О плюсах Сирийской пустыни

Сигарета дотлела до фильтра, когда пришло осознание, что он не сделал ни единой затяжки. Стабильно раз в месяц, когда Олег берет в руки сигарету — вспоминает лекции на воспитательном часу в детдоме о вреде курения и алкоголя. Интересно, что сказал бы четырнадцатилетний Олежа, увидев себя в будущем? Разочаровался бы наверняка. А может и поддержал бы. Или первым вопросом в лоб был бы «а Серёжа где?» И тогда разочаровался бы уже взрослый Олег. Причем и в себе нынешнем и в себе из прошлого. Пустынная прохлада — что-то неземное и удручающее, а ощущения во всем теле такие, словно песок уже и в голове и в венах вместо крови и в каждом сантиметре под кожей. Пепел зачем-то носком берца закапывает в этот же песок, а окурок прячет в глубокой боковой карман на штанах. В Сирии нет плюсов, но хотя бы звёзды тут красивые. Хотя небом полюбоваться можно и в Питере, забравшись на самую высокую доступную крышу. Да, нет плюсов. Одни минусы. — Прохладно уже, поехали обратно. — Голос Вадима — тоже песок. Сыпется сквозь пальцы, ускользает, не оставляя на руках даже мнимого ощущения недавнего присутствия. — Успеем ещё, только приехали. — Олег тоже немногословен, говорит четко столько, сколько сказали ему, отдает, так сказать, долг. Но Вад, конечно же, не умеет говорить больше одного простого предложения за диалог и, конечно же, заставит подключиться к более сложному разговору. — Не-не, мы так не договаривались, Поварёшкин, если задержимся — наряд обеспечен. Причем ебланишь ты, а пизды, как всегда, получу я. — Не звучит, как предъява. Олег только хмыкает еле слышно, знает, что Вадиму и самому нравятся ночные вылазки подальше от лагеря вдвоём. Он бы и подыграл, но настроение на это не располагает. — Пизды точно не получишь, мы такой радостью не богаты. — Вадим лишь глаза закатывает и Олегу на него даже смотреть не надо, чтоб это понять. Он слишком хорошо выучил чужие повадки, реакции и эмоции. Непонятно только, зачем ему такая обширная информация о человеке, с которым они только трахаются время от времени, но оно как-то само запоминалось. С Вадимом они, как бы не было прискорбно это признавать, стали довольно близки за все время совместной службы. — Не страшно. Друзей на сиськи не меняют, как говорится. — Он отталкивается от капота, на который все это время опирался и подходит к Олегу практически вплотную. Нравится ему лицом к лицу, в глаза заглядывать, свое собственное отражение выискивать в темных омутах и потом в губы дышать, жарко, обрывисто, но без намеков даже. Просто обозначать свое присутствие, как должное. — Мы друзья? — Олег скалится, провоцирует почти, знает, что Вадим сам не станет напирать, пока не получит хотя бы намек на отдачу, а потому и пользуется этим, как собственной привилегией. Но Вадим сегодня себя превосходит, на вопрос не отвечает и тянется целоваться. Олег в этом поцелуе читает «ну ты и мудак», а потому кусается в ответ, за шлёвки на штанах к себе ближе притягивает, чтоб ощутить тепло чужого тела, окончательно себя утопить в запахе Вадима и позволить ему сделать уже хоть что-то. Да, он мудак, но совсем не в словах это проявляется. — Трахнуть тебя хочу, пиздец, — Вадим отстраняется, ведёт носом по скуле, потом целует в линию челюсти, руки на поясницу кладет, подтверждая слова действиями. Только вот грубые слова с нежными действиями не вяжутся совершенно, хотя Олег и не собирается себя мучить пустыми надеждами. Занимаются любовью пары и супруги, а они, Вадим правильно подметил, трахаются. — Вад, я себе спину сломаю к чертям на заднем сидении. — Не противится даже, но предлагает альтернативу. В отношениях главное — разговаривать, но они и без отношений пиздят постоянно. — Я тебя, как человека прошу. Пощади. Олег знает, что «пощады» не будет. В последний