Созвездия воспоминаний

Модди с детства знал, что отличается от других. Слишком часто ему приходилось посещать разных врачей, которые из раза в раз задавали одни и те же вопросы. Слишком часто его мать плакала после этих встреч, обнимая его. Слишком часто отец ругал её. Слишком часто другие ребята в детском саду смотрели на него, как на прокажённого. Модди долго не понимал, почему так, пока в один вечер он не ответил на что–то очевидно хорошее с привычным прагматизмом, из–за чего отец закричал на него: «Почему ты не можешь даже отреагировать нормально? Неблагодарный кусок дерьма!» и швырнул тарелкой, что разлетелась мелкими осколками, разбившись о стену. Мать вскрикнула, пыталась успокоить отца, плакала, а Модди смотрел на весь этот беспорядок и понимал. Ничего не чувствует. Вернее, как. Чувствует, но не так, как надо. И выразить правильно не может. Не было никакой обиды, страха и непонимания. Была только смесь лёгкого недоумения с каплей раздражения — ужин был вкусным, а дома — на удивление тихо, пока этот мужчина не взбесился. Наверное, так было даже лучше. Модди много раз видел, как его ровесники устраивали истерики в магазинах, требуя какие–то игрушки или угощения, и это было так громко и странно, что только раздражало. Он и сам несколько раз просил игрушки или сладости в магазинах, и, когда мама очень неловко отказывала, переживая за его реакцию, Модди молча кивал и был готов идти дальше вдоль стеллажей. Он запомнил, как глаза его матери вдруг стали безмерно грустными, и как она расплакалась, когда он попытался её обнять, потому что видел, что так нужно утешать людей, и больше не делал этого. После следующих разов просто кивал и брал её за руку, игнорируя печальный взгляд. Он просто не знал, что делать. Не знал, что делать, когда его мать сдалась, и он был первым, кто нашёл её. Отец отказался оставлять его рядом с собой, переписал всю опеку над ним на матушкиных родителей, и вот так ещё–трёхлетний Модди переехал в небольшой, но очень уютный посёлок городского типа на попечение добрых и заботливых бабушки и дедушки. Конечно же, они были в трауре долгое время, и Модди частенько приходилось видеть ещё не высохшие слёзы на чужих ресницах и использованные платки, слышать тяжкие вздохи. Но никто никогда не обвинял его в этом. Бабушка всегда была мила с ним; каждое утро лично будила его, поглаживая кудрявые волосы, готовила вкусную еду, учила завязывать шнурки и водила гулять по городку. Дедушка был безмерно терпелив; учил правильно держать веник, чтобы смести в совочек осколки разбитой кружечки, рассказывал о медоносных пчёлках на своей маленькой пасеке, об их огороде, куда они непременно поехали летом, водил в библиотеку за новыми книгами и никогда не ругал за отсутствие эмоций на лице и в голосе. Модди однажды спросил, почему так, и ему ответили: — Даже если ты не показываешь этого внешне, ты выражаешь свои эмоции и чувства по–другому. По–настоящему мудрый ответ от людей, повидавших жизнь. И правда, Модди всегда с должной благодарностью отвечал на их заботу, был готов убрать за собой посуду и игрушки, аккуратно сложить одежду в шкаф, помочь повесить чистое бельё на сушилку или помешать тесто на блинчики, подать дедушке гвоздик или другой инструмент, если он не тяжёлый, или положить в корзинку в магазине пачечку муки. Модди нравилось так жить: тихо, размеренно, спокойно, с достоинством. И год жизни в чу́дном месте так и прошёл. Но однажды жизнь маленького Модди изменилась. Резко, круто, и иногда, уже будучи взрослым, он не раз задумывался, а что было бы, если бы по дороге из магазина он не загляделся на скачущих снегирей, и в соседнем дворе не увидел, как одна из птичек присела около подъезда? Что, если бы он не заметил глубоко беременную женщину, плачущую на скамье у тяжёлой двери с сумкой у ног, и не потянул бабушку за рукав? — Бог ты мой, Петунья, девочка моя! — вскрикнула тогда бабушка, едва не выронив пакет из рук, и поспешила к ней. Тётя Петунья была глубоко уважаемым в посёлке молодым врачом, что взяла декрет совсем недавно. Её искренне любили пациенты, частенько приносящие ей разнообразные гостинцы, и всем посёлком доставшие для её будущего ребёнка хорошие кроватку и коляску, что её безмерно растрогало. Многие знали, что её брак не заладился — муж потерял работу из–за производственной травмы на заводе и впал в глубокий запой, оставив все заботы на жену — однако никто не предполагал, что этот придурок выгонит беременную женщину из её собственной служебной квартиры. Она говорила о произошедшей ссоре безутешным дрожащим голосом, причитая о собственных ошибках, которых, Модди был уверен, на самом деле не было, что горячо подтверждала бабушка. — Пойдём со мной, дорогая, — предложила она, протягивая руку. — В нашем доме найдётся лишняя спальня. Поживёшь, пока не выкурим этого нахлебника. Но тётя только головой качала, дрожа от отчаяния. — Как же ребёнок сможет без отца?.. Модди, до этого стоящий в сторонке, сторожа пакеты, почему–то подошёл к ней и приложил маленькую ручку к её большому животу, ощутив несмелый пинок. — У него будет мама, — сказал он, подняв взгляд на её заплаканное лицо, — Но, если вы останетесь тут, у него не будет совсем никого. Модди тогда и сам не до конца понял, что за набор слов он произнёс и зачем, но в тот январский вечер он спас этим целых две жизни. Тётушка Петунья провела в их доме совсем короткие три февральские недели, и Модди они понравились. Она относилась к нему с такой же нежностью, с какой это делали бабушка и дедушка, забавно шутила и приготовила для него вкусный торт на день рождения. Посмеялась тогда, что не знала, что Модди любит, поэтому сделала простенький — с самым обычным бисквитом, масляным кремом и клубничным вареньем; совсем не такой, как на картинках в книжках, но для Модди он стал любимым. Тётя Петунья в целом очень ему понравилась, поэтому он частенько ходил за ней хвостиком, чтобы помочь с чем–нибудь, потому что видел, как ей иногда неудобно заниматься делами. По вечерам она устраивалась в гостиной и подолгу вязала на спицах, заканчивая красивый плед из жёлтой пряжи, которую выбрал Модди, параллельно с этим рассказывая ему разные истории или сказки и давая ему почувствовать пинки малыша, что до необычного интересовало его. Ему было с ней комфортно, и частенько он засыпал так, уложив голову у её коленей под стук спиц, и дедушка, хрипло хихикая, уносил внука в постель. Тем не менее, вскоре тётушка Петунья вернулась