В блеске

***

«Але-е, оп!» Все прожекторы сведены к мельтешащей звезде. Люди щурятся, ослеплённые блеском гранёных сваровски, заполонивших весь костюм. С круглой гулькой на голове, Акияма напоминает диско-шар, плавно спускающийся на полотне к земле. А ведь минуту назад он ещё висел под куполом. Руи ловит артиста за руку, и Мизуки уже не так волнительно дышит.       Публика аплодирует, некоторые повскакивали с мест, некоторые во всю глотку скандируют «Браво!» Незаметный, как тень, на арену уже выбежал конферансье: «Для вас выступали Акияма Мизуки и Камиширо Руи! Это был завершающий номер нашей программы! Просьба всем… — Ты справился, — Руи не стал дослушивать шумного ведущего, уходя за кулисы. — Не без твоей помощи. Мы отлично поработали, а? — Ха-ха, вне сомнений. Правда, я мало что рассмотрел: блёстки… Зато из космоса ты точно виден. — Не расстраивайся, в следующий раз и над твоим костюмом поработаю, — кем был бы Мизуки, откажи он себе в удовольствии подразниться?

***

      Темно, но не темнее, чем под одеялом. Небо, что кожурка мандарина, оранжевое от навязчивого света фонарей. Тучные облака закрывают луну, она никак не может пробиться к людям, которые давным-давно заменили её лампочками фонарей. Белые, голубые, синие, жёлтые — они атакуют со всех сторон, объявляя об открытых магазинах и освещая каждого, кто осмелится подойти. Так и получаются синие, и жёлтые, и оранжевые люди. Снег опадает, как лепестки вишни летом. Попадая во взгляд фар машин, хлопья словно сгорают и становятся чёрными.       Мороз скрипит зубами, точно как Мизуки, усердно натягивающий воротник выше подбородка: — Хо-олодно! — Холодно? — Руи, одетый даже не в пуховик, не смог понять этой полной драмы жалобы. Из его рта не идёт пар! Он стопорится где-то в дамбе тонкого шарфа. — А тебе нет? Нос щипает. Пошли быстре-ее. Через часик они будут дома, в тепле, нечего тормозить и мёрзнуть. Вроде бы и дела все сделаны, и в цирке всё закончилось, но за спиной слышен чей-то стремительно приближающийся бег и хруст снега под сапожками. Кр-кр-кр.       Мизуки взмахнул розовыми локонами, обернувшись. Перед парой согнулась брюнетка, подпирая красными ладонями колени и обжигаясь морозным воздухом: — Эй, Ками… Фуф, Камиширо… Мизуки… Вы были великолепны! Уф, серьёзно… Я не видела ничего подобного раньше. — О-о, Эна, ты пришла! Хоть отдышись для начала, бежала видно. Вообще-то, если бы ты просто крикнула, мы бы услышали… — и уже тише, на что Руи хихикнул, — Услышали бы даже марсиане. — Да, Мизуки очень ждал тебя. Спасибо, что нашла время. — Я не могла не прийти! — Эна выпрямилась. С дружелюбием, что редко бывает, поглядела на парочку. Потом задумалась крепко, засмотревшись на падающие хлопья: — Такой вечер. Наверное, рушу вам тут романтику, а?       «Э?» — Мизуки всполошился и вскинул брови. Пребывание с Камиширо уже стало таким обыденным, что он даже не подумал, какая атмосфера на улице! Ведь действительно, их окружают лишь городские огни с вывесок — единственное освещение. Снежные мухи вьются, загораясь под этим оранжевым светом искрами, как сам Мизуки под софитами. А рядом только любимый. И всё это такое далёкое, и все толпы людей незаметны, расплывчаты. Для него есть только Руи, а для Руи только он, Мизуки. И даже не холодно больше.       