раз, когда он просил Вадима об альтернативах — тот получил вдвое больше, чем изначально планировал дать Олег. А Олег, между прочим, давать вообще не собирался. — Хочешь, поменяемся. Я готов пожертвовать своей спиной. — «Ага, и очком», думает Олег, когда Вадим уже добрался до шеи, ворот бадлона оттягивая, чтоб голой кожи губами коснуться, остановиться где-то в районе пульса, убедиться, что жив, что дышит и не исчезнет в руках. На войне это самое главное, к сожалению, само понимание, что любая ночь может стать последней. Поэтому и не привязываются, себя потерять — не так страшно, как его. — Черт с тобой. Я с ума сойду, если ты сейчас остановишься. — В голове зажигается зелёный свет. И правда, черт с ним, такие вылазки выбить получается все реже, а близости хочется до шумного сердцебиения где-то в горле. Именно близости, не секса, они с Вадимом, на удивление, очень хорошо научились понимать друг друга и во многом их желания сходились. Например в том, что они — лучший друг для друга вариант из всех, что мог представиться. — Никаких тормозов, Поварёшкин. Только газ. — Олег бы и посмеялся, честно, он скоро начнет фразы Вадима записывать на какой-нибудь жёлтый, помятый листок и на гражданке будет его в бумажнике носить. А Вад времени не теряет, под одежду лезет, штаны пока не трогает, дразнится, трётся, хочет быть ещё ближе. Олег снова помечает в голове — их желания опять совпали. У Волкова руки немеют каждый раз, когда он до побелевших костяшек плечи Вадима сжимает. Раздался, шире стал, такой красивый, манящий, возбуждающий, что просто слов не остаётся, одни маты под нос вместо просящих стонов. Им, вроде как, по званию не положено, а Вадим все равно постоянно грезит о гражданке, на которой он Олега выведет из равновесия и заставит стонать в горло свое имя. Кто тут ещё мудак. Целоваться больше не лезет, хотя Олег знает, что он это любит до белой горячки. И, почему-то, только с Олегом целуется, если верить не слишком достоверным источникам про прошлые похождения Дракона. Вадик дышит тяжело, его дыхание заполняет всё пространство в голове. В ушах только иногда собственный голос отдаётся, но он кажется эхом далёким, ненастоящим и чужим. Олег касается везде, где может, даже сквозь одежду ощущая жар его тела. Однажды он плюнет на сохранность формы и попросит Вадима трахнуть его не снимая бадлон и форменные штаны. Раньше у него не было фетишей, но Вадик в форме — это какой-то отдельный пунктик собственного безумия. Наконец вжикает молния на штанах. И хотя легче не становится, само предвкушение того, что будет дальше — распаляет жар где-то в грудине. С Вадимом всегда хочется больше, медленнее, чтоб смаковать получилось каждую эмоцию из спектра тех, на какие Олег вообще может быть способен. Вадим гладит, хватает, кусается, зализывает, шепчет херню какую-то в шею, тоже хочет медленнее, но не получается сдерживаться и двигаться в умеренном темпе. Говорит, что с Олегом его самообладание летит к чертям и мозг скидывается до заводских настроек, а Олег хочет ответить, что у него тоже, что он вообще разум не чувствует, потому что тот плавится, буквально заполняя черепную коробку восхищением и немой слащавой романтикой, но не может, потому что язык не слушается, а единственное, на что способны голосовые связки — это редкий скулеж сквозь зубы, пока Вадим надрачивает ему, не стесняясь откровенно пялиться на Олега, словно тот — грёбанная картина из музея, недопонятый современными критиками шедевр. С Вадимом он не чувствует голые потребности, с ним чувствуется только страстное желание подчиниться, сделать лучше, приятнее, забывая о собственном возбуждении. Но Вадим его мнения не спрашивал, кстати, а потому самостоятельно убивает в Олеге все ненужные мысли, заменяя собой, своими касаниями, взглядами