в свою квартиру, когда её мужа оттуда с позором выгнали к чёрту. Модди не знал всей ситуации ни тогда, ни после — не было особого интереса. Но, даже если приятной женщины больше не было в их доме, Модди частенько заглядывал к ней с бабушкой, чтобы помочь с некоторыми делами и проверить её самочувствие до того, как она уехала бы в больницу. По крышам только–только начала стучать капель, снег под ногами вдруг стал слякотнее, а солнце очень тепло сияло. Двадцать первого марта по дороге из детского сада бабушка сказала, что у тёти Петуньи родился сын, и совсем скоро Модди сможет его увидеть. В долгожданный день Модди очень терпеливо ждал, когда же они наконец пойдут в гости к тётушке. Она открыла им дверь заметно уставшая, но до безумия счастливая, разговаривала шёпотом и с извиняющимся видом позволила бабушке помочь ей с домашними делами. А после, взглянув на часы, спросила, не хочет ли Модди взглянуть на малыша. Модди кивнул, наверное, слишком резко и с большим энтузиазмом, что женщины изумлённо захихикали, и тётя Петунья провела его в комнату, где стояла детская кроватка. Она подняла кулёк, укутанный в жёлтое вязаное одеялко, кивком предложила Модди присесть на её большую постель к изголовью, и аккуратно уложила малыша в его руки, помогая поддерживать его. Модди помнит, как замер, поражённый. Как с изумлением оглядывал маленькое существо в своих руках, немного дрожа. Как крохотные глазки–бусинки открылись, заглянув прямо в его душу. И как неразборчивый детский смешок поразил его в самое сердце. Тётя Петунья улыбнулась, изучая его реакцию, и сказала нежно: — Его зовут Пугод. Имя взорвалось в кудрявой головушке маленьким фейерверком. — Пугод… — прошептал он заворожённо, смакуя новое сочетание букв на языке, не в силах отвести взгляд от чуда, что ему доверили. От чуда, что, казалось, радовалось ему, отзываясь на своё имя с энтузиазмом. В груди разлилось щемящее тепло, радость, безмерный восторг и что–то ещё, совсем непонятное, но очень–очень согревающее. Модди наклонился к ребёнку чуть ближе, соприкоснувшись с ним лбами, и попытался дать название той кипе эмоций и чувств, что его вихрем оглушающим поглотили, — Солнце… Понимание пришло внезапно. Это не он не мог чувствовать и выражать эмоции. Это вокруг не было достаточной причины, чтобы это делать. Модди улыбнулся — тепло и широко, нежно и мягко; кажется, впервые в жизни. Малыш на его руках оказался Солнцем. Солнцем, озарившем его жизнь. Он приходил к Пугоду так часто, как только мог. Подолгу сидел у его кроватки, слушая умильное агуканье, читал ему вслух самые интересные и добрые сказки, какие мог найти, и очень мило, по словам тётушки, бабушки и дедушки, паниковал, когда малыш начинал всхлипывать. И хотя ему не раз объясняли, что настолько маленькие детки не могут по–другому выразить свои желания и недовольства, он не мог избавиться от этого тянущего беспокойства в душе. И всё же, таким чутким и эмоциональным он был только с этим маленьким солнечным комочком — с другими людьми он оставался таким же безэмоциональным прагматичным ребёнком. Бабушка с дедушкой могли вызвать улыбку на его лице только упоминанием Пугода, но никогда не сердились и не обижались за это, напротив, надеялись, что это станет важным первым шагом. Отчасти, так и получилось. В школе у Модди не возникало проблем с учёбой, но и значительного прогресса в социализации он не достиг. Конечно, мог общаться с одноклассниками и даже поддерживать диалог, но в тесные дружеские отношения так ни с кем не вступил. Не то чтобы ему было это сильно важно — у него было крошечное солнце, так умилительно бегущее к нему через всю квартиру со звонким радостным «Модди!», что он больше ничего и не хотел. Трёхлетний малыш только–только начинал постигать самостоятельность, усердно стараясь застёгивать пуговички крохотными пальчиками, пока что–то усиленно пытался рассказывать, вспоминая знакомые слова, и Модди бы с большим удовольствием проводил с ним всё своё свободное время вместо того, чтобы заводить друзей. Но однажды утром к ним перевели ученика из другого класса. Мальчонка выглядел худощаво, немного выше самого Модди, и весь пятнами покрытый необычными. У него был цветной пластырь на носу, на костяшках пальцев, а на предплечьях синяки ещё не сошли. Из шёпота одноклассников он понял, что тот ввязался в драку. Новенького посадили за парту к Модди, и тот улыбнулся ему неловко. А на перемене попытался познакомиться. — Меня Жираф зовут, — а Модди прослушал, когда его представляли, потому кивнул в ответ с коротко брошенным именем, протягивая руку — так обычно делали взрослые, так что и он хотел хоть раз попробовать. Жираф посмотрел на него с искренним удивлением тогда, — Ты что же, не брезгуешь? — Чем? — Ну, — Жираф неловко почесал ухо, отводя взгляд, — Из–за витилиго… — Чего–чего? — Пятна мои! Все боятся, но они не заразные! Просто моя кожа правильно сама не красится, вот они и… Неуверенный бубнёж нового знакомого Модди заставил нахмуриться. Он ведь так интересно выглядит, как же может не нравиться? Хотя, наверное, это относится к «неприличному»: бабушка однажды упоминала, что просто так пялиться на людей ужасно неприлично, потому что они могут обидеться. Модди не хотел, чтобы Жираф обижался, но посмотреть на него ещё немного хотелось очень. — Ты красивый. — произнёс так уверенно, прямо в лоб, что Жираф заалел щеками и посмотрел с надеждой на то, что Модди не шутил. А он не, поэтому так завязалось их уютное соседство, разбавленное периодическими жирафьими шутками, взаимным обсуждением задачек по математике и лёгким покалыванием в душе. Комфортно. Модди казалось, что так и появляются друзья, но он в этом ещё не был толком уверен. Стал уверен, когда бывшие одноклассники Жирафа подкараулили их в столовой, чтобы вылить на него стакан липкого компота из сухофруктов, громко хохоча, и как сам ребёнок ничего не ответил на их выходку, пустым взглядом уставившись на свой поднос. Тогда Модди понял, почему тот выглядел побитым при переводе: он не просто ввязался в драку, он был тем, кого избивали. И нарочито небрежное «передай учителю, что я задержусь, мне надо переодеться» значило, что ситуация повторяется не в первый раз — он готов к ней каждый день. Модди помнит, как вдруг разозлился. Не за себя, а за другого человека — впервые. Как в голове запульсировало, заглушая адреналином все мысли. Как он сжал кулаки, намереваясь ударить хохочущего придурка. И как на их с Жирафом плечи