Сон

— Я расскажу всем, что ты пидор. Антон вышел на новый уровень. Арсений пользуется тем, что тот на него не смотрит, и сильно жмурится. Это какой-то длинный дурной сон. Где выход? Арсений действительно оглядывает гримёрку в поисках щели, которая вела бы в настоящую реальность. В его реальность, а не в этот цирк абсурда. — Ты, ты вообще понимаешь, что ты несёшь? — Арсений от бессилия сжимает переносицу. — Отлично понимаю. И ты, если бы не был хуйлом, понимал. Соболезную. — Антон равнодушно разводит руками. Вместо лица у него плоский овал, на котором чётко написано «мне похуй». Арсений не может на это смотреть. Человек, который стал для него всем, и сделал для себя всем Арсения, говорит ему эти вещи. Ведёт себя так. Безостановочно меняется. — Ты этого не сделаешь. Ты так не поступишь. Арсений поднимает взгляд и оказывается рассечённым напополам глазами Антона. Он стоит, сложив руки на груди. От него исходит нечеловеческий холод. — Как же жалко ты звучишь. Конечно, я сделаю. Так что иди на хуй, как ты любишь, и забывай, что такое образ невинной разведёнки. Всё, Арс. Заканчивай свой недоконцерт. Как актёр ты тоже, кстати, дно. Дно. Тело Арсения придавливает ко дну. Каждое слово сопровождается глупой выразительной мимикой Антона и окрашивает всю сцену в тошнотворную картину для памяти. Искривлённые губы, широкие ноздри и уродливо сощуренные глаза раскалённым металлом отпечатываются на мозге. Какие же у Антона красивые глаза. Арсений замечал это всегда, но рассматривать мог исключительно во время импровизаций, подразумевающих непрерывное взаимодействие. Он помнил, как находился в ситуации, когда отвести взгляд было просто нельзя. И Арсений смотрел на Антона, почему-то воспринимая каждый его атом как отдельные частицы, которые в своем сложении давали это лицо. Эти улыбающиеся губы и эти глаза. Арсений неосознанно улыбался им в ответ, и всё его тело переполняла расширяющая тёплая субстанция. Вспоминая эти моменты без налёта эйфории, Арсений задавался вопросом — он считал эти глаза красивыми лишь потому, что они всегда смотрели на него в ответ? Каждый ответный взгляд априори выходил цепляющим и утаскивающим на дно. Глубокое-глубокое, готовое забрать Арсения всего и полностью, без исключений и поправок. Ни Дима, ни даже Серёжа на него так не смотрели. И сейчас, хотя и не по этой причине, они будут давать интервью, «разоблачающее культ Арсения Попова». Смех, да и только. Его коллеги, его блядский лучший друг будут рассуждать об ориентации Арсения и вместе думать, что же с ним не так. Арсений не находит себе места в серой квартире в Питере и едет в Москву, в павильон, где пройдут съёмки. Он находит Диму в коридоре. Света здесь нет, единственный источник за поворотом борется с темнотой за подобие полумрака. Арсений видит силуэт Димы и слабо — очертания лица. Он выглядит отстранённо и виновато, подтверждая это словами. — Арс. Я не знаю, что между вами произошло, и знать не хочу, если честно. Но Антон мой друг, и что бы ты ни сказал... Ты понимаешь. Ты хороший мужик, или кажешься таким, так что я не имею ничего против тебя. Но говорить мне что-то нет смысла — не переубедишь. Однако Дима не уходит после этих слов. Арсений беспомощно смотрит на его плоский силуэт и чувствует, как становится ниже. У него не остаётся ничего, кроме безысходности. — Димка... Дим, как так вышло? Я не понимаю, как это произошло, почему мы здесь, почему всё это происходит. Как это вышло, Дим? Почему? Кажется, он упал на колени, и потому Дима теперь нависает сверху. — Арсений. Ты серьёзно выбираешь сейчас выяснять, почему вулкан извергается? Не мне тебя наставлять, но очнись. Очнись, Арсений. И беги. Когда лава окажется совсем близко, будет поздно. Разве ты не чувствуешь жар? Не обманывайся её красотой. Вставай. И беги. Беги, Арсений. Арсений осознаёт себя бегущим по длинному тёмному коридору. Конца ему нет, и начала тоже — всё остаётся далеко позади. И Димка, который сидит сейчас и забивает гвозди в гроб Арсению. И Антон, который организовал ему этот гроб. И Серёжа. Где же Серёжа? — Что ж, а теперь давайте перейдём к сути. К тому, зачем же мы всё-таки здесь собрались. Дмитрий, что вы можете сказать по поводу... Странностей вашего бывшего коллеги, Арсения? По