и голосом. Кончить не даёт, он не настолько благодетель. Решает, что если на заднем сидении джипа Олегу тесно, то секс на свежем воздухе — единственная возможная альтернатива. Олег это, конечно, альтернативой не считает, но ему сейчас откровенно плевать на любой дискомфорт. Если бы ему позволили — упал бы на колени, забывая о мелких песчинках, впивающихся в и так грубую кожу. Это не инстинкт, это желание одного единственного человека, пускай оба в этом не призна́ются даже на смертном одре. На собственном, конечно. Если умрет один — второму придется, стоя на коленях перед могилой, излить душу и накопившиеся чувства, вперемешку с тем же сигаретным дымом, который больше никогда не получится разделить на двоих. — Повернешься? — Вадим спрашивает, просит, ему комфорт Олега важнее собственного, а это осознание такое идиотское, что самого себя башкой о лобовое стекло побить хочется. Просит он, блять. А другим приказывает. Олег не хочет себя чувствовать особенным, он ненавидит быть зависимым, ему и без того проблем хватает. Но перед Вадимом он бессилен, так что кивает и поворачивается к нему спиной, расставив руки перед собой на капоте. Узнал бы кто из отряда, что происходит внутри и снаружи служебной машины — не подошел бы и на километр. Но Олегу похуй. Ему иногда даже нравится вспоминать, что этот секрет — только на двоих. Вадим целует в затылок его. Мягко, влажно, пуская мурашки по телу. Знает, сука, его слабые места и нагло пользуется. Олег, конечно же, сопротивления на это не оказывает и подтверждает свое удовольствие полувздохом-полухрипом. Вадим спускает его штаны вместе с бельем и под бадлон рукой лезет, чтоб провести по позвонку и слегка вперёд наклонить. Олегу в такие моменты пиздец неловко, он себя чувствует телкой-нимфоманкой. Ему вообще разврат не нравится и позы всякие необычные — вообще не его. Но Вадим просит и Олег выполняет, потому что, ладно, ему приятно, просто повыёбываться иногда хочется. — Ты такой красивый. Просто пиздец, Олег, каждый раз, как в первый, я не могу налюбоваться. — Вот она, ещё одна причина, по которой Олег на все это соглашается. Ему все эти комплименты какое-то особенное удовольствие приносят. Ей богу, телка. Или эмоциональный наркоман. А может два в одном? Олег прислушивается к каждому звуку. Вадим шумно дышит ему в затылок, покрывая открытые участки шеи поцелуями. Когда-то он сказал Олегу, что хочет поставить на его теле столько засосов и укусов, чтоб никто и никогда в его сторону больше не смел смотреть. Волков тогда посмеялся, сказал что-то типа «Оставь свои собственнические наклонности в штанах», но взял на заметку, как приятное осознание. Однажды он разрешит Вадиму кусать и метить себя, наплевав на наличие в лагере общих душевых и вероятность осмотра медиком при ранении. Ему на чужое мнение плевать, на самом деле, но он не хотел проблем с начальством, поэтому держался. Пока держался. Вадим ненадолго отстраняется, чтоб достать из бардачка презервативы и смазку. Олег сдерживает порыв желания сказать «Блять, давай уже без», потому что они, черт возьми, в пустыне и в такие моменты нужно думать наперед. Головой, а не членом. Вскоре Вадим возвращает тепло своего тела, похлопав Олега по внутренней стороне бедра, чтоб тот расставил ноги настолько широко, насколько позволяют все ещё волочащиеся по песку спущенные штаны. Олег выполняет. Он вообще парень способный и послушный, если с ним обходиться по человечески, хотя все прелести договоренности в сексе он испытал только с Вадимом. Тот знает, что делает, вот пусть и делает. Олег в этой игре всегда позволяет вести. Щелкает крышка тюбика, Волков слегка напрягается. Не от страха, а от возбуждения, потому что знает, что вот-вот он снова окунется в удовольствие и сможет насладиться тишиной в голове, если