одновременно надавили чужие ладони. — У вас есть три секунды на объяснения, — произнёс звонкий голос за спиной, обращаясь к хулиганам, — но, так как мы и так всё видели, отведём вас к директору. — Опять ты! — пробурчал Жираф недовольно, но его только наградили звонким подзатыльником. Худощавый парнишка, на вид класса из седьмого, смотрел хмуро на обливших Жирафа ребят, готовящихся дать дёру, но другой — ниже него, но шире и, видимо, сильнее, — успел ухватить их и потащить в сторону дежурного учителя. — Отпусти, Нео! — Ещё секунда — и твой друг ввязался бы в драку, если бы не мы с Альцестом. — вздохнул старший, ослабляя хватку. Но взъерошил волосы Модди и произнёс поучительно, пока Жираф взгляд потупил, насупившись. — Злость за товарища, конечно, похвальна, но не забывай сохранять благоразумие. А не то оказался бы у директора вместе с ними. А Модди обычно всегда был благоразумен. Всегда, когда не был с Пугодом. Потому был немного огорошен осознанием: получается, Жираф ему тоже стал важен, почти как Солнце. — Не хочешь после уроков ко мне в гости? — спросил у него Модди в тот же день перед последним занятием. Жираф захлопал глазами удивлённо, видимо впервые приглашение подобное получивший, и неловко согласился. Потопал следом за Модди по проторенным тропинкам к частным домам, оглядываясь с интересом, дорогу запоминая. В доме как всегда приятно пахло готовой едой и уютом. Модди всё ещё находил необыкновенной разницу в атмосфере места, где он родился, и бабушкиного участка. Здесь было теплее, светлее, уютнее, ярче, и всегда можно было выдохнуть расслабленно и насладиться спокойствием. Жираф головой вертел, всё разглядывая с неимоверным любопытством, хоть и спросил пару раз, не будет ли никто против его присутствия. — О, у тебя есть младшенький? — вдруг ткнул он пальцем в маленькие ботиночки на полке для обуви, и Модди расплылся в изумлённой и радостной улыбке: бабушка не говорила, что тётя Петунья заглянет к ним с Пугодом. — У меня есть Солнце! Жираф посмотрел на него в удивлении, очевидно впервые увидевший Модди таким улыбчивым; фраза про солнце наверняка его заставила растеряться. Бабушка с тётушкой нашлись на кухне, дедушка был где-то на работе. Их с Жирафом встретили с распростёртыми объятиями, радостные, что Модди, наконец, привёл друга, усадили за стол, собираясь откормить, видимо, на месяц вперёд, и затянули в небольшой разговор. Жираф в нём участвовал с интересом, отвечая на вопросы о себе, довольный, что на него не смотрят косо из–за витилиго, и Модди это грело душу, почему–то. — Тётушка, а Солнце спит? — спросил Модди, когда тарелки с борщом опустели, не в силах больше терпеть. Так хотелось увидеть, хотелось познакомить с новым другом. Почему–то Жирафу хотелось доверить такую важную часть своей жизни, обычно тщательно оберегаемую. Петунья хихикнула, взъерошив его волосы, и произнесла мягко: — Скоро уже должен проснуться, не переживай. А Жираф всё ждал, когда Модди объяснит ему, что это за Солнце такое. Долго ждать не пришлось. За разговором и звоном кружек никто не заметил, как открылась дверь в спальню, зато маленький ураганчик увидел их, сидящих в кухне, и с радостным визгом полетел к старшему, едва не спотыкаясь, сбрасывая с себя всю сонливость моментально. Модди спрыгнул со стула резво, заставляя взрослых рассмеяться, и подхватил Пугода на руки, обнимая крепко–крепко, что тот хихикал, цепляя чужую школьную рубашку в ответ, и улыбался так ослепительно ярко, что Жираф мигом всё понял. — Знакомься, Солнце, это мой друг Жираф, — сказал Модди, подзывая гостя к ним поближе. Тот со стула соскользнул осторожно, медленно подходя к насторожившемуся ребёнку. И с удивлением обнаружил, что Пугод смотрел даже не столько настороженно, сколько любопытствуя, изучая, разглядывая. Так же, как Модди во время первой встречи. Модди запомнил, как в тот день Жираф присел перед Пугодом, протянув ему руку, и представился с широкой улыбкой, а малыш ухватился за него своими пальчиками, радостно называя своё имя в ответ. И на душе стало очень тепло, словно в сердце второе солнце загорелось, чуть тусклее, но не менее важное. Эти прелестные огоньки озарили его жизнь. Лето в маленьких посёлках городского типа похоже на деревенское чем–то. Модди ходил помогать бабушке и дедушке в огороде и на пасеке, и иногда к ним присоединялись тётушка Петунья с Пугодом, а значит они непременно и Жирафа с собой брали, если его родители снова на рабочих сменах оказывались. Шнырять между грядок, отбиваясь от комаров, натягивая панамки и кепки, каждый раз было даже немножко интересно. Пугод был умилительно сосредоточен, разглядывая висящие на ветках помидорки, срывал стручки горошка и фасоли. Модди с видом знатока, обитающий на огороде с четырёх лет, по одним только пучкам листьев редиски и морковки, торчащим из земли, понимал, созрели они достаточно или ещё нет. Жираф придирался к кустам малины и смородины, набирая полные бидоны самых спелых и красивых ягод, а немного помятые складывал в отдельно помеченные, чтобы из них потом сварить вкуснейшее варенье. Пасека дедушки стала для Модди личной отдушиной. Однажды Пугод и Жираф тоже оказались там с ними, полностью закутанные в защитные костюмы, и всё равно умудрились оказаться покусанными, и после этого Модди со строгим и решительным «нет» отказался брать их туда снова, с ужасом в глазах вспоминая покрасневшие укусы и скорченные от неприятных ощущений лица. Уголок спокойствия должен оставаться таковым, а не заставлять нервничать. Потому Модди умиротворённо возился с пчелиными делишками, помогая дедуле доставать мёд, колотить новые ульи и переселять в них рой из старого. Собранный воск по вечерам пускал на свечи, часть из которых им удавалось продать на деревенской ярмарке или по договорённости — они были весьма полезны на случай отключения электричества, когда приходилось сидеть в темноте несколько часиков. К забавно подрагивающему огоньку свечек подпускать товарищей он уже не боялся, и втроём они иногда собирались, чтобы порассказывать страшные или не очень истории и поделиться чем–то очень секретным. Хорошо и уютно. На речке никогда не замолкал звонкий смех и предостережения взрослых. В хорошие дни удавалось плескаться часами, иногда прерываясь на чай из термоса с бутербродами и строительство песочных замков. Иногда Модди шлёпался на полотенце, прикрыв голову панамкой, и умудрялся задремать под тихое хихиканье тётушки, что ласково ерошила его волосы, и