стене справа начинает бежать трещина. Арсений задыхается в попытках убежать от неё. — Знаете, я скажу так — я на эти странности внимания не обращал. Мне, по правде говоря, была безразлична судьба Арсения за пределами съёмочной площадки. А вот Антону... Он нарвался не на того человека. Арсений видит дверь. Он хочет забежать внутрь и спрятаться, но силуэт Антона, находящийся там тенью, отталкивает. Это больше не его дверь. — То есть, вы хотите сказать, что Антон не совсем жертва? Он понимал, на что идёт? Арсений пятится, с каждым шагом всё больше увязая в каком-то дерьме. Он окаменевшим взглядом уставляется на приближающуюся тень. — Ну что значит понимал? Все мы взрослые люди с вами, и можем хоть сто свечек поставить за то, что всё «понимаем». Свечки у всех разные. Антон ошибся, когда решил, что Арсений воспринимает вещи так же, как он. Тень накрывает Арсения. Ему кажется, что на какой-то миг сердце перестаёт работать, притворяясь мёртвым. По щеке бежит тяжёлая одинокая слеза. Арсений тогда честно забыл, что у чёрного входа обычно курит Антон. Он вышел сюда, чтобы избавиться от присутствия других людей и подышать свежим сентябрьским воздухом. Он вышел сюда в надежде не наткнуться на Антона. Антон наткнулся на него сам. — Здаров, — кашлянул он, оповещая о своём появлении и достал сигарету. Арсений вздрогнул и обернулся. — Привет. Они виделись: сегодня очередные репетиции перед очередным пилотом. В разговорах проскакивало равнодушное «последний». Очередной последний пилот. Все устали, веры на всех не хватало. Арсений расставил точки в отношениях с Антоном. Пока Захарьиным. Нашёл силы для себя, для него, и закрыл эту тему. С его Антоном всё стояло на паузе — после странного, спонтанного и откровенного августа было непонятно, что делать дальше. Но Антон, на удивление, не делал никаких шагов сближения. Боялся, может. А может, видел, что развитию препятствовали иные связи. Которых больше не было, но Антон об этом не знал. — Угостишь? — Арсений протянул одну руку к Антону, второй прикрыв рот. Антон не мешкал, не отговаривал. Устал. Все устали. Неподходящее время. Солнце выглядывало из-за угла здания своими яркими и тёплыми сентябрьскими лучами. Арсений чувствовал себя червяком в этой тарелке яблок, и курил, потупив взгляд. Он не двигался совсем, пока не ощутил кожей на себе его взгляд. И понял, что пиздец как скучал по этому ответу в чужих глазах. И осторожно, но уверенно по губам. Антон тяжело вздохнул. — Арс. Иди сюда... Он еле слышно пустил по ветру эти слова, снявшие оковы с Арсения. Он забытыми движениями обвил худощавый торс, пропитанный табаком и потом, прислонился носом к шее и судорожно вздохнул. — Антон. Я... Мы с Зоханом всё. Говорю, чтобы ты не подумал ничего такого. Мы остались друзьями. «А с тобой я хочу быть большим, чем друзьями», — страшные и огромные слова прозвучали у Арсения в голове. Но их время ещё не пришло. Антон наверняка тоже слышал их, Арсению так чувствовалось. И хотелось верить, что ему так же хватит ума оставить им время для созревания. Больше всего Арсений хотел именно этого. — Хорошо. Я понял, Арс. Он обхватил его одной рукой, второй держал тлевшую сигарету. Арсений был вынужден немного отстраниться, чтобы видеть его глаза. Он не доверял ответам рта. — Антон. Я хочу, чтобы ты правда понимал. Я хочу, чтобы мы говорили об одном и том же. Потому что... Тут легко запутаться, подумать что-то не то. Так что если ты... Будешь иметь какие-то серьёзные намерения, скажи мне о них прямо через рот. Фух, он сказал, как гора с плеч. Но озвучить — половина дела, вторая — убедиться, что сказанное дошло до человека. Антон устало улыбнулся. Но было в этом что-то интимное, неуловимое. Антон подарил эту улыбку ему. Арсению. — Арс, я, если честно, с ума схожу. По мне не видно щас просто, — снова улыбнулся он. И Арсений его понимал. Крышу срывало с бешеной силой, любая мелочь могла стать последней. И любому, любому на их месте хотелось бы поддаться этому порыву. Порой они наслаивались друг на друга, создавая консонанс, и тогда сдерживать себя равнялось бессмысленно мучаться. Арсений удивлён тому, что они до сих пор не потрахались. Или в пьяном угаре это всё-таки произошло... Осознанно он помнил только