. Пока Цинхуа бежит по делам, как угорелый, когда засыпает за кипой бумаг, запихивает в себя наспех обед, шум в его голове не затыкается. Голос внутри него спрашивает: стоило ли оно того? Что в этом мире, что в том – места для таких как он всё равно нет. Не придумали просто. Не осталось. В жизни нет места для слабости, для боли, для искренности. Все вокруг требуют успеха, безупречности, яркой личности, счастливой семьи, кучи денег, стабильной работы. Он не может, и никогда не мог позволить себе быть Ойзис. Но как автору описать боль, самому её при этом не испытывая? День что ночь, ночь что день – всё серое, однообразное. Тоскливый фон для его унылых мыслей. Шан Цинхуа решил пробовать снова что-то писать. Ну не смешно ли? Вместо клавиатуры теперь только кисть и чернила. Вместо экрана монитора – просто лист бумаги. Белый, чистый. Абсолютно нетронутый. Время, драгоценное время, свободное, украденное у сна, заканчивается. Утекает сквозь пальцы. Он не написал и одного слова. Что это вообще будет за история? Не важно, сможет ли Цинхуа ещё раз переродиться. Что ему написать, комедию? Но у него нет, давно уже нет настроения смеяться. Тогда, трагедия? Уже куда ближе. А кто герой? Воображение рисует ему молодую девушку без лица. Вернее, оно просто закрыто тканью, закрывая глаза, и нос, и брови. Она носит какое-то длинное белое платье. И всегда пребывает в какой-то странной меланхолии. Он хочет понять её. А ещё поставить на пьедестал, сделать центром мира. Подарить этой девушке голос – тихий, холодный, равнодушный, но, чтобы набатом бил по ушам. Однако... – Почему ты молчишь? – шепчет Шан Цинхуа в пустую комнату. Словно ожидая ответа от воображаемой Богини. Лист всё ещё пустой. – Неужели тебе просто не дано быть услышанной? Просто, как часто звучит это слово... Это просто, всё просто, просто сделай это. Возможно, именно эта тишина и есть её наказание — оставаться в тени великих. Забытая, как и он сам, непонятно за какие грехи. Если она не может рассказать свою историю, то Цинхуа сможет. Хотел бы сделать это за неё. Нужно просто, просто сосредоточиться. Он на мгновенье закрывает глаза и начинает писать. Уже забыл каково это. Так непривычно и даже неловко. Но внезапно его руки будто бы обретают силу. Спина не болит, сама держит осанку. В глазах чуть светлеет. Кисть лежит в руке почти знакомо. – Я знаю... Я знаю! Он хочет написать о страданиях, и о том, как они превращаются в силу. Чтобы каждый, кто столкнётся с этой книгой, почувствовал всю горечь мира, мрак, отчаяние, боль, унижение... Но также надежду на освобождение. Шан Цинхуа заново находит себя. Не просто писатель, но и проводник. Он позволяет истории течь своим чередом. Разрешает, кажется, самой Ойзис, говорить через его текст. И в этом дуэте они оба начинают обретать смысл. Новый, ещё не тронутый злыми языками мир, лепится в четыре руки. Горы и леса, поля и пустыни. Моря и реки, озёра и океаны. Цинхуа рисует в своей голове небо – далёкое, глубокое, синее. Он берёт из этой своей жизни суровую зиму. Из прошлой – беспощадное лето. Уже есть цветы, пока без названия и имена без образов. Шан Цинхуа начинает писать о том, что ему дорого: о дружбе, о любви, о потерях и надеждах. Вплетает в строки свои воспоминания, так же как Мойры плетут всем участь жизни. Каждое его слово – нить. В конце концов, страдание может быть не только проклятием, но и началом чего-то большего. В его истории есть место для боли. Но также и для исцеления. От всех обид и тягод, накопленных за много-много лет. И, возможно, именно в этом и заключается истинное счастье. Признать своё прошлое, уязвимость и печаль. Просто принять и позволить этому быть частью своего пути. Скоро рассвет. Цинхуа с облегчением прячет будущую книгу в стол. Пока слишком рано кому-либо о ней знать. * * * Спустя пару месяцев он спокойно пьёт чай в компании Шень Цинцю. Ситуация знакома и привычна: Шан Цинхуа отшучивается, отмахивается и терпит, а Юань, в который раз высказывает претензии к роману имени гордого демона. Его недовольство никогда не заканчивается. Ровно, как и список идей, что можно было сделать по-другому, где надо было поправить и так далее. Цинхуа, к счастью, это больше не трогает. И пока Цинцю разрывается очередной тирадой, он просто любуется видом из окна. – Самолёт! А демон тебя побери, с кем я говорю вообще?! – Не знаю. – медленно поворачивается к нему Шан Цинхуа. – С собой? – Ах ты! Он заносит над его головой веер, но вдруг останавливается и не бьёт. То ли Шэнь Цинцю наконец жаль стало бедного автора. То ли, что более вероятно, чайный набор, представленный сегодня является коллекционным. – Хоть постыдился бы как следует... – бормочет Шэнь Юань, прикрыв лицо. – Ну не умеешь ты писать, не умеешь! Зачем вообще в литературу полез? – Мне хотелось и моглось. И ты не прав, не настолько плохо я пишу. – уверенно заявляет Цинхуа. Но тот продолжает, будто его и не слышит. – Мог бы хоть у своих коллег поучиться. Не тянуть в свою бредятину что попало, а поучиться. Недавно новый роман появился, "О печальных Богах." Рекомендую к прочтению, может мозгов прибавиться. Такой сюжет, а герои... Шан Цинхуа не смеётся только чудом. "И кто бы о таком подумал? А, Ойзис?"