бабушки, что отгоняла его непоседливых товарищей от внука. Отгоняла не зря — после сна он стряхивал со спины песочные дорожки, камушки и ракушки, что складывались в разные бледные узоры на загоревшей спине, и совершенно на них злиться не мог. Частенько дедушка водил их на рыбалку. Чаще только Жирафа и Модди — Пугод присоединился к ним многим позже из–за своего возраста, но не сильно был этим расстроен: подолгу сидеть на берегу с удочкой ему казалось скучным, и пару раз он даже проваливался в дрёму, отчего упускал поклёв, но никто его за это не ругал. Разве же можно это Солнце вообще?.. Пожалуй, самыми весёлыми воспоминаниями в жизни Модди навсегда останутся летние деревенские деньки, что он проводил со своими товарищами. Особенно — первый раз, когда Пугода отпустили с ними гулять без присмотра взрослых. — Ну нам же уже десять! — ответственно заявили Модди и Жираф в один голос. — Мы будем осторожны и за ним приглядим! Пятилетний Пугод с довольной улыбкой крепко держал их за руки, гордо шествуя на недавно построенную детскую площадку в центре посёлка. Оглядывал переулки, которыми старшие его вели, с нескрываемым интересом. Задорно хохоча, просил раскачать его качель и покрутить на карусели. Сердце Модди с теплотой трепетало, когда Пугод протянул Жирафу лопатку с просьбой построить вместе замок из песка: — У тебя лучше получается! — заявляет во всеуслышание, явно отсылаясь к их прошлому визиту на речку — конечно же, вместе со взрослыми — когда они втроём строили песчаные крепости, и Модди был самым отстающим, а величественная башня, возведённая Жирафом, поразила их всех. — Я оскорблён, Солнце, как так! — возмутился Модди наигранно, дуя губы. Жираф его нелепое актёрствование раскусил на раз–два, но маленький наивный Пугод едва не снёс старшего с утешительными объятиями, тараторя много оправданий. — Ну–ну, я пошутил. Модди в принципе было немножко даже лень копаться в песке, так что он отступил на ближайшую к песочнице скамейку, пока товарищи сосредоточенно возводили маленький замок, сочиняя целую сказку: о маленьком королевстве, рыцарских похождениях, принце и принцессе, большом дружелюбном драконе — совсем как фиолетовый плюшевый Боря, что тётушка Петунья подарила Модди на шестилетие. Обдумывали, что вокруг дворца обязательно должен быть ров, что в самой высокой башни должна быть смотровая, чтобы выглядывать врагов или… — …или смотреть на звёзды! — возразил Пугод и на секундочку замер, задумавшись. А потом повернулся к скамеечке. — Модди, а почему ты зовёшь меня Солнцем? Модди растерялся, не найдясь с ответом. Конечно, он помнил каждое мгновение того крышесносного осознания, что маленький комочек озарил его жизнь чем–то непривычно ярким, но был не совсем уверен, как это можно сложить в слова. — Хм, я даже не помню, — пытается выдать как можно спокойнее, чтобы не дать дрожи волнительной проскользнуть в голос. — Наверное, ты очень ярко улыбался, и напоминал мне солнышко. — О, это правда, — хихикнул Жираф, — Когда я увидел тебя в первый раз, подумал, что меня ослепило. Мальчик щёки надул, смущённо сопя, и всем своим видом просил говорить с ним серьёзно. Жираф отряхнул ладонь от песка и потрепал его по волосам. — А почему у вас нет прозвищ? — продолжил любопытный почемучка. — Это не честно, вам тоже надо! Модди никогда не думал, что хотел бы иметь прозвище. Иногда бабушка ласково называла его «лучик» или чем-то классическим, вроде «милый», дедуля чаще шутливо кликал «шмелём» или «барашком», особенно по утрам, когда мальчонка был взъерошен до безобразия. Но это не входило в обиход, как то же «Солнце» по отношению к Пугоду. — Не думаю, что хочу, — покачал головой Модди. Ему приятнее было слышать своё имя, и прозвище казалось чем-то лишним. Возможно, это была проклёвывающаяся вредность приближающегося подросткового возраста. Но немного помрачневшее личико их Солнца заставило Жирафа бросить на друга осуждающий взгляд; стратегию резко пришлось менять. — Но, если ты хочешь, можешь придумать мне какое–нибудь. — Мне тоже! — предложил Жираф, радуясь загоревшемуся интересом ребёнку. Пугод начал сосредоточенно лепетать, перебирая множество вариантов, и выглядел неимоверно мило в своей задумчивости. Модди редко считал что–то милым, но задумчивый Пугод навсегда поселился в этой категории — даже с годами мнение не изменилось. — О, я знаю, — прервался твёрдой уверенностью поток бормотаний. — Смотри, Жираф, если я — Солнце, то Модди… И он заёрзал, ожидая, что старший поймает его гениальную мысль и продолжит её вслух. — То значит Модди — наша Луна. Это был жаркий летний день, бьющий зноем даже сквозь панамки, и вода, лежащая в сумке по назиданию тётушки и бабушки, уже, скорее всего, нагрелась. Пот стекал по вискам и от духоты, и от усердной беготни за неугомонным маленьким чудом. Но весь дискомфорт перекрывали уставившиеся на него янтарь и изумруд, буквально пронизывающие ребяческим весельем. Его назвали Луной. Его назвали своим. — А ты, Жираф, — продолжил Пугод вдохновенно, тыкая облепленным песчинками пальчиком в россыпь мелких пятнышек на локте друга, — Ты — Звёздочки. — Наши Звёздочки. — дополнил Модди еле слышно, но Жираф услышал, мгновенно к нему обернувшись с выражением чистого смущения на лице. С годами нелюбовь к витилиго всё ещё его не покидала, однако, для Модди и Пугода что–то важное было в том, чтобы убедить его — им он важен и ценен вне зависимости от пятен на теле, и даже они — неотъемлемая часть его, что они принимают и любят не меньше. Все они друг для друга — тела небесные, неотъемлемые, чуть ярче и тусклее, но важные в равной мере. Признанные друг другом. Своими названные. Эти прозвища клеятся. Не так крепко, как пугодовское, — и всё же иногда звучат. Становятся личными, пока их отношения крепнут с каждым годом сильнее и сильнее. Пугода как–то в город возили по делам тёти Петуньи. И она Модди расскажет много лет спустя о том, как её драгоценный сын всю поездку о них вспоминал. Несколько бесконечно долгих дней, вроде каникул, чтобы чаще друг с другом видеться, и всё же — в этот раз друг без друга. Конечно, тринадцатилетним старшим и без него есть чем заняться, Пугод знает, а ему всего восемь — разве ж им с ним интересно? Они всё дольше засиживаются за своими заданиями, разбирая сложные хитросплетения букв и цифр, иногда уходят гулять с другими товарищами, его в компанию не вписывая. Модди всегда отчего–то придерживался мнения, что его — их — Солнце нужно ото всех оберегать, никому