поцелуи, много пожирающих поцелуев. Арсений снова подурнел. Тем не менее Антон опередил его и осторожно коснулся губами щеки. Арсений вдохнул тёплый воздух и улыбнулся в поцелуй в чужие губы. Он не обещает ему ничего безусловного. Он говорит, что любит; они не обсуждают ориентацию друг друга. И Антон ударил. Арсений стирает фантомную слезу с обожжённой щеки. — Арс, такой ты пиздун, реально, — смеётся Серёжка. Он лохматит ему волосы. Арсений льнёт к прикосновению. Ему нужно за что-то держаться, чтобы забыть об этом, как о дурном сне. Длиною в года. — Ты правда забыл? Чтобы проснуться, нужно открыть глаза. Давай, давай, не выёбывайся. — Я... Я не хочу их открывать. Ты исчезнешь. Арсений обнимает себя руками и слушает тёплый голос друга. — Я исчезну, и вспомнишь ты об этом в последнюю очередь, дружок. Сперва исчезнет боль, и тебе станет охуеть как легко. Сень, хватит ныть. Научись уже избавляться от того, что тебя насилует в сраку. И жить приятнее станет. — Как ты себе это представляешь? Как? Как я избавлюсь от обвинений, от испорченной репутации? От этой дыры в груди, в конце концов? Представить, что их нет? Ты смеёшься. — Я не смеюсь. Ты слишком сильно поверил в то, что они есть. И сидишь теперь, страдаешь. А ты перестань, брось каку. Открывай глаза. — Ты задрал уже с этим «открой глаза!» Открою я их, открою. Вот так! И? И вдруг Серёжа исчез. И всё исчезло. Появилась пустота. Но могло ли появиться то, чего нет? Появился факт пустоты. Арсений потерял всё, что лежало в его основе всё это время и оказался пуст. Спустя десять секунд он осознал себя лежащим. Спустя ещё полминуты ощутил, что на его тело падает солнечный свет. Руки и ноги были спрятаны под одеялом. В восприятие проникла теплота. Спустя две минуты погружения в это Арсений почувствовал запах. Но прежде, конечно, его слух уловил шкварчание сковороды. Так пахли оладьи с картошкой. Его любимые оладьи. Губы Арсения тронула улыбка. Спустя время он решительно открыл глаза и искренне улыбнулся свету. Встал с двуспальной кровати, надел чужие тапочки и направился в сторону кухни. Арсений медленно передвигался по коридору, ощупывая обои на стенах. Они были с рельефным мягким жёлтым рисунком, который в полумраке приобретал персиковый цвет. Арсений вышел на кухню. Подошёл к Антону, обвивая его руками со спины, и вдохнул запах его старой серой футболки. Он почувствовал, как Антон улыбнулся. — Ну чё, мистэр Жаворонок, уже почти двенадцать. Лишить тебя звания? Арсений испытал такое глубочайшее сожаление. Всё это время он провёл не там, где ему были рады. Как минимум три часа с любимым человеком оказались потрачены на мозгоёбство с другим. Сейчас Арсений понимал, что это был не Антон, а злое искажение мозга, которому он поверил. Дурак, дураком и помрёт. — Эй. Тебя смена позиций вообще не колышет? — Антон развернулся в его объятиях и накрыл Арсения руками. Его фирменное утреннее объятие, фирменность которого заключена в том, чтобы обнять Арсения всего и полностью. Арсений растворился. — Ладно, завтрак для лузеров, — Антон суетно усадил Арсения за стол и быстро вкинул ему на тарелку горячие оладьи, которые только-только снял со сковороды. Арсений смотрел в упор на эти оладьи, слегка подгоревшие с одной стороны из-за него же, и не верил. Неверяще тыкнул вилкой, которую Антон выдал сразу, по привычке. Мягкие, издававшие запах, сводивший внутренности с ума. Он перевёл взгляд на спину Антона. Он горбился, и серая футболка натягивалась в районе лопаток. На тумбе у него лежал телефон с еле звучавшими отголосками какого-то футбольного матча. Арсений подпёр щёку рукой. Он рад, что оказался здесь. Эмоция затапливает его с головой, и Арсений не имеет представления о том, как её выразить и донести до Антона в первозданном виде. — Антон, — шепчет Арсений. Антон не слышит. — Антон. — М? Антон оборачивается и умиротворённо подмигивает ему. А спустя секунду неожиданно стучит лопаткой по тумбе с криком «сука!». Телефон чуть громче передаёт ор трибун. Арсений любит его с ног до головы, а это ни много ни мало почти два метра. И откуда столько любви в таком сухаре как Арсений? Таким Арсений видел себя, пока не поймал ответный взгляд. Он прочитал в нём то, что понравилось ему намного больше.