тишиной можно назвать повторяющееся на языке «Вадим» и всевозможные маты, какие он только знал и когда-либо в своей жизни слышал. Вадим перехватывает его поперек торса, гладит по животу и вводит первый палец. Олег начинает дышать громче и чаще, пытаясь максимально расслабить все тело. Дискомфорт будет только на начальной стадии, это привычно и даже желанно, как будто рефлекс. Если коснуться горячего чайника — можно получить ожог. Если Вадим начнет его растягивать — Олег получит неземное удовольствие. Вадим ещё пару раз ведёт по животу и снова обхватывает член, подстраивая обе руки в один такт. Олег хочет сказать ему, что он не дирижёр ёбанный, но есть вероятность, что получит на это в качестве ответа «ёбанный сейчас будешь ты», а поэтому молчит. Тешить эго Вадима совсем не хочется, но тот давит на простату и вырывающийся стон это самое «не хочется» противоречиво прерывает. Олег прикусывает губу, пытается сфокусировать взгляд на своих пальцах, которые скрипят по капоту, оставляя после себя разводы. Вадим прижимается, обжигает ухо своим дыханием прерывистым, Волков знает, что сейчас снова начнет нести ванильную хуйню, но не противится. Он вообще очень падок на нежности. — Олег… Ты такой красивый, такой, сука, желанный. — Вот, началось. Вроде и ожидаемо, а все равно колени подгибаются неосознанно. Пальцы внутри двигаются быстрее, Вадим просит его быть громче, не сдерживать себя, целует за ухом. Вдох, выдох, вдох, выдох, быстро, страстно, с оттяжкой, до боли в груди, ногах, до скрежета зубов. Хорошо, очень хорошо. Олег не может отпустить себя, хотя очень хочется стонать до срыва голосовых связок. Дело даже не в касаниях, не в том, как Вадим ему дрочит, а в том, что красиво, приятно, нежно, ласково. Он говорит, говорит, без остановки хвалит и восхищается. Олегу нравится, он снова тает и, сука, течёт. Знает, что все это временно, потому что сейчас его хотят, а это всего лишь сексуальная потребность. О правдивости всех комплиментов речи тоже не идёт. Когда Вадим решает, что растянул его достаточно, Олег уже на грани того, чтобы кончить. Его уже от дыхания Вадима в самое ухо ведёт, голова ватная становится, но он все равно чувствует себя натянутой струной. Вадим — его главная сексуальная фантазия в последнее время. Его мало, его хочется больше, Олег иногда ловит себя на мысли, что очень хотел бы буквально присвоить его себе. Это пугает, но он надеется, что после хорошего секса его отпустит. Всегда отпускало, пускай и ненадолго. Сзади бренчит пряжка ремня, Олег снова напрягается всем телом до невозможности исключительно из-за тяжести ожидания. По нетерпеливым движениям на собственном члене и тому, как Вадим прижимается к его заднице, можно понять, что оба уже на грани. — Самому себе завидую, видел бы ты себя сейчас. — Вадим почти рычит на ухо, членом притирается сзади и за мочку кусает. Олег думает, что да, он себе тоже завидует, но видеть себя в таком положении вообще не хочется. А вот лицо Вадима — очень даже. В следующий раз стоит соглашаться на заднее сиденье джипа, оседлав Вадима. Похуй, что есть вероятность биться головой о все возможные поверхности и обеспечить себя болью в спине на следующую неделю минимум. Зато он сможет наблюдать за лицом Вадима, целоваться с ним до кислородного голодания, кусаться и лапать. И будет ахуенно. Когда Вадим раскатывает по члену резинку и подставляет головку к входу, Олега уже немного трясёт. Он уже давно не подросток в пубертате, но трахаться с Вадимом готов сутками напролёт, это уже невозможно. Болезнь, зависимость, причём не от самого процесса, а от Дракона. И это плохо, Олег знает, у него уже все последствия таких приколов в голове расписаны вплоть до предательства, смерти и самоубийства на почве неразделенных чувств. Ромео и