не показывать, оттого только Жирафа с ним по своей воле познакомил. Не знал, что Пугод с возрастом начнёт беспокоиться, что он им не интересен, или прилипчив слишком, а может быть и вовсе ненужный хвост. Но мальчонка унывать никогда не спешил — всегда чувствовал особое к нему отношение. И в тот раз даже небольшую гордость ощутил — а вот, теперь я уезжаю один, скучайте по мне! Правда, и сам заскучал. Всё, что привлекало внимание, непременно хотелось показать и рассказать Модди и Жирафу, вместе оценить, обсудить. Но друзей рядом не было, и приходилось запоминать во всех деталях, чтобы потом завалить историями так, чтобы они и сами словно там побывали. И самым запоминающимся оказался, на удивление, обычный торговый центр. У тётушки Петуньи была небольшая коллекция украшений. Тонкие цепочки с аккуратными подвесками, простенькие колечки и серьги. И она совсем не носила браслеты — только наручные часы. Потому в ювелирном отделе Пугод, не слишком искушённый в вопросах женских украшений, с интересом разглядывал слишком короткие, по его мнению, цепочки. И несколько красивых подвесок к ним. — Это браслеты, милый, — поправила она его мягко, оторвавшись от созерцания ряда кажущихся одинаковыми колец, чтобы перевести внимание на сына, и обхватила пальцами своё запястье. — На руку, сюда. — А это удобно? — Кому как, дорогой. А почему ты спрашиваешь? — Тут подвески к ним, — и указывает аккуратно, чтобы не оставить следов на стекле, — Луна, солнце и звёздочка. Как мы с Модди и Жирафом. Было бы здорово, если бы у нас было что–то к прозвищам. Женщина признается Модди, что уже тогда заподозрила что–то более тесное, личное, безгранично важное в этой необходимости сына иметь доказательство связи со своими друзьями. — Мы посмотрим, что получится, хорошо? — от растерянности пробормотала она, и Пугод кивнул, продолжив разглядывать заинтересовавшие его вещицы. Тогда она даже не задумалась, что могла бы предложить сыну сплести фенечки из верёвочек, добавив к ним более дешёвые подвески, что они нашли бы в магазине рукоделия. И всё же отчего–то даже не колебалась, когда на кассе, в тайне от ребёнка, попросила упаковать заинтересовавшие его украшения вместе с браслетами из кожаного плетения — для подрастающих старшеньких такое было бы солиднее, а Пугоду — удобнее. Когда она вручила сыну коробочки в преддверии праздника, тот с ярчайшей улыбкой подарил ей одни из самых крепких и искренних объятий. Модди запомнил, как Пугод с гордым видом вручал им подарки в тот год. Как они втроём разбирались с застёжками, несколько раз перепутав подвески, но в итоге довольно разглядывали блеск гладких брелков, забавно трепещущих на запястьях. И как они относились к вещицам трепетно, что только по важным поводам надевали и хранили бережно. Как доказательство связи, важное напоминание друг о друге. Пугод иногда этот браслет носил как оберег. Талисман на удачу. Он никогда не был суеверным, в приметы не верил, считая их глупостью, но к браслету относился по–особенному. Говорил, мол, это словно их с Жирафом присутствие рядом — успокаивает, придаёт сил, уверенности. Жирафа это умиляло, и он сам Пугоду перед школьными олимпиадами напоминал украшение надеть. В одну из таких оно порвалось. Модди запомнил тот день самоуправления: Жираф болел, сам он сидел в качестве учителя на алгебре у семиклассников, когда внезапно в дверь заколотили суматошно. Мелкий пятиклассник ворвался в кабинет напуганным ураганом, крича его имя, зовя на помощь, и Модди уже тогда почувствовал тревогу. Суматоха в коридорах совершенно не была похожа на обычные перемены, в атмосфере витали испуг и паника. Какая–то девушка кричала противным визгливым голосом, находясь в центре круга учеников, пока её пытались оттащить. Драка. Модди сквозь ботинок ощутил, что наступил на что–то. На браслет. Кожаный шнурок с подвеской–солнышком. Он лично оторвал бешеную стерву от лежащего на полу Пугода, что калачиком свернулся, пытаясь спрятаться от её длинных ногтей и сильных ударов, и оттолкнул её к противоположной стене. Мегера выглядела на год младше самого Модди — и он узнал чуть позже, что она действительно была девятиклассницей. Пугод же только начал пятый — силы неравные с самого начала. — Дисциплинарным высказыванием не отделаешься, — и он метнул взгляд в сторону ребят, кто драку записывал на видео: слишком хиленькие, чтобы полезть девчонку оттаскивать, и Модди был даже благодарен, что они всё задокументировали, хотя обычно такое поведение осуждал. — А ты не в своё дело не лезь! — закричала она, всё ещё удерживаемая кем–то из подоспевших старшеклассников. — Пусть этот сын шлюхи не выпендривается, и тогда– Договорить она не успела, огорошенная внезапной пощёчиной, что её с ног сбила. Вот так Модди оказался в кабинете директора за драку впервые за десять лет учёбы. Тётушка Петунья прошла в кабинет взволнованная и напуганная, и Модди даже стало совестно, что она здесь оказалась не только как мать пострадавшего Пугода, но и как представитель его бабушки. Девятиклассница с распухшей щекой верещала в такт со своей такой же безумной мамашей о том, что Модди не имел права поднимать на неё руку, совершенно игнорируя и факт избиения Пугода, и её отвратительные слова. Сотрудник полиции, присутствующий в комнате и просящий тишины, нисколько их не смущал. — Ты напала на моего друга из–за результатов олимпиады и оскорбила мою мать, прекращай этот спектакль. — бросил Модди ей в мгновение затишья, что заставило истеричку разразиться новой тирадой. Модди с каменным лицом заткнул ухо и уловил краем глаза удивлённый взгляд Петуньи. Маленькая стерва и её мать были новенькими в городке, и им определённо не пошло на пользу причинение вреда сыну одной из самых уважаемых в посёлке женщин. Ах, и её оскорбление, конечно же. Немногим позже они уехали восвояси, долго перед этим пытаясь добиться «справедливости». Петунья заговорила с ним, пока они направлялись в медкабинет к Пугоду. — Ты назвал меня мамой, — начала она несмело, и Модди ответил ей с абсолютной уверенностью: — Не обещаю делать это часто, но, если ты не возражаешь, то я хотел бы тебя ей считать. На лице женщины появилась лёгкая улыбка, в которой отчётливо читалась благодарность. Модди взгляд отвёл, немного смущённый, но был рад, что его не осадили. По какой–то причине Пугод переживал больше о порванном браслете, чем о боли и щиплющих царапинах. Жираф, закашливаясь в трубку, севшим голосом обещал надрать зад любому, кто