Залилась смехом, как звоном колокольчик, Эна: — Я пойду тогда, ты так задумался! — Нет, нет, что ты, можешь остаться, — фонари и снег отдалились за ширму. — И всё-таки, я же не одна пришла. Айри уже небось обыскалась, ворчать будет. Похвалила вас и побежала, всё. Ещё напишу. Не скучайте! Руи легонько кивнул, а Мизуки помахал рукавицей убегающией фигуре. Из головы до сих пор не выветрились мечтания и какое-то предновогоднее опьянение. Вот они с грандиозным успехом выступили в шатре, вот возвращаются домой вместе, а завтра, глядишь, и ёлку украшать начнут… Все проблемы и тревоги испарились, несмотря на минусовую температуру, и стало хорошо. — Знаешь, — Мизуки всё стоял, как в трансе, наблюдая за опускающимися на асфальт снежинками. Режиссёр следил, как они опускаются любимому на нос и тут же исчезают, — Эна почему-то напомнила мне наше первое выступление. Помнишь? — Разумеется.       Руи даже не думал ни секунды, будто хранит все воспоминания на поверхности и его мозг не сидит с удочкой у проруби памяти. Он склоняет голову, и Мизуки чувствует лёгкий аромат ананаса. Парень подарил Камиширо гигиеническую помаду, чтобы тот больше не целовал его так внезапно посреди улицы, мол «губы пересохли». Беспредел! А то, что Акияма лыбился после этого всю прогулку, прикрываясь розовыми локонами, не в счёт, конечно же.       Взгляды пересекаются, отражая друг друга и звёздное сияние городских огней, бесконечно плутая в глубине. — Ты тогда поругался с начальством, сам сшил себе яркое алое платьице с бантиками и замотался в полотне, когда выполнял трюк. — Эй! Мог бы сказать, что я отлично постарался, — обида звучала так фальшиво, что смех обоих поскользил по глянцевому снегу. — О да-а, ты был на высоте. На той же высоте и запутался. — Ха-ха, Руи! — в бок уколол локоть парниши.       Горло уже, должно быть, покраснело из-за разговоров на морозе и придётся отпаиваться чаем с малиной и мёдом, как сонному мишке. — Так я вот о чём… Ты не жалеешь, что подался в цирк? Ну, ребята из вандашо ушли в театр. Руи глянул так, словно Мизуки сморозил чушь про летающих зелёных обезьянок: — Почему я должен… Нет, не жалею, — и на миг по лицу прокатилась усмешка, болезненная, как прикосновение ко льду, но самая близкая. Только при Мизуки он так улыбался. Только Мизуки он встречал ею на крыше пару лет назад. — Цирк стал для меня вторым домом. Улыбки и смех публики… Как терапия. Потому это беспроигрышный вариант. А самое главное — я остаюсь здесь с тобой. И с друзьями ведь тоже часто встречаюсь вне работы.       Пара шагала по припорошённой снегом аллее, деревья которой, как паутиной, обвиты гирляндами. Так по-новогоднему! Жёлтые круглые лампочки похожи на маленькие солнышки. А ещё на глаза Руи. — Я думал, может, тебе здесь немного одиноко. — А я думал, тебе. — Эй, не переводи стрелки! — Акияма вскинул голову, пусть у них с Камиширо и не такая большая разница в росте. — Я говорю серьёзно. Режиссёр даже в лице не поменялся от возмущений парня, ответил такой же довольный и улыбчивый: — Не-а, я прекрасно себя чувствую. И мне хочется ещё больше выступать с тобой, знаешь ли. Мизуки вобрал голову в плечи и втиснул румяный нос в пушистый шарф, приглушённо хихикнув. Доводят его тут до смущения некоторые.       Рука Камиширо запутывается в волосах Акиямы и скользит по ним. Голова опускается, и он целует парня в макушку, в пахнущие кислым вишнёво-клубничным шампунем завитушки волос. По прядям пробегается тусклая луна, вылезшая из-за туч, и они блестят, все в снегу. — Люблю тебя. Это так, профилактика для забывчивых. Мизуки вжался лицом в шарф любимого, как маленький ребёнок жмётся к маме. Так не слышно, что он мямлит, но Руи и не нужно, он всё знает. — И я тоже люблю тебя. Но от уборки серпантина в новый год так просто не отделаешься. Это напоминание для забывчивых.