Джульетта, ага, только Олег классику вообще не любит и строгой семьи у него нет. Да и вообще семьи. Вадим входит медленно, заставляя прогибаться в спине и забывать, как вообще нужно дышать. Вадим держит его одной рукой за бедро, другой все ещё поглаживает член, заставляя вспоминать арабские дуа и пытаться насадиться самостоятельно. Он, конечно же, не даёт, сжимая бедро сильнее. Олег мычит от удовольствия-недовольства, проклинает существование противоречий, но подчиняется. Вадим входит до основания, задерживается в таком положении, давая привыкнуть Олегу и делая паузу для себя, потом налаживает ритм толчков, вбиваясь в его тело уже без нарочито медленного темпа. На удивление, он не говорит никаких пошлостей, только дышит громко, иногда срывается на стоны сдавленные, позволяет Олегу к себе прислушаться и насладиться похабными хлюпающими звуками. Волков бы тоже молчал, как и обычно, но в какой-то момент его размазывает настолько, что он просто зовёт Вадима, почти всхлипывает от удовольствия и тянущего возбуждения, повторяет его имя как мантру и почти царапает ногтями краску на машине. Хочется кончить и одновременно с этим хочется, чтоб это никогда не заканчивалось. Вадим мнёт его ягодицы, проходится пальцами по спине, позвонку, рёбрам, сбивается с темпа вообще, двигается хаотично и уже на грани оргазма снова обсыпает Олега комплиментами. Тот кончает в его ладонь первым, когда Вадим сжимает член особенно хорошо. Он догоняет следом, когда Олег сжимает его и позволяет себе стон на грани потери рассудка. Вадим не сдерживается, напоследок кусает Олега за плечо через ткань, сильно стискивая зубы. Возможно даже до кровавых ранок, но Олегу сейчас не до этого, он, разнеженный, удовлетворённый и уставший, норовит всё-таки осесть на песок и, желательно, больше с него не подниматься, но Вадим ему не позволяет этого сделать, придерживая. — Салфетки достань. — Ну вот и всё, вернулся командный тон, напускной холод в голосе, как будто минуту назад не он стонал от того, как хорошо его трахают. Вадим на это не обижается вообще, даже подавляет смех, потому что сбитое дыхание выдаёт все подчистую, да и стоя раком с расставленными ногами Олег не выглядит угрожающе. Салфетки он всё-таки достаёт. — Блять, я сегодня уже был в душе, но придется опять. — Недовольно бурчит Волков, вытираясь от спермы вперемешку с потом и смазкой. — Какие мы нежные. Хочешь вылижу тебя? — Вадим только презерватив стягивает, завязывает и натягивает одежду. Олег его похуизм никогда не разделял. — Отвратительно. Это вызывает у Дракона только искренний смех. Приведя себя в порядок, Олег сразу же закуривает. У него идиотская привычка курить в любых обстоятельствах. Вадим вот курит не часто, но с Олегом не отказывается от этого и курит исключительно его сигареты. Это, возможно, тоже какой-то вид фетиша, но они ни разу об этом не говорили. У Вадима на лице какая-то особенная серьёзность, складка между бровями и задумчивый взгляд, устремлённый куда-то в небо. Олег знает, что это говорит о его бурной мысленной деятельности. — Думай потише. — Говорит он, протягивая свою сигарету. Вадим хмыкает, сразу приходит в себя и принимает сигарету, затягиваясь. — Так заметно? — Да пиздец просто. Что у тебя в башке? Вадим хрипло смеётся. Снова искренне, открыто, без насмешки. И почему он такой? Олега аж тошнит от собственных реакций, потому что у Вадима даже смех идеальный и в грудной клетке он отдаётся приятным трепетом. Вскрыть бы себе грудную клетку к херам, чтоб такого больше не было. — У меня только ты в башке, Олег. — Вадим говорит серьёзно и это очень пугает. Обычно, когда он говорит серьёзно, его собеседник умирает от ножевого или пули в голову. Олег не готов умирать, даже после очень хорошего секса. — Прям так? Не, ну ты не перегибай тоже. На