их Солнце тронет, и это грело душу: его рвение разделяли сполна. Друг позже, завидев выпендрёжницу на улице, фыркнул ей в лицо насмешливо, оглядывая припухшую щёку, что Модди был с ней слишком мягок. Сбережения свои сложили, чтобы через тётушку Петунью купить новый браслет для поникшего Пугода, чем тот был до слёз тронут. Ещё больше слёз было, когда Модди и Жираф разъехались по университетам. Их Солнце едва не угрозами выбивал обещание ему писать, звонить, не забывать ни за что, их браслеты не порвать, хотя подвески уже потрепало немного, и те скорее лежали на рабочих столах как важное сокровище. С его лица в четыре руки солёные дорожки стирали с искренними обещаниями, улыбаясь на прощание, но дыра в груди зияла огромная. День стоял летний, знойный, словно тот, когда они прозвища друг другу дали. Хотелось бы на речку, нырнуть с головой, обрызгать друг друга холодной водой. Самое время суетиться у ульев, проверить грядки редиски. Зарыться в лесу под широкими кронами деревьев в поисках грибов и диких ягод. Прикорнуть на подоконнике в обнимку с новой книгой, пока с той стороны не постучат в две руки, сверкая ехидными янтарными и изумрудными глазами. Но вместо этого все на вокзале, всучили Модди контейнеры с едой в дорогу, завалили напутствиями и объятиями, и приходилось принимать в голове новый уклад. За окном вагона — взгляд Жирафа понимающий: его поезд через два дня, самому так же стоять, то же чувствовать. Пугод смотрел глазами мокрыми, в руках пятнистых крутился беспокойно. И Модди им улыбнулся несмело, утешающе, одними губами говоря всё то, что обещал последние недели: «я позвоню, я напишу, я приеду, я не забуду». И они кивали ему в ответ, шмыгая. Разлука оказалась тяжёлой. Модди уверен, что молча плакал весь первый день в поезде. Слушать их голоса по телефону было не то. Помехи перекрывали яркие нотки Пугода, хрипотцу Жирафа. Модди любил подшучивать над ними от малейших изменений в интонациях, но распознавать их сквозь связь было трудновато, приходилось учиться. Так же упорно учиться, как и физике, математике и прочим дисциплинам. Жираф много хихикал, рассказывая об учёбе на архитектора, немного жалуясь придирчивости преподавателей по черчению, без устали трещал о тонне внеучебных активностей, где успел поучаствовать, отправлял им множество фотографий с выставок, куда его приглашали одногруппники. Жизнь из него ключом била; друг определённо попал в нужное место. А потом Жираф сообщил, что у него появилась девушка. И Модди впал в ступор. — Меня иногда пугает, что он с ней о нас забудет, — прошептал ему доверительно Пугод, когда Модди приехал на каникулы домой, а младший — уже старше, выше, шире в плечах, шестнадцать, как–никак, — пригласил к нему на ночёвку. Они сидели тесно–тесно друг к другу, делясь переживаниями, и Пугод вдруг сказал это, словно мысли самого Модди озвучил. Оставалось только взъерошить русые пряди с меланхоличным смешком. — Я тоже. Но пока у нас нет причин быть в этом уверенными. В университете было по–странному необычно. И дело было не в большей свободе, не в другом укладе жизни, а в том, что Модди словно регрессировал, возвращаясь к своему состоянию до переезда к бабушке и дедушке. Словно он снова был в родительской квартире, где матушка плакала от его недуга, где отец пил беспробудно, срываясь на крик, едва сына завидев. Все эмоции и чувства снова его покинули. Возвращались лишь когда звонок со знакомыми именами на экране начинался. И когда Жираф расстроенно рассказал о расставании, а в душе словно узел развязался, Модди понял, в чём была причина. Причина странного ощущения от долгой разлуки, от чужого внимания к другим людям, причина собственных реакций. Ревность. Тоска. Когда поступал Пугод, это только подтвердилось. Горящие предвкушением глаза уже не мальчонки — восемнадцатилетнего юноши — Модди заворожили откровенно. Элегантность Жирафа притягивала, заставляла трепетать. Что–то было непривычное, что их коленки не были сбиты в кровь, что круглые детские лица вдруг стали вытянутыми и выразительными. Голоса, украшенные бархатистыми нотками, щекотали уши интересными разговорами под покровом ночи, и душа дрожала так же, как пламя дедушкиной свечи от лёгкого дуновения. И всё это сложилось в чарующую картину. Сложилось в созвездие в его душе, ведь оба они — звёзды. И лишь Модди спутник. Но если их — то он готов, согласен. На всё, что угодно, согласен. Даже о вихре в груди молчать и его прятать под обычной маской безэмоциональности. У него получалось. За три с половиной года ему удалось устроиться на работу в хорошую лабораторию; неделю отпуска он тратил на то, чтобы пораньше вернуться домой на новогодние праздники пораньше, остальные три — на помощь в огороде и на пасеке. Дедушка рядом с ним светился нескрываемой гордостью, едва встречая по дороге знакомых, которым хвалился достижениями внука. Жираф, получивший должность архитектора в перспективной фирме, частенько к нему приезжал на выходные, чтобы оплатить им обед в ресторане, и их разговоры зажигали в Модди искорки. Искорки звёзд. Жираф также навещал их маленького программиста–Пугода, иногда подкидывая ему денег на жизнь. Младший хохотал, что он как будто бы стал содержанкой у двух мужчин, и Модди с абсолютно серьёзным лицом по видеосвязи говорил ему «так и есть», что веселило парня ещё больше. И его улыбка всё ещё веяла теплом. Солнечным светом. Модди казалось, словно он мог бы с этим жить. Тихо наслаждаться счастьем от общения с ними, их смехом, сияющими глазами, безграничным их друг к другу доверием. Любовью к ним. Но письмо с приглашением на двухлетнюю работу за границей почву из–под ног выбило. Словно он вновь вернулся в те времена, когда был восемнадцатилетним выпускником на перроне, уезжающим от своих звёзд далеко–далеко, словно жить без них ему только предстояло научиться. Словно в груди вновь разверзлась огромная дыра, затягивающая в пучину страха. Крайний срок принятия решения — январь. У Модди сложился огромный список «за» и «против». Модди двадцать шесть — в конце зимы стукнет двадцать семь — и на его плечах забота о бабушке и дедушке — никто не знает даты «того самого» момента, и было бы просто до отвратительного страшно застрять в тысячах километрах от дома, пока родные люди находились бы на смертном одре. Оставлять всё на плечи тётушки Петуньи и без того было совестно, хоть и выходило иногда вырвать лишние пару дней, чтобы вырваться ненадолго, едва только появлялись подозрения