второй заход я не готов. — Олег старается отшутиться. Очень-очень старается, потому что серьёзные разговоры с Вадимом — это неизвестная ему территория, на которую очень страшно ступить. Очень было бы кстати, если б Вадим просто перевёл тему, но не сегодня. Он затягивается особенно глубоко, возвращает сигарету Олегу и поворачивается к нему. — Я больше ни с кем спать не могу, прикинь? — Он ухмыляется, но Олег видит, что это нервное. Хочет спросить, причем тут он вообще, потому что доходит медленно, а когда доходит, он тупо пялится на Вадима и хлопает глазами. Что? — А ты? — А я и не спал ни с кем больше, если ты не в курсе. — Олег не понимает, почему Вадим вообще выбрал глагол «спать» вместо излюбленного «трахаться», но это, наверное, имеет какой-то смысл. Вадим хоть и пиздит без остановки, но слова во многих случаях подбирает тщательно. — Ну? — Чё «ну»? Я тебе спасибо за это сказать должен? Или медальку выдать? У нас никаких договоренностей насчёт верности не было. — Олег уже начинает беситься. Причем бесится он не из-за самого разговора, а потому что ему никакой конкретики не дают. Издевательство какое-то. Где твоя прямолинейность, Дракон? — Так давай договоримся. Ты ни с кем кроме меня не спишь, я тоже член в штанах держу. Ну и не только член, конечно же. Олег докуривает, выдыхает дым через ноздри и тушит сигарету. Какой же абсурд. И ведь непонятно, чего он добивается. Что за супружеские замашки? — Может ещё и встречаться предложишь? Для полноты картины. — А ты согласишься? Тогда предложу. Четыре года отношений, потом брак, три кошки и орхидея на подоконнике. Хочешь? — Вадим усмехается, но все равно говорит серьёзно. Олег это улавливает по его голосу и рукам, которые тот торопливо прячет в карманы. Ахуеть. Вадим волнуется и предлагает ему на полном серьёзе стать парой. Самое страшное, что Олег, вообще-то, правда очень хочет. — А в любви признаться? Я это, только по любви, все дела. Вадим цокает языком, подходит ближе и прижимает Олега к боковой двери, так что тот слегка даже головой бьётся. Дыхание спирает почти сразу и только от мысли, что Вадим ведь реально не шутит. Это что-то новенькое. Он наклоняется к его уху, губами раковину обводит, а вот руками не трогает вообще. Олег бы и сам его лапать начал, наплевав на отказ от второго захода, но момент слишком редкий и спугнуть его нельзя. — И в горе и в радости, Поварёшкин, ты только скажи. Олег прикрывает глаза, выдыхает через рот медленно. Что за пиздец. — Если я откажусь, то потеряю привилегии? — Он хочет спросить, а потеряет ли Вадима при отказе целиком, но боится показать, что его это очень волнует. Они, вообще-то, никогда не были связаны обязательствами, но Олег знает Вадима достаточно давно, чтоб понимать все риски привязанности к нему. Эти риски теряют всякий смысл, когда Вадим мягко целует его в щёку, как будто они малолетки на школьной дискотеке. — Нет. Я просто даю тебе выбор: оставить всё как есть или дать мне возможность стать для тебя кем-то важным. Интересно, это манипуляция? Олег боится, что да, но ему так похуй на это в данный момент, что он выключает рациональность. Хотелось бы возразить, что, вообще-то, Вадим и так для него важен, но он, конечно же, обойдётся и без таких откровений. — Ладно, даю тебе возможность стать для меня кем-то важным. А мне такая возможность полагается? — Ты для меня и так уже кто-то, Олег. Не делай вид, что не знаешь этого. — И целует. Олег отвечает охотно, последние слова греют душу, дают намного конкретики и уверенности. Даже если все пойдет по одному месту, как то бывало обычно, сейчас есть возможность просто получить свою дозу доверия и привязанности. Это, несомненно, радует. В Сирии нет плюсов, одни минусы, но зато здесь есть Вадим и Олегу, оказывается, этого вполне достаточно.