о чужом недуге или возникала необходимость в помощи по хозяйству. Конечно же, названная матушка Модди журила неоднократно за его суетливость, ведь он старался в меру своих возможностей как заботиться о семье, так и строить собственную жизнь, и никто его за это не винил. Пугод, сессии свои сдающий досрочно каждый раз с автоматами, дома значительный отрезок времени проводил, тоже помогая, чем мог, и Жираф, заглядывающий ко всё так же суетящимся родителям в посёлок, значительную часть времени проводил в доме, где его чуть меньше двадцати лет назад приняли как члена семьи. Собственная жизнь — второй пункт. Его Созвездие. Пугод и Жираф с ним поехать не смогли бы. Модди задумался, глядя в окно на ночное небо, что два года — большой срок. Его суетливые Звёзды найдут себе тихую гавань. Его сияющее Солнце облагородит собственную Солнечную систему. Он один останется хлюпать рядышком одинокими приливами эмоций в их присутствии, отливами закрываясь в обычные серые дни. Теперь у витрин ювелирного магазина стоял он сам, благодаря собственные особенности: фокус внимания на родных людях помогал запоминать, среди прочего, каждый миллиметр их тел, доступный ему, и подобрать кольца по размеру ничего не стоило. Трясясь в вагоне поезда, Модди готов был истерически смеяться: в карманах его чемодана была спрятана неимоверно важная коробочка, что его жизнь перевернёт вот–вот. Осталось лишь надеяться, что в лучшую сторону. Дома его встречают с тёплыми объятиями — в этот раз он прибыл в самое утро тридцать первого декабря из–за навалившейся тонны внеплановой работы и абсолютного отсутствия билетов на пораньше. В кухне уже работа кипела вовсю: бурлили в кастрюлях овощи и яйца на салаты, стучали о разделочные доски заточенные дедулей ножи, на экране старенького телевизора, что в цитадель кулинарии перенесли, когда Модди им новый в гостиную приобрёл, мелькали новогодние шоу с миксом из классических новогодних песен и «хитов» прошедшего года. Только его Созвездия не было видно. Тётушка Петунья его кудри ласково взъерошила, улыбаясь, что морщинки в уголках глаз собрались, и на задворках где–то возникла забавная мысль: таким ли лицо Пугода будет по прошествии лет? Модди проводили в комнату, чтобы отдохнуть с дороги, но у Модди в кармане чемодана всё ещё сердце стучало, в папке с документами — письмо, подвесившее в пустоте, и вместо отдыха он погрузился с родными в новогоднюю суматоху, заводя сложный разговор как бы между делом. Так каждый раз было проще: и при признаниях в двойках, и при выборе высшего учебного заведения, и теперь. Отчего–то признавать, что его действительно заинтересовало перспективное предложение, неловко. Будто бы он предавал этим родных людей, бросал их на произвол судьбы. Но с каждым произнесённым словом с души падал очередной маленький камушек, и к концу рассказа на его трясущихся ладонях лежали заботливые руки. В глазах бабушки и дедушки отчётливо читалась смесь гордости за него и небольшого волнения, возможно тоски — он видел такое, когда уезжал учиться в большой город, каждый раз, когда покидал дом. Тётушкин взгляд виден не был — она обняла его, уткнувшись носом в кудрявую макушку, отчего Модди вновь почувствовал себя пятилетним ребёнком, жавшимся к ней в объятия февральским вечером у камина. — Мы гордимся тобой, Модди, — прошептала она. — Ты обязательно справишься. — Не стоит думать о нас, как о немощных стариках, — хохотнул дедуля, похлопывая его по плечу. — Лети покорять мир, маленький шмель, а мы станем твоим ульем, куда ты сможешь вернуться, когда устанешь. — Два года — не так много. — подхватила бабуля. — Мы уж дождёмся, можешь не переживать. То, как дедушка назвал его шмелём, было очень показательно. У шмелей нет ульев, как и у Модди не было дома, когда его пнули к ним, маленького и потерянного. И бабушка с дедушкой, пусть он здесь оказался «залётом», как заботливые пчёлы, приняли его в своём уютном домике–улье. Модди подумал, что если бы не его трудности в выражении эмоций, то он бы расплакался, как ребёнок, как никогда в детстве не делал. Годы делали его чувствительнее, определённо, и он был рад, что мог отразить на своём лице хотя бы толику признательности, что испытывал к ним. — Спасибо, — только и смог выдать он, улыбаясь одними только уголками накатившему уюту. — Спасибо, мам, бабушка, дедушка. — То, о чём тебе действительно стоит побеспокоиться, — хитро вдруг прищурился дедушка, переглядываясь с женщинами. Модди нахмурился вопросительно, пытаясь уловить ход его мыслей. — Это твои шебутные товарищи. — Как долго ты ещё собирался молчать о своих чувствах, дорогой? — пожурили они его шутливо, и Модди очень старательно делал вид, что абсолютно не понимал, о чём они, но безмерно вдруг стал счастлив, что семья его совершенно не осудила и даже поддержала. Благословение было получено. Вернувшиеся с пакетами Пугод и Жираф налетели на него с приветственными объятиями, едва завидев. Модди вдруг вспомнил яркий маленький ураганчик, каким крошечный Пугод был когда–то, встречающий поначалу только его, а затем и Жирафа, радостными визгами и широчайшей улыбкой. Тёплое воспоминание заставило прижать их сильнее. — Так, детишки, — раздался вдруг голос тётушки, и Жираф хохотнул, удерживая за зубами желание поправить её, что не детишки они уже никакие, — Сбегайте–ка к нам с Пугодом, принесите холодец. — Ты же хотела попозже, — непонимающе тянет Пугод, — Мы могли бы и сразу его из дома взять. Но женщина только втихую Модди подмигнула, намекая: шанс дан, действуй. Модди и решил действовать. Едва порог переступили, он сбросил ботинки друг о дружку и пригласил своё Созвездие в гостиную. Коробочка в кармане худи обжигала пальцы. Ковёр в гостиной стараниями тётушки остался таким же мягким, каким был годы назад. Они однажды втроём хихикали, что на самом деле она покупает новые раз в какое–то время. Сейчас этот ковёр должен был стать свидетелем очень трепетного момента. Они уселись напротив Модди — плечом к плечу, и их колени стукались друг о дружку. Тесно и уютно, но у Модди — ком в горле, и липкий страх, потому что всё вот–вот изменится, и остаётся только гадать, как. В глазах напротив: лёгкая взволнованность и интерес. Нетерпение. Глубокий вдох. — Скорее всего я уеду за границу на пару лет. Любимые лица вытянулись в удивлении и недоверии. Пугод с Жирафом переглянулись испуганно и ухватились за ладони Модди, заваливая тонной вопросов: — На сколько точно? — Куда конкретно? — Тебе точно нужно ехать? — Что значит «скорее всего»? — Как давно ты об этом знаешь? — Тише–тише. — Модди даже потерялся немного под их напором. Парни перед ним насупились, но замолчали, позволяя ему продолжить. — На два года по работе и после новогодних праздников мне нужно дать ответ. Скорее всего я соглашусь: бабушка и дедушка сказали, что справятся без меня. — Но ты же будешь приезжать в отпуск или на праздники? — осторожно уточнил Пугод. Модди головой покачал. — Там довольно кропотливый проект. Вряд ли получится. И недолгую тишину прервал, едва она успела натянуться напряжением. — Два года — много. За это время много чего может случиться. — начал он чуть ли не издалека. — Поэтому я хотел уточнить кое–что… Он поднял на них глаза несмело, не решаясь задать самый важный в своей жизни вопрос. Но взгляды выжидающие, ласковые поглаживания на коленях ему помогли с духом собраться, и Модди выпалил на выдохе, глядя им прямо в глаза: — Вы будете меня ждать? Перед ним непонимание вперемешку с надеждой — и Модди достал из кармана коробку, протягивая им. У Жирафа руки начали дрожать, когда он потянулся к бархатистой обивке. — Это то, о чём я думаю? — произнёс он хрипло, едва выдавливая из себя слова. — Я не знаю, о чём ты думаешь, — фыркнул Модди в ответ, отводя взгляд. Господи, он взрослый мужчина, отчего же так мнётся и нервничает, словно стереотипный подросток с потными от нервов ладонями? Всхлип Пугода, спрятавшего лицо в ладонях, их обоих неимоверно напугал. — Ты любишь нас? — спросил он, не отрывая рук. — Нас обоих? Любишь? — Люблю. Жираф и сам не сдержал дрожащий выдох, чувствуя собирающиеся слёзы. — Я думал, что был для вас обузой все эти годы, — признался вдруг Пугод, мешая всхлипы с хихиканьем облегчённым. — Я же буквально мелочь, которая за вами хвостиком увязалась. — Ты чего! — вскрикнул ему Жираф, притягивая за щёки к себе, гладя пальцами виски мягко, — Ты же наше Солнце, как бы ты мог. Это же я, наоборот, как третье колесо. Вы же вдвоём с пугодовских пелёнок… — Ни слова о моих пелёнках, прошу. Модди хохотнул, чувствуя, как облегчение встало комом в горле. — Вы вдвоём стали моим светом. — прошептал, и даже так голос предательски задрожал. — Моим счастьем. И я бы пожалел очень, если бы за эти два года вы всё же… — Ни за что. Кольца подошли идеально: Пугод улыбался, гладя фигурку солнца из золочёного серебра на своём пальце, а Жираф заворожённо разглядывал три маленькие эмалированные звёздочки. В две руки они, трогательно переглядываясь, на Модди его украшение надели — с аккуратным серебряным полумесяцем. Разные совсем, со своими особенностями, но связывающие их между собой, как переплетённые пальцы и уютные объятия. И вблизи, и на дистанции. В лаборатории украшения мешались, поэтому Модди своё кольцо хранил трепетно в маленькой коробочке, надевая, едва рабочий день заканчивался. Коллеги хихикали над ним, и для Модди это стало небольшой практикой языка, хоть и делиться своим Созвездием он не планировал совершенно. Пугод после успешной, пусть и безумно нервной, защиты диплома к Жирафу переехал, и слушать их тёплые истории о совместной жизни было для Модди неимоверно приятно. Конечно, Пугод ругался за собираемый Жирафом бар, за разбросанные носки, а сам старший бурчал о чужом ужасном трудоголизме, хоть и приправленном режимом и здоровым образом жизни. Модди было боязно даже представить, как бы они реагировали на его периодический беспорядок от недостатка времени и мотивации для уборки, на ужасный рацион питания по той же причине. Жираф хвастался частенько пугодовскими кулинарными успехами; младший и до того готовил весьма неплохо, но количество похвалы возросло, и это интриговало безумно. После особенно тяжёлых дней ужасно хотелось отведать еды Пугода, распить на двоих с Жирафом немного местного пива, и уснуть в тёплых объятиях. И его мысли словно услышали. Звонок телефонный врасплох застиг: по времени дома глубокая ночь уже, а на дисплее одно из родных имён светится. И их радостные голоса хохочут ему в трубку: — Продиктуй нам адрес, куда такси вызывать! И вечер действительно прошёл за недовольным бубнежом по поводу ужасного бардака — хоть Модди и пытался убраться, пока такси собирало пробки по вечернему мегаполису, — и пустоте в холодильнике. Пришлось втроём топать до ближайшего магазина, чтобы закупиться по полной под руководством Пугода, а потом тащить тяжёлые пакеты обратно. Втроём в кухоньке небольшой служебной квартиры столпились, стараясь выдать совместными усилиями первый совместный, как партнёров, ужин. И рагу вышло действительно восхитительным. Спать пришлось в тесноте: даже разложенный диван вмещал их троих с трудом, и его высокие парни наутро жаловались на боль в спинах. Модди им массаж делал беспрекословно, потому что сам спал спокойно, окружённый теплом и любовью. Эта неделя их визита для него стала большим мотиватором постараться, чтобы вернуться поскорее. Модди хмыкает с улыбкой едва слышной, разглядывая парящие за окном снежинки. На плите кипит картошка на оливье, по телевизору вновь попурри из новогодних песен, а на душе — спокойствие. Немного странно встречать Новый год в доме бабушки и дедушки, когда их самих с ними больше нет, но он держится стойко. Петунья отвлекает его от размышлений, взъерошив непослушные кудри. — Седеть начинаешь. — хихикает она, перебирая кольца меж пальцами. — Не рановато, в тридцать два–то? — Пугод уже насмеялся вдоволь. — вздыхает Модди, перехватывая морщинистую ладонь. Матушка и сама уже на пороге возраста его бабули, когда Модди в их доме появился, и это заставляет ужаснуться летящему времени. — Естественно, он среди вас самый молодой. — улыбается она. — А ты отлыниваешь от работы, вернись к огурцам. Стук ножей о разделочные доски возобновляется. Огурцы крошатся неидеальными кубиками в большую миску. — Подумать только, — вздыхает вдруг женщина, крутя варёные яйца в руках. — Казалось бы, ты только недавно Пугода на руки взял, Жирафа знакомиться привёл, а теперь вы мужья. Её склонность к ностальгии даже веселит немного. Дверь входная хлопает громко, впуская жалующихся на холод мужчин с пакетами. Жираф с Пугодом поочерёдно Модди в щёки целуют, обжигая холодными пальцами кожу намеренно, и продукты купленные перебирают. На снегопад жалуются ужасный. Модди мог бы пожаловаться тоже. Он с первым снегом родной матери лишился. Но вместо этого новый дом здесь обрёл. Дом и семью, которым захотел и смог